Mad brother — Good brother.

В поднебесной сегодня затишье. Там не разносится шелест дождя, там не пробегает тонкой полосой молния, там гром молчит, и где-то за обрывками туч скрывается огромный огненный шар. Но Чимину почему-то кажется, что там, за облаками, кто-то над ним смеётся так громко и задорно, что своими смешками расталкивает тучи в сторону и проливает на мокрую дорогу, по которой он идет, свет. Свет мягкий и греющий, нежно облизывает своими языками смуглую кожу лица совсем потерянного ребенка без родителей и сопровождающих. Рюкзак — единственный, кто сопровождает одинокую фигуру, идущую по пустой дороге уже какой час. Тяжесть его шагов давит собою, пробившуюся сквозь толщь асфальта, траву, которая хрустит подобно зубочисткам, которые рассыпались по полу в кухне, когда он громко хлопнул входной дверью, в спешке, сбегая, из тошнотворно-душного коридора, где, кажется, воздух забирали сотни людей вокруг. Кажется, что кто-то беспрерывно дышит в спину и шепчет на ухо о чем-то настолько холодном, что пальцы немеют. А позже он набирается сил, оглядывается в сторону без умолку болтающего и понимает, что в его спину тяжело дышит ветер. Наверное, это Чимин понемногу сходит с ума и обретает манию преследования, когда единственные наблюдатели — это плотно стоящие стволы огрубевших деревьев. Их кроны бесконечно перешептываются о грядущей ночи, которая сгущает свои туманы над их листвой, а Чимин сам с собой перешептывается о том, что не видит перед собой ничего, кроме длинной дороги на многие метры вперед. *** Flashback. Горячий картонный стакан обжигает продрогшие пальцы, а любовь к сидящему перед ним, сжигает внутренности. Чимину достаточно только дышать, чтобы Чонгук сходил с ума по нему. По холодному асфальту бесшумно ползет черный жук, несущий на себе отблеск солнца, Чимин смотрит на него безразлично и подносит стакан к губам, делая глоток. Кофе обжигает влажные губы, и по телу прокатывает мелкая дрожь. В его молчании глубокий смысл, от которого они оба сходят с ума. Но тишину вдруг прерывает шумный поезд, прокатившийся мимо быстрой стрелой. За ту минуту, что он тут был, Чонгук успел рассмотреть лица людей, которые с энтузиазмом отправлялись в большой город за новой жизнью, не зная, что погружаются в грязь. — Как думаешь… Мама приедет на следующем поезде? — безгласно спрашивает парень, чьи волосы лежат на голове неровно и напоминают собой ком черного меха. — Наверное, — тянет в ответ парень, смотрящий на удаляющийся поезд, как человек затерянный на необитаемом острове, знающий, что единственный способ сбежать отсюда — сесть на темно-зеленый поезд, который бежит по новым рельсам четыре раза в день, туда и обратно. — А мы пойдем домой вместе? — наивный ребенок хлопает мягкими ресницами в надежде услышать «да», но долгое время слышит только жужжание того самого черного жука, который украдкой подслушивает их разговор. Тишина звучит в теплом воздухе, и улыбка на губах Чимина переворачивается. Чонгук тоже вдруг перестает смотреть на Чимина с надеждой и только робко пододвигается ближе. Он смотрит на Чимина грустно и улыбается, но ничего не говорит, только притрагивается к волосам цвета кофейных зерен и, боясь отпугнуть, проникает пальцами в «кофейную гущу». — Значит… В следующий раз? — срывается с его тонких губ. А Чимин все смотрит на большого жука и вдруг неожиданно для себя понимает, что это не жук вовсе, а пятно на асфальте. И ветер в волосах — вовсе не ветер, а пальцы Чонгука. И он кусает нижнюю губу, возносит правую руку над головой беззащитного крольчонка, который все пытается улыбнуться, и отвечает коротким: — Конечно, — после чего разгребает локоны смолисто-черных волос. И Чонгук тихо смеется, придавливая ладонью пятно, в котором Чимин увидел жука, а Чимин сдавленно улыбается, потому что снова соврал. The End of Flashback. *** Бледная будка стоит у ржавых рельс и кажется единственным пристанищем для заплутавшего на этой дороге Чимина. Сапфир ночи сжимается вокруг и, кажется, другого выхода нет. С двери полосами сползает краска, по асфальту такими же полосами тащатся трещины. Гнилые шпалы покрыты полотном зеленого лишайника, и Чимин смотрит на них через окно в будке, которое покрыто толстым слоем дорожной пыли. В будке помимо Чимина и