Дотронуться до легенды 2

      С раннего утра весь дом стоял вверх ногами. Эрик-старший носился со своими нескончаемыми нотами, как с писанной торбой. Одних партитур, черновиков и заготовок было три большущих коробки. Так же ему было необходимо доставить все его хрупкие изобретения в полном порядке, а для этого нужно было тщательно обматывать их тряпками и складывать в коробки крайне аккуратно. Ещё ему приспичило включить и активировать все ловушки в подвалах, чтобы «никто из представителей рода человеческого не посмел осквернить Храм Музыки»…       Ближе к обеду Маэстро достал свою коллекцию оружия, чтобы упаковать и её… Но, к несчастью, это не ускользнуло от зорких глаз моего сына, и он внимательно рассмотрел каждую вещь. Всё-таки тяга к оружию у нас семейная… Но я понимала, что если ещё и я сяду и буду, раззявив рот, слушать чарующий голос Эрика, мы не соберемся не то, что до вечера, до следующего года! Они около часа сидели и ковырялись в коробке, пока я упаковывала посуду. Истории Призрака, связанные с кинжалами и револьверами, были неисчерпаемы… А я поминутно хваталась за сердце, так как мой мальчик плюс оружие равно ядерная смесь… Но всё обошлось и опасные предметы были убраны.       Но самое ужасное началось дальше, ибо они решили разбирать и перевозить орган! Никогда до и после я не чувствовала такой лютой ненависти к инструменту! Мало того, что у меня раскалывалась голова, так они ещё и шумели! Разбирался инструмент с такой осторожностью, будто он был сделан из хрусталя, и с таким раболепством, будто он был святыней. До вечера они возились с ним, а я собирала одежду Маэстро.       Надо сказать, что когда я открыла шкаф, я охренела. Там было около двадцати абсолютно одинаковых фрачных пар. Мда, весёленький гардеробчик. Прям как у Сталина — двадцать два совершенно одинаковых кителя… Ещё там был десяток одинаковых белоснежных накрахмаленных фрачных рубашек, пять обычных рубашек с пышными жабо, пять с высоким воротником-стойкой, пять одинаковых плащей, несколько пар одинаковых перчаток, множество одинаковых чёрных галстуков и около семи пар одинаковых туфель. Для справедливости скажу, что ещё имелся один шикарный костюм — плащ с красной подкладкой, особенный фрак, лацканы которого были расшиты золотом, жилет с тем же золотым узором, замшевые туфли, рубашка с золотыми пуговицами и чёрный галстук, тоже расшитый золотыми нитками. Наверное, это береглось на особенный случай… Ещё я обнаружила персидский халат, простые домашние брюки и обычную рубашку. Интересно, как бы он смотрелся в таком домашнем виде?..       Не без труда отложив на потом свои фантазии, я стала собирать вещи дальше. В глубине шкафа я откопала костюм Красной Смерти. В ящик с нижним бельём я из солидарности не стала залезать, зато остальную одежду собрала, так как Эрик всё ещё мучил орган и о другом и не вспоминал… О таких мелочах, как о еде в дорогу, разумеется, никто не думал, и мне пришлось собирать ещё и это. Потом я готовила обед. В Эрика-младшего я смогла впихнуть немного мяса, а его отец меня послал, культурно преобразовав посыл в необходимость собирать вещи. Ну и хрен с ним, захочет жрать — поест. Надоело уже с ним мучиться, хуже ребёнка!       Уже