Mad brother — Good brother.

В квартире впервые за долгое время приятно пахнет. Пахнет свежим кофе и человеческим присутствием. Тут пахнет элементарным домом, где не холодно и не страшно, даже когда за окном бушует стихия, а на этаж ниже, возможно, происходит какая-то бесовщина. Он впервые за долгое время открывает сонные глаза, растирая их теплыми ладошками, и замечает, что в кухне горит свет, хотя вчера он его выключал. Он впервые за долгое время слышит хриплое: «Доброе утро», сказанное ему не телевизором. Может показаться глупостью, но в этом киселе событий самое простое утро в компании кого-то настоящего и верного — сказка. Пака с головой накрывает чувством ностальгии. Перед глазами обрезками проносятся тысячи кадров тех самых беззаботных дней, когда он много смеялся и мечтал о том, как весело будет жить в большом городе. Запах кофе напоминал ему кофеварку в общежитии, где все жили в одной комнате, все дружно ржали над глупыми событиями, все имели что-то общее, но одновременно таили друг от друга многое. Свет с кухни напоминает мать, которая без устали работала, чтобы быть самой лучшей матерью одиночкой. Такой она и была. Правда, с хорошими людьми расправляются быстрее всего, и в тот день она не знала о том, что больше не проснется. Бьющий по окнам дождь напомнил ему день, когда их с Чонгуком братская дружба, надежность и любовь разломались с треском от одной лишь оплошности, а потом ещё из-за одной, ещё и ещё… И так, пока не наступил момент, когда ломать было нечего. Но длинные пальцы, неожиданно проскользнувшие в копну густых волос, вытягивают из прострации, и растерянный Пак поднимает голову, зацикливаясь на сидящим перед ним Юнги. Почему-то он кажется нереальным, и оттого Чимин тянет к нему руку, лишь бы убедиться в том, что он правда сидит рядом. Когда аккуратная ладонь-таки касается молочной щеки, Пак расслабленно выдыхает и счастливо улыбается, укладывая голову где-то на изгибе его плеча. — Мило, — вяло протягивает низкий голос над ухом. На это Пак лишь неразборчиво мыкает и, не имея желания подниматься, трет носом о голую шею, затем безгласно тянет сонное: «чего?» и чувствует, как вторая большая ладонь аккуратно разглаживает правое ухо. — Мило спишь, говорю… — поясняет Юнги, немного наклоняя голову вбок и изо всех сил желающий взглянуть в лицо человека, по которому он так скучал. Нет, Чимина он видел часто. Но настоящего Чимина не видел год, а то и больше. Вся его одомашненость, привязанность и внеземная забавность были высушены изнуряющей работой, чередой траурных дней и сотней и одной мелкой проблемой. На его «мило» Пак одобряюще фыркает и с нежной улыбкой на губах поднимает чугунную голову, а потом в своем стиле изрекает: — Дрочить на спящих не хорошо-о-о. У Юна сразу глаза как у ребенка, которого застали за какой-нибудь шалостью, а он сам вдруг сутулится и словно обижается, пока Чимин не застегивает растегнутую ширинку с веселым хохотом. Наблюдать за растерянным Юнги в сотни раз круче, чем за каким-нибудь там милым Чимином. — Шучу я. Шучу, — маленькая, будто женская, ладонь ласково шлепает по щеке, а потом Пак вдруг свешивает босые ножки с дивана и отлепляет от себя фыркающего Юнги, который не любит, когда с ним так шутят. — Сколько времени? — деловым тоном спрашивает Чимин, подкидывающий в воздух полупрозрачную белую рубашку и ловко натягивающий её на тело. — Ты уже успел достаточно пропустить… — ехидно говорит Юнги не меняющий позиции на диване, — около двух часов дня. Пак довольно живо поворачивается и с огромнейшим недоумением в глубоких глазах смотрит на Юнги. Хочется сказать: «Шутишь?..», но он вдруг глядит на часы, которые виднеются в проеме дверей, и правда понимает, что уже два часа дня. — Ты правда не мог разбудить меня раньше?! — рявкает Чимин, теперь уже с раздраженностью застегивающий пуговицы и бурчящий от того, что они, гадины, не застёгиваются. — Я же сказал, что ты о-о-очень мило спал, — кажется, Юнги до боли в животе нравится вот так вот измываться над Чимином. — У меня было… Столько планов, — с досадой выдыхает Пак. — Тэхён входит в твои планы? — ни то злостно, ни то грустно, ни то завидно интересуется Юнги. Он поправляет смятую футболку на своем довольно худощавом теле, и Чимин чувствует, как в его затылок врезается внимательный взгляд. — Тэхен?.. — заторможенно спрашивает Чимин, — ты опять воспоминаниям придаешься? Я не видел его лет пять, наверное… С тех пор. Честно говоря, я думал, что он умер от передоза или чего-то такого, — Пак пытается отогнать муху воспоминаний, жужжащую у его уха, и натягивает на пояс бренчащий ремень. — Не видел… А вот он увидеть тебя явно хотел, — утверждает Юнги, поднимающий свою легкую тушу с потерявшего цвет дивана. Его шаги по полу будто не слышны. Он похож на привидение, вышедшее из чиминовой черепушки. Он помнит Юнги, когда ему было немного за пятнадцать. Он был таким же легким, таким же бледным и таким же растрепанным. Юнги волочит за собой тяжелый воз их общего прошлого, которое вот-вот притянет за собой ещё большую телегу будущего. Его руки ложатся на талию, и почему-то становится беспокойно, ведь пилящий взгляд никуда не убрался, а наоборот, приблизился. — Если бы ты знал, как он нахально улыбался, весь из себя брутальный большой мальчик с кучей татух… А потом очень расстроился, когда я сказал, что ты отсутствуешь. Конечно, я не разбудил тебя, потому что этого человека я всем спинным мозгом ненавижу, — слова от чистого сердца — лучшие слова. В них нет какой-то инотанции. Они практически не слышны. Слова — отголосок скверных чувств, которые еще висят в душе Юнги спелыми грушами. Юнги из тех людей, которые могут простить, но забыть никогда не смогут. Хотя Ким Тэхен явно не входит в список тех людей, кого Мин смог бы простить. Чимин кусает свои мягкие губы, на которых остается солоноватый привкус горечи за человека рядом. Так плохо, когда ты рядом и не можешь помочь. Чимин только слегка проворачивает свою голову на Юнги и смотрит как-то болезненно. — Уверен, что это был Тэхен? Может, ты зря беспокоишься, — как бы глупо это не звучало, но Чимин до последнего надеется, что Юнги всё померещилось. — Его рожу я точно узнаю. Как бы сильно он не подрос и как сильно не изуродовал бы себя, — когда человек тебе ненавистен, ты видишь в нем урода, не более. В Тэхене Юнги видел монстра в человеческой шкуре, причиной служило то, что эта скотина единожды чуть не убила его и, честно говоря, одного раза вполне достаточно, чтобы убить веру в этого человека. — Успокойся, — Пак мягко касается холодных рук на своей талии и пытается втиснуть свои пальцы меж длинных пальцев Юнги, — в конце-концов… Моя квартира под постоянным наблюдением этих полицейских шавок, а Тэхен, может, и та еще заноза, но не столь глупая, чтобы лезть в пекло. — Вчера ты с ним встречался, не так ли? Неужели не узнал? — спрашивает Юн нейтральным тоном. — Откуда ты знаешь, где я был вчера? — ведет бровью Чимин. — Я же сказал, что он был очень растроен. Он сказал, что вчера ты заходил и что-то взял, и что-то там еще. Прости, я не слушал, потому что его наигранный тон меня раздражает. Единственным местом, куда Чимин заходил вчера, была квартира на пару этажей ниже, стены в которой пахнут краской. Если тем самым человеком, который так отпечатался в памяти, был Ким Тэхен, то понятно, по какой причине Чимин вчера задал такой глупый вопрос и вел себя как дебил. — Он хотел, чтобы ты встретился с ним. Но ты знаешь, что я не советовал бы. — А ты знаешь, что я должен. Лучше бы спрятаться или убежать, но, кажется, что единственное направление, в котором Чимин может бежать, — пекло. Даже сейчас ползущие по рукам табуны мурашек не останавливают его ног, и он медленно движется вперед по пустому коридору, где каждый скрип заставляет напрячься. Свет тусклых лампочек постоянно моргает, кидая меткие отблески в сторону заветной квартиры, чей дверной звонок продавливается чиминовым пальцем уже через пару шагов. Дверь открывается практически тут же, словно его тут ждали. Только вот Чимин этой встречи никак не ждал. Тихое «привет» со стороны Чимина звучит нелепо на фоне их общего молчания. Кажется, будто Тэхен ждал момента, когда Чимин проронит первое слово, тогда получится, что он сам проявил желание говорить. Ким просто приторно улыбается, слегка отступает от порога и приглашает Пака в квартиру. Чимин делает шаг и вдруг слышит, что дверь позади закрывается, а Тэхен с каким-то торжеством смотрит на Чимина, как на достигнутую цель. Правда Чимин отдаваться в чьи-то руки не намерен, потому его карие глаза смотрят на Кима немного выжидающе. — Ты чего-то хотел? — начинает Чимин, не движущийся с места и трущий пальцами в большом кармане бордовой толстовки, из-под которой неопрятно лезет белая футболка. — О, — Ким будто опомнился, — просто посмотреть на тебя еще раз, — для Чимина это звучит несколько вызывающе и резко, а для Тэхена, кажется, вполне нормально. Под его выцветающими губами оголяется ряд зубов, и он расцветает в мозолящей глаз улыбке. — Тогда я пойду, — Чимин с легким отвращением в сморщеных бровях, отшагивает к двери и собирается легко надавить на ручку, но вдруг разворачивается и постепенно наростающим тоном добавляет: — Ты же знал, что Юнги приедет, да? — он высовывает потные руки из плотного кармана и облокачивается о стену, с которой на него смотрит десяток чужих глаз. На красной стенке в хаотичном порядке раскиданы забавные рисунки, но пугающие. Люди и непонятные звери выкручиваются на картинках так, словно позвоночники у них вовсе отсутствуют, и Чимину становится тошно от того, как живо и пристально они смотрят на него со стен, будто срисованы с живых. — Скорее да, чем нет, — эта его таинственность, больше походящая на нахальность, стоит в глазу Чимина огромным бревном, и Тэхен начинает опускаться в его глазах до уровня подколодной змеи. — Ты все еще пытаешься запустить свои ручонки в его жизнь? Следишь? — с некой осторожностью задается вопросом Пак. Как-никак, а страх в нем всё-таки легко играет и напоминает о том, что подход тут нужен самый аккуратный. Удивительно, но в ответ он слышит только пронзительный смех. Такой противный и чересчур громкий хохот хрипловатого голоса, который ломается, когда тот выдает: — Мысли шире, Чимин-а! Неужели я правда так похож на идиота? — Чимин бы сказал, что похож, да вот язык не повернется, — это не я бегаю за ним, а он бегает за тобой! Из этого следовало сделать вывод, что даже будь то конец света Ромео-Юнги прилетит к своей недалекой Джульетте! Чимин, ты журналист! Я слышал, что они — те еще хитрюги, но ты такой простак… И это так заманчиво, — зато Тэхен своего языка совсем не стесняется. Он когда-нибудь огребёт за это, но то случится не сейчас, ведь в руках Чимина сил так мало, что иногда даже ложку ко рту подносить лень, что уж говорить о том, чтобы заехать кому-нибудь по морде. Однажды Тэхен уже отхватывал по лицу. От человека, который существенно превосходил и его, и уж тем более Чимина, по силе, мозгам и, наверное, по душевной боли. *** Flashback. Их жизнь походила на мясорубку, но почему-то в ней было до одури весело и свободно. Они дышали полной грудью, давясь повисшим в воздухе запахом табачного дыма. Они шли куда-то без особой цели, просто, чтобы не возвращаться домой, потому что возвращаться либо не хотелось, либо возвращаться было не к кому. Они были мелкие и глупые, но видели больше некоторых взрослых. Их личности, как слоеный пирог, были такими разными, но вместе создавали незабываемый вкус. Сегодня они шли по мокрой улице. Улицы тут всегда мокрые, потому что в этих районах частенько моросит дождь, а жара тут настолько редка, что дети забывают о том, что такое идеальный солнечный загар. Единственным «но» в привычном пейзаже обшарпанных домов было то, что практически каждая дверь имела при себе ярко-горящий фонарик оранжевого или красного цвета. Они болтались в окнах, в дверях, на витринах магазинов и стояли на асфальте. К ним тянулись детские ручонки, которые никак нельзя было назвать детскими. Уж слишком сильно на них выделялись вздутые от перенапряжения вены. По улице их шло пятеро. Трое из них шли тихо-мирно, а двое совали носы куда попало и с тупыми шутками лезли к разноцветным «маячкам». Один из них выглядел так, будто не спал неделю и волочил ноги по асфальту так тихо, что казался призраком. Потому что это был Мин Юнги, который смотрел на всё с неким безразличием. Второй с неподдельным интересом наблюдает за тем, как игрушечный поезд катает по кругу сладкие конфеты. Жаль, что съесть их нельзя, потому что они искусственные и стоят за толстым стеклом. Это Ким Сокджин, который всегда ходит неслышно, но орет пуще павлина и ест за двоих. Большое количество еды не делает его толстым, он все равно думает, что прекрасен. Третий постоянно мерзнет в неплотной куртке и глядит на своих друзей из-под нестриженой пышной челки, боясь показать им, что в его глазах легко блестит испанский стыд*. То был Пак Чимин, у которого в голове никогда не укладывалось, как его друзья могут вести себя так открыто, и почему они совсем не боятся, что взрослые их обругают? Он все еще не понимает, как вписался в эту компанию. Четвертого чужое мнение не колышет, потому что его вообще почти никто и ничто не колышет, потому что Ким Тэхён слишком Ким Тэхён, чтобы стесняться мелочей. Любой, кто знает Тэхёна, скажет, что он ебанулся, но присутствующих тут его ебанутость не колышет, им кажется, что она его дополняет. А пятый совсем не пятый на самом-то деле. Он тут один. Он двигает ногами в неизвестном направлении и отдаленно слышит, как где-то за спиной чей-то писклявый голос ругает кого-то, кто отзывается еще писклявее. Его ноги идут, но душой он стоит на месте. Он боится взглянуть миру в глаза и живет в своем собственном, который каждый день поддается атакам мира реального. Он — Чонгук, и его крыша не просто едет, она спрыгивает с него резвым кроликом. Кстати, о кроликах; в следующую же секунду ему протягивают странную штуку отдаленно похожую на смешную морду ушастых созданий, которых мы привыкли считать милыми. Она картонная и легко гнется в чужих руках. На большой белой морде коряво нарисованы два пустых глаза, а линия, выполняющая роль рта, выгибается неестественно низко. Мальчик с гордостью сует ломкую маску в чонгуковы руки и, широко улыбаясь, трактует: — Квон вчера сказал, что эта хренотень напоминает ему тебя! — должно прозвучать оскорбительно для Чонгука, но мальчик только с легким удивлением пялится на вечно радостного Тэхена и совсем медлительно перенимает маску в свои руки. — Меня? — переспрашивает туговатый мальчишка, трущий обшарпаным ботинком об асфальт. Раз Тэхён так говорит, то они, наверняка, похожи, — Чем? — Посмотри, — Тэхен ведет пальцем по кривой улыбке кролика и пытается улыбнуться так же широко, — он улыбается так же страшно, как ты! — очередная колкая издёвка Чона совсем не трогает. Он только надвливает пальцем на маску сильнее и смотрит на неё немного досадно. А потом напрягает скулы в попытке улыбнуться. Уголки его губ расползаются в разные стороны, обнажая ряды белых зубов и со стороны он не видит, как улыбается. Ему кажется, что он улыбается как все, но когда он глядит в витрину магазина, где слабо мелькает его отражение, то понимает, что никого не привлечет такой злой лыбой. Кажется, будто улыбается он саркастично или истерично. Рука Тэхёна ложится на плечо Гука, и он с вздохом произносит: — Не всем суждено улыбаться, как я… Мелкая ладонь живо хватает Тэхена за рукав и оттягивает в сторону. Чимин раздувается, как рыба Фугу, и пытается как можно серьезней сморщить брови. Чонгук не умеет улыбаться, а Чимин не умеет казаться сильным. — Замолчи! Он хороший, а ты просто зазнайка! — из пухлых уст малолетнего Чимина эта злостная реплика звучит как лепет. Тэхён снова смеется, но все-таки отстаёт. Чимин вырывает странную маску из продрогших рук и прячет за спину, с пфыканием выдавая: — Если ты будешь слушать его, то он так и продолжит говорить всякую чушь! — Чимину невероятно идут мягкие, круглые и розоватые щечки, к которым тянутся пальцы. Чон смотрит на него зачарованно и пытается вслушаться в его слова, но постоянно отвлекается на греющую пустоту в его кофейных глазах. — Ты очень красиво улыбаешься. Чонгук должен улыбнуться в ответ на улыбку Чимина, но вместо этого смотрит на растянувшиеся коралловые губы очень удивленно и боится поднять уголки губ в ответ, потому что напугать человека ничего не стоит. — Ну а… Ты красиво смотришь на меня. Если бы Чонгук умел делать комплименты, то Чимин залился бы краской, но Гук говорил затянуто и смотрел на Чимина как на что-то невероятное, поэтому Пак лишь добро посмеялся в ответ тогда. Иногда над самыми искренними словами смеются чаще всего. The End of Flashback. *** Он сидит в этой комнате без особой цели вот уже тридцать минут и без интереса разглядывает её интерьер. У комнаты нет определенного стиля. Это логово мастера и его «монстров», которые заключены в сотне и одном рисунке. Самые красивые рисунки уложены в черные рамочки и развешаны у самого потолка, где их разглядеть довольно сложно. Видимо, автор пытался спрятать их от невнимательных глаз. — Откуда у тебя это? — вопрос раздается неожиданно, так как они молчат уже десять минут. — Что? — Тэхен поднимает голову, отводя взгляд от мелкой ювелирии, которую он старательно изучал до этого момента. — Это, — палец Чимина тянется вверх, указывая в правый верхний угол. Там, где никто не видит, в черной рамке за стеклом висит такая знакомая рожица. Она помята и порвана кое-где, с глаз и рта уже выцветает черный маркер, но она всё ещё сохраняет свою уродливость. Чимин помнит, как отнял её у Чонгука. Так же отчетливо помнит, что выкинул её на улице в парке. — Ах, — мечтательно выдыхает Тэхен, — если бы я помнил, — он прикладывает пальцы ко рту и мягко улыбается, посмеиваясь в ладонь. Раздражает. — Перестань скалиться. Я задал простой вопрос, — Чимин отрывается от дивана и подходит к креслу, в котором комфортно устроился Ким Тэ. — Это куда сложнее, чем кажется… Наверное, я вытащил её из мусорки, но это не точно. — Сохранил, чтобы на начало своего творчества глядеть? — ехидно улыбается Чимин. Внутри него вдруг неприятно режет чувство тоски по минувшим дням. — Нет. Чтобы не обидеть Чонгука, — кратко и очень серьезно отвечает Тэхен. Впервые за долгое время его лицо выглядит настолько безмятежно, что становится боязно. — Мертвым нет дела до старых бумажек, — нота невероятной обиды и тоски пробирается по его глотке, и масса обиды скатывается вниз по его горлу, когда он сглатывает ком вязкой слюны. — Но ты же знаешь, что он не мертв. — Я похоронил его. — Просто прикидываешься, — машет рукой Ким, считающий это забавной шуткой. Холод самотерзания больно ударяет в лицо и с глаз чуть ли не срываются песчинки слез. Его песочный мир, не имеющий прошлого и будущего, находящийся в непостоянном настоящем, потихоньку разваливается. Тэхен закрывает окно. — Тебе пора уходить.