пыли более никого нет. Даже бомжи обошли это место стороной, поэтому пахнет тут не зловонно, а сыростью. Старые половицы скрипят и прогибаются, когда Чимин кидает на них портфель и усаживается рядом, вытаскивая из портфеля термос с кофе. Он помнит, что на смятой в кармане бумажке четко указано об отказе от еды и пищи, поэтому термос отправляется обратно в портфель. Желудок ноет, и голова кружится от дневных переживаний и непривычной для Чимина активности. Организм настойчиво просит отдыха, но Чимин не уснет, пока не почувствует себя в безопасности. Даже будучи сонным он может спрятаться, а будучи спящим он ничего не заметит. Ветер, который днем играл с волосами кареглазого, сейчас исчез, и высокая трава стоит прямо, не колыхаясь. Пятно, которое Чимин когда-то принял за жука, сползло вниз по асфальту и утонуло в двигающемся на него мраке. Он захлебывается в океане страха, который плещется в глазах напротив, и вытекает наружу в сгустках крови и слёз. Поток отчаяния, неожиданно ударивший в её голову, плавно унёс в течение безумия, которое прокатило волной дрожи по её рукам и губам. Её ресницы беспрерывно колыхались, а глаза метались в стороны, как раскиданные штормом буйки. Грязные ладони волочились по пыльному стеклу, и она тихо шептала мольбы помощи, боясь, что её услышат. Но Чимин молчал и не двигался, как самый настоящий трус. Он захлёбывался в той же панике, что и она, только вот он смог спрятаться, а она, увы, не смогла. — Пожалуйста, помогите мне, — тянет она дрожащим голосом, — всем нам, пожалуйста, — протяжный стон утопающего выдают её искусанные губы. Но судьба утопающего в руках самого утопающего. Чимин тоже тонет, и он не эгоист, потому что игнорирует её мольбы, он просто человек, который тоже не хочет сдохнуть здесь. Он не хочет загнуться подобно девушке, с которой содрали кожу; не хочет, чтобы его внутренности были предоставлены всеобщему обозрению и не хочет падать с ног от потери крови, как сейчас это делает заплаканная незнакомка за стеклом. Он сжимает дрожащие кулаки и опускает голову не в силах смотреть на неё, потому что жаль. — Прости, — единственное, на что хватает сил. Чимин отнюдь не герой, а простой человек, который дрожит при упоминании смерти. Она смотрит на него все так же загублено и произносит слабое: — Не прощу, — а потом её тон становится громче, и глаза ее терзают Чимина больнее любого ножа, — ты подонок, подонок, подонок! Он поубивает нас всех к чертям только из-за тебя, сволочь! Там мой ребенок... И десятки других людей, а ты... Просто трусливый подонок, который не может приоткрыть двери! Как ты можешь жить, зная, что столько людей умерло из-за тебя?! Ты хотя бы помнишь их имена?! Мое имя Сонг, и сегодня ты убил меня! — её крики настолько отчаянные, что Чимин просыпается. Туман на улице перекочевал в голову Чимина, и он не помнит как тут оказался, когда заснул и проснулся ли. Осознание всего приходит так медленно, что первые три попытки удачно подняться с ног оканчиваются, в прямом смысле, сокрушительно. Но он не обращает внимания, будто так и должно быть, а потом, забывая портфель, бездумно выходит в свет, где его уже ждут. ... В их "пустые" головы каждодневно вколачивают новые гвозди, которые вытесняют старые. В их рты засовывают кляп облицованный как "смиренность", и школьные коридоры кричат о том, что лучшие годы своей жизни они оставляют тут, прогрызаясь в свет, который на самом деле есть тьма. Чонгук никогда не понимал этих серьезных лиц, которые изо дня в день становились всё более напряжёнными и тусклыми. Он не понимал и тех, кто бежал в слепую за тем, что не имеет смысла, ровно как не понимал тех, кто хватается за несуществующее. Таких тут полным-полно, и все называют себя особенными, но при этом носят одинаковую форму. А Чонгук не относил себя ни к тем, ни к другим, как раз-таки он был особенным для себя самого и обычным для всех остальных. Нетороплив и неразговорчив, терпелив и краток, более чем силен и красив, но замкнут и одинок. В его молчании так удобно, но под его взглядом так немощно. Так крепок на ощупь и мягок, как пластилин, внутри. Его прототип подошел бы под описание любого хорошего-плохого мальчишки из типичных комиксов, которые Чимин, помнится, так любил читать. И Чонгук любит читать, но не комиксы, а письма, которые приходят раз в месяц. Которые выписаны любимым почерком и пахнут любимым человеком. Чонгук изолирован от мира, в котором живет Чимин. Он сложен пополам и вложен в конверт-детдом, где вынужден гнить ещё минимум год. И он живет только мыслью о том, что завтра он наконец окажется на пороге его коробко-подобной комнаты. Но он не приходит. — Давно не виделись, — тянет он своим горько-сладким голосом и смотрит на Чонгука так же горько-сладко. Он пахнет ландышем и чем-то живым, какого в мире мало. Чонгук теряет дар речи, потому что Чимин на пороге слишком реальный, а Чонгук на кровати слишком сонный, чтобы понять, что проснулся. Он смотрит на него смиренно и ничего не говорит, будто и без слов всё понятно. А Чимину и в его молчании довольно удобно. Кровать бесшумно принимает на себя второе тело, и Чимин легко касается волос сонного мальчика, который вымахал во взрослого парня. Но смотрит он на него все так же, будто крольчонок, который только что увидел мир. А Чонгук правда видел перед собой целый мир, когда смотрел на Чимина. — Я так надолго оставил тебя... Неужели забыл? — усмехается кофеглазый и улыбается слишком красиво. — Невозможно.., — растягивает Чонгук, приподнимающий с себя одеяло и притрагивающийся к рельефной руке, — тебя невозможно забыть, — он выдохнул это с дрожью на губах, когда притронулся к пульсирующей вене на запястье. Дрожь на губах была полна восхищения. Он восхищался миром, который Чимин построил в себе за тот год, что они не виделись. Время, когда их родители разводились — было ужаснейшим для всей семьи, и дети, однажды потерявшие родительскую любовь, на всю жизнь остались сиротами. Чонгук уже не мог смотреть в глаза отца с тем восхищением с каким смотрел, когда ему было пять. Чимин не мог так спокойно воспринимать факт того, что они больше никогда не соберутся за одним столом в праздник. После развода мать забрала Чимина к себе и долгое время не разрешала видеться с Чонгуком, который, в свою очередь, проживал у законного отца. К слову, находящий общение Чонгука с Чимином лишней составляющей. Чимин отдалялся медленно, но верно, и Чонгук погибал медленно, но верно. Он погибал, будучи скованным отцовской ненавистью к прошлому. Погибал, когда клеил на запястья новые пластыри и задыхался, когда отцовские руки били по щекам. Однажды он вовсе ходил по краю, когда отец неудачно толкнул его, и тот легко свалился вниз по лестнице. Состояние алкогольного опьянения, многочисленные травмы, принесенные ребенку чужими руками, и ужасный бордель в квартире заставили Чонгука перенестись в место, которое заставили называть вторым домом. Но дом — это то место, где он рядом с Чимином, а детдом это место, где остаются никому не нужные отбросы. — Отбрось это, — с усмешкой произносит Чимин, легко хлопающий Гука по лицу, чтобы пробудить, — я ведь не об этом поговорить пришёл, — паузы в его предложениях многого стоят, — я знаю, что ваш горе-детдом чуть ли не от мира отрезан, и новости сюда, наверное, доходят куда позже, чем для остального мира, — насколько глупо бы оно не звучало, но так и есть, — но это я вынужден сказать тебе сам.., — Чонгук не поймет к чему такое долгое вступление и оттого непроизвольно напрягается каждой клеткой нервной системы, готовясь принять любую атаку. Но рука Чимина через чур плавно опускается на его запястье и пропускает импульс растерянности, который Чонгук не может оттолкнуть. — Мама ехала с работы неделю назад, впрочем как и всегда на поезде, — голос его звучит так досадно, что во рту Чонгука собирается горечь, — и что-то пошло не так... Перевод был сделан поздно, и поезд упал с рельс. Она... Боже, — Чимин дрожит, но вовсе не от холода, а от того, что в тот день он видел как его, в прямом смысле, раздавленную мать, вытаскивали из-под обломков многотонного вагона. И Чонгук чувствует, что от старшего горько несет алкоголем и грустью, потому что различить в кровавых остатках собственную мать неописуемо больно, будто тебя раздавило вместе с ней, но тысячу раз. Чонгук хочет залезть в его голову, чтобы вырвать то душащее чувство, которое выливается из его глаз потоком кристально-чистых слез, но сил хватает только на то, чтобы выдохнуть едва слышное "Хён", а потом он молчит. Молчит, как молчит прах матери где-то на кладбище. Но им и в мёртвом молчании удобно. ... Чимин уходил от города все дальше и дальше, а мозги ломало всё сильнее. Он разьярённо хватался за голову, вырывая мысли вместе с локонами волос, но оно приносило лишь боль, а воспоминания — сволочи — не забывались, потому что вспомнив однажды, он уже никогда не сможет забыть. Он выдает что-то среднее между стоном и воплем, когда спотыкается на ровном месте и ударяется спиной об асфальт. Однако это самое падение заставляет его взгляд посмотреть наверх, где на обветшалом столбе болтается : "Возвращайтесь в Сакчу", но он никогда не вернётся. По ту сторону дороги блекло мерцают неоновые буквы бледно-желтого цвета. Они неестественно сильно выделяются на фоне серого леса, а пустая парковка, находящаяся поодаль от маленького здания, в котором не горит свет, легко намекает на то, что это место спросом не пользуется. Физических сил едва хватает на то, чтобы добраться до темной двери, на которой белыми буквами надписано о том, что тут работают 24 на 7. Он смотрит внутрь через затемненное стекло и пытается найти в этом месте подвох, но видит только лишь полки со средствами для машин и снэками, а Чимин, если уж честно, за кофе и вафли готов душу продать. Он толкает дверь рукой и неуверенно делает шаг в ярко освещенное помещение, где воздух пахнет выпечкой и примесью химии. Запах еды нагоняет еще больший аппетит, а резкие запахи химических средств кружат голову, которая, кажется вот-вот спадет с плеч безжизненным болванчиком. — Доброе утро, Чимин, — приветствует приятный женский голос. Пак ищет источник звука и только через секунду бессмысленных озераний, цепляется взглядом за невысокую девушку, чьи волосы аккуратно сплетены в высокий хвост и висят за спиной через чур аккуратно. Она одета в раздражающий желтый цвет и улыбается слишком раздражающе-притворно. Складывает аккуратные руки на кассу и тянет манящим голосом: — Ты выглядишь устало. Хочешь есть? — девушка похожа на морскую сирену, которая хочет выцедить из вытраханного мозга Чимина последние крупицы разумности и логичности. Но каким бы психопатом Чимин не был, он слишком хочет есть и пить, чтобы соврать о том, что не хочет. К его счастью или несчастью, кошелек оказывается забытым в портфеле, который, в свою очередь, тоже забыт. Он хлопает по глубоким карманам толстовки, где чувствует только измятую бумагу и сложенные вдвое документы. — Я... Кажется, я забыл всё, простите, мне стоит... — Этого следовало ожидать, — как ни в чем не бывало произносит она, подманивающая Чимина к себе коротким жестом, — ты наверняка заработался, да? Мне говорили, что недавно ты приехал из очередной командировки, как оно? — её интонация начинает звучать для Чимина привычно, так, будто бы они говорят каждое утро. Он присаживается на высокий стул перед ней и говорит тихое: — Мы... Знакомы? — он сказал это на полном серьезе, ведь не помнит, когда успел познакомиться с кем-либо, а она смеется так громко, что обжигается об горячую чашку с кофе. А Пак впадает в ступор и смотрит пусто, будто пришел на промывку мозгов. — С каждым днем твои шутки становятся всё более и более глупыми.., — она делает выдох, пытаясь не смеяться больше и двигает к Чимину чашку с кофе, в которой плавает вырисованное сливками сердце. Банально, ванильно и слишком в стиле влюбленной дурочки. Он смотрит на кофе и хмурится. Она смотрит на него и улыбается. Она касается кончика его носа, — дурак, я Сонг Хва, и еще вчера я была твоей девушкой, — чрезмерная близость отпугивает Чимина, и он отодвигается, когда замазанные розовой помадой губы стремятся коснуться его переносицы. Тут все похоже на любительский театр: недоделанная и немного смазливая актриса, говорящая не своим голосом старательно убеждает актера в своих благих намерениях, а он все упирается. Тут — сцена, с которой нельзя сойти, и Чимина хватают за волосы, оттягивая назад, каждый раз, когда он хочет сойти с неё. И все по кругу: серый дом и протекший потолок, пролитая напрасно кровь, Мин Юнги, появляющийся и исчезающий, побег из дурдома, ржавые рельсы, тупые флэшбеки и слишком улыбчивая дама за кассой. Он сбегает — возвращается к началу, и с каждым разом всё больше и больше начинает верить в реальность происходящего.