Mad brother — Good brother.

Этот последний отблеск в мертвых глазах называется концом. Для верующих конец — начало, а для Чимина конец есть конец, и этот бедняга его нашел. По широко раскрытым очам можно провести пальцем, а ресницы тех даже не дрогнут, ведь этот человек, если так можно назвать куски мяса, развешанные по комнате, уже ничего не почувствует. Его оторванные руки скрещены высоко над отрубленной головой, к которой умело прикреплены две большие и грязные тазовые кости. Конструкция стоит на огромном железном штыке и держится за потолок не без помощи металлических крюков, обмотанных тонкими полосами кожи. Картина повышенной реалистичности, которую ты никогда не найдешь в интернете, прямо тут, рядом с Чимином. Прямо о его кроссовки разбиваются густые капли не застывшей крови, которая опоясывает длинный штык, вколотый в голову. Остальная часть тела забыто стоит в ванной у зеркала на таком же штыке и смотрит в зеркало на свои обезглавленные остатки. Тут так тихо, что каждый «кап» крови отдается в голове громким ударом о кафель. Вокруг столько людей, но рядом с Чимином, на самом деле, нет никого. Даже трущий свою голову ручкой седой и сутулый дяденька в приличном костюме, носящий на груди бейджик с пометкой «главный следователь», ничуть не успокаивает, когда произносит: «Мои поздравления. Мы снимаем с вас все обвинения». Чимин должен радоваться тому, что постоянная слежка за ним спадет, а при какой-либо критичной ситуации он не будет первым, к кому побегут, но в нем вдруг зародилось желание, чтобы за ним продолжили следить ещё усерднее. Он ведь как нежная лилия. Не защищен и невинен, так манит своим запахом и видом тех, кто хочет его срезать. — За что его так? — почти неслышно вдруг спрашивает Чимин. Он ведь понимает, что бедолага того не заслужил. Просто вкус у этого сумасшедшего отвратный, и он выбирает совсем не тех… Мужчина, чья голова уже почти полностью облысела — наверняка от его жуткой работы — смотрит в сторону Чимина немного щурясь и с секунду молчит, а потом делает выдох. Кажется, на секунду Чимину показалось, что следователю стало жаль парня. — У него весьма странный вкус. Знаешь такую фразу: «Совместная смерть — лучшее проявление любви»? Так вот, кажется, он верит в то, что так оно и есть, — после этого дядька ставит в листочке прочерк и махает рукой, привлекая внимание людей в массивных костюмах, которые обходили комнату и зачем-то все фотографировали да рассматривали. Кажется, им пора уходить. Чимин смотрит в сторону «этого» на последок и невольно думает о том, что когда только въехал, видел, как этот самый молодой парень шел к подъезду и громко повествовал по телефону о предстоящей свадьбе. Почему-то его вдруг стало жалко, и почему-то Чимин только сейчас заметил, что на его пальце висит не снятое обручальное кольцо. *** Flasback. Социальные знания Чонгук никогда не любил, потому что всегда выглядел как идиот, когда пытался рассказать о том, что думает куче народу в классе. Только один человек постоянно подбадривающие махал ручонками и пищал тихое «давай-давай!», заставляя вякнуть что-нибудь несуразное. Сегодня на доске белым мелом была выписана одна из самых сложных для Чонгука тем: «Моя семья». Казалось бы, ничего сложного тут нет. Будь ты Тэхен, у которого нет родителей, напишешь, что живешь в детдоме. Будь ты Чимин, напишешь, что ты начинаешь забывать, как выглядит твоя мать, но все равно очень любишь ее. Будь ты Юнги, напишешь, что твои родители, кажется, медленно превращаются в те камни, на которые они тратят больше времени, чем на Юна. А Чонгук не знает, что написать, потому что его семья — не семья вовсе. Она немного странная, вот она была, и вот ее уже нет. А была ли она на самом деле? И был ли он ее частью? Время тикает на зеленых часах у стены, и доброжелательный голос классной руководительницы мягко просит подойти к доске, чтобы все хорошенько его выслушали. Чонгук смотрит на первых попавшихся людей немного испуганно и поднимается, скрипя ножкой стула по полу. Если бы он был на публичной казни, то сравнил бы это с нею. Десятки детских глаз смотрят на него пусто и безразлично. Он чувствует кожей, что внутри они горят издевками и жестокостью. Один из них протяжно зевает в кулак, а другой начинает пихать соседку по парте в плечо, так как молчащий парнишка у доски начинает надоедать слушателям. Учительское «не стесняйся» не ободряет. Только одна пара глаз смотрит на него с интересом и без подвоха. Только благодаря им он делает глубокий вдох и выдох, а потом сжимает мятую бумажку в покоцанных ладонях и заторможенно начинает свою смазанную историю: — Моя семья… Она странная, но я, наверное, люблю ее, — будем честны, он не может признать, что безгранично влюблен в свою семью, — в последний раз, когда мы были вместе, мы ездили за город, и папа учил нас охотиться на птиц. Мы связывали им крылья и папа сказал, что им не больно, потому что все наступает быстро, но я ему тогда не поверил, потому что птица грустно смотрела на меня… — почему-то Чонгуку кажется, что эта информация интересна. Кто-то в классе кашляет и потом в воздухе снова виснет тишина, а Чон с паузой продолжает: — Так вот, эм, моя семья состоит из четырех… Ну, уже двух, человек. Это я, моя мама Сыен, папа Ын и Чимин-а… Ну, уже только я и мой папа. Чимин не понимает, зачем Чонгук уточняет каждую сказанную им вещь. Причем говорит он это как-то с запинками и, кажется, будто продолжать не хочет. Он видит, как Гук крутит кроссовком по полу и его глаза бегают по листку, пытаясь на чем-нибудь остановиться. — Наша семья не была очень дружной, и поэтому мы с папой теперь вдвоем, но… Я надеюсь, что скоро все снова станет лучше! — каждый ребенок хочет верить в это, и неужели Чонгук не ребенок? — я знаю, что когда-нибудь я тоже буду жить в своей новой семье, и она будет очень счастливой! — Чонгук произносит это с таким энтузиазмом, что Чимин даже перестает замечать его растерянность. — Потому что в моей семьей будет Пак Чимин! — эта фраза нокаутировала весь класс, а Чимина нокаутировала трижды. Только Чонгук, кажется, не понял, почему большая часть класса, в особенности Тэхен и его друзья, стали так громко смеяться над его серьезными намерениями. Зажатость вдруг снова взяла над Чонгуком верх, и он невольно отшагнул назад, сталкиваясь спиной с учительницей, которая смотрела на него несколько удивленно. Та присела, поправляя подол кремовой юбки и, подняв очки на лоб, положила руку на плечо Чона: — Чонгук, мальчики не могут быть семьей. Садись, — отрубив это, женщина отправила Чонгука обратно за парту, где его вдруг охватило всеобщее внимание. Оно пугало и избивало его смеющимися в открытую взглядами. Дети что-то спрашивали, а Чонгук тяжело дышал и с испугом озирался по сторонам, не в силах понять, что так сильно задело всех вокруг. Еще больше он не понимал, почему Чимин вдруг посмотрел на него с каким-то отвращением. The end of Flashback. *** — Я не смогу спокойно спать. Цедит Чимин, прикладывающий холодные подушечки пальцев к глазам. Они опухли и неприятно саднят, что-то неприятно саднит под ними в мозгу. Эта самая боль мешает закрыть глаза и спокойно уснуть. Он не может просто из-за того, что каждый раз перед глазами стоят непонятные очертания. Он будто видел это уже, будто много раз наблюдал такую картину, но где и когда припомнить не сможет. — Ты хочешь, чтобы я накормил тебя снотворным? — интересуется посторонний голос, проникающий в ушные раковины Чимина. Легкое тело опускается рядом с ним на скулящую кровать и тонкая грань между их лицами увеличивается и уменьшается, когда Мин выговаривает следующее: — Тучи завтра развеятся, — это звучит как намек на то, что они наконец уедут отсюда, или их срок отбытия приблизиться, но Чимина сейчас беспокоит далеко не факт того, что по окнам более ничего не барабанит. Ведь даже когда они уедут, в этом мокром-мокром доме, на мокрой-мокрой улице, кто-то будет лежать на полу в луже холодной дождевой воды и не знать, что за стенкой тихо, потому что все там уже давно мертвы. — Я не могу… — надрывисто стонет Пак, резко поддающийся вперед и так же резко вжимающийся в шею Юнги. Кадык Мина упирается в чиминову переносицу, и он бесшумно всхлипывает. Веки утяжеляются, но желание закрыть их до конца отсутствует, потому что кромешная тьма нагоняет чувство присутствия кого-то еще. — Не можешь что? — ответно интересуется Мин, поднимающий подбородок Чимина вверх и глядящий глубоко за прёделы его глаз. Он знает, что Чимину приходилось, приходится и еще придется пережить, поэтому как никто другой чувствует то, как боль пульсирует в кратерах темных глаз. Страх течет в чиминовых венах, и он сжимает свои маленькие пальцы, когда пытается выдохнуть губами: «не могу уехать». Чимин хотел бы. Он хотел бы крепко впиться ногтями в плечо Юнги, чтобы никогда не отпускать. Он хотел бы уехать с ним туда, где их ничто не коснётся. Хотел бы стереть себе память… Так хотел бы, чтобы все было проще. Но пока его голова никак не похожа на чистое небо. Это темный омут, в котором возятся ужасные черти, ежеминутно шепчущие о том, что он может все потерять. — Не хочу… — снова предложение куском. — Выговаривай до конца! — цокает Юнги, чешущий чужой затылок. Юнги боится напугать, но повышает тон, чтобы испуганный разум Чимина наконец услышал, что он рядом. — Оставаться один… Не хочу, чтобы ты уходил, — такой взрослый Чимин все еще такой мелкий. Юнги досадно улыбается, давит ладонью на его затылок и легко касается губами теплого лба, запечатляя нежный поцелуй. — Бизнес, все дела, ты же знаешь, — с усмешкой говорит Мин. Эту фразу всегда использовал его отец, когда Мин приглашал его на школьные мероприятия. Чимин кивает и смотрит на Юнги понимающим взглядом, потому что его родители тоже бывали с ним редко. — Если ты посмеешь застрять тут больше, чем еще на неделю, то я самолично приеду и увезу тебя в качестве живого груза! — вполне уверенно произносит Мин, легко хлопающий Чимина по заднице, тем самым немного отвлекая от повисшей в воздухе досадной атмосферы. Пак вдруг чувствует, что сам ни с того ни с сего весело улыбается и крадется к Юнги ближе, чтобы заполучить долгожданный поцелуй. Просто этот человек для него дышащий, говорящий, еще никуда не ушедший, настоящий. *** Облака ползут по бесцветному небу огромными кусками промокшей ваты, цепляясь пушистыми комьями за выступы одиноких домов. По дороге ползет синий фургончик автобуса, чем-то напоминающий единственный корабль, на котором Чимин мог бы уплыть домой, но не уплыл, потому что сегодня там место только на одного. И этот один — не Чимин. Он любит ходить по дому босиком, чтобы ощущать холод деревянного пола или кафеля на кухне, а еще цеплять тапки на ноги ему всегда лень. Носки для Чимина становятся больной темой, так как во время пробежки по квартире он неуклюже скользит в них, и обычно это заканчивается массивным крушением Чимина и всего вокруг. Но вчера и сегодня Юнги просто не оставил ему времени подумать о себе любимом, так как все мысли и пространство вокруг целиком и полностью заполнял он, который так неожиданно появился и так же неожиданно исчез, как всегда. Носки на его ногах остались не по вине Мин Юнги, который просто старался отвлечь Пака от того ужаса, которым пропитано все местное население, а по вине Пак Чимина, который все еще очень неуклюжий и глупый взрослый. Его тушка с грохотом валится на пол, когда он пытается совершить крутой заворот на кухню, и он с досадным стоном трет голову, которую только что четко вмазал в ножку стола. Иногда из траурной драмы жизнь Чимина превращалась в комедийный сериал для идиотов. Но сегодня комедии суждено было закончится трауром. Знаете, в квартирах всегда есть такие места, куда смотрят редко, поэтому там всегда очень грязно. Вот и в этой квартире все так же, в грязных слоях пыли, которые пластами лежат на полу, совершенно не к месту лежит совсем чистая, но изрядно скомканая бумага, к которой руки Пака тянутся в ту же секунду. С момента прибытия в этот дом Чимин стал обращать внимание на вещи, на которые никогда не обратил бы внимания раньше. Маленькие пальцы отгибают края один за другим, пока он не видит на листке бумаги самое странное, что когда-либо видел, похоже, будто какой-то дебил упал башкой на клавиатуру и поводил лбом туда-сюда, потому что только в таком случае могло получиться: «Ноё збмэ, шуп, а фзё оё тнпдф ибгёсщйуэ уп, шуп обшбм, рпюупнф юуп рпрьубёщэта теёмбуэ уь. Рсптуй, иб уп шуп гигбмйгбя об уёва уп, шуп уёвё рсёетупйу рёсёзйуэ, оп упмэлп юуп трбтёу уёва, гтёц обт й Шподфлб. Тмёефк рсптуьн рсбгймбн: 1. Гьцпей йи епнб, оп ой иб шуп оё тбейтэ г тйойк бгупвфт. 2. Йей еп вмйзбкщёдп дпспеб рёщлпн, убл вфеёу лфеб вёипрбтоёё. 3. Ойшёдп уфу оё ёщэ й ойшёдп уфу оё рёк. 4. Оё гёсэ рпмйчёктлйн, лпупсьц гйейщэ уфу. 5. Ибвфеэ п упн, луп ублпк Нйо Яодй. 6. Ойлпдеб оё нпмшй г рсйтфутугйй Уюцёоб. 7. Й ётмй шйубёщэ юуп, уп гьрпмоак рёсгьё рфолуь оёибнёемйуёмэоп.»* Даже идиот не стал бы тратить свое время на то, чтобы написать такое, разве что душевно больной или человек, писавший это с целью что-то сказать так, чтобы никто другой не узнал того, о чем тут повествуется. Глаза Чимина больно режет от того, что он сидит за компьютером уже более трех часов и безуспешно подбирает расшифровку глупого буквенного поноса. Если говорить на чистоту, то Пак отдал бы все, чтобы вложить свой подбородок в худые лодони бледного парня, но вместо этого он сидит в комнате, где занавески плотно задвинуты, и где кофе без Мин Юнги не кажется таким вкусным. И, чудо, громкий щелчок оповещения выявляет на экране небольшой текст, который более или менее похож на что-то осмысленное. «Мне жаль, что я уже не смогу завершить то, что начал, поэтому это попытаешься сделать ты. Прости за то, что взваливаю на тебя то, что тебе предстоит пережить, но только это спасет тебя, всех нас и Чонгука. Следуй простым правилам: 1. Выходи из дома, но ни за что не садись в синий автобус. 2. Иди до ближайшего города пешком, так будет куда безопаснее. 3. Ничего тут не ешь и ничего тут не пей. 4. Не верь полицейским, которых видишь тут. 5. Забудь о том, кто такой Мин Юнги. 6. Никогда не молчи в присутствии Тэхена. 7. И если читаешь это, то наберись смелости и выполняй первые пункты незамедлительно.» Энтузиазм сползает с его лица в омерзительной гримасе ужаса и непонимания, потому что каждый бессмысленный звук за окном или на крыше, вдруг приобретает какой-то смысл, а ветер, неожиданно ворвавшийся в окно и развивший занавески по направлению к Чимину, пробирает до костей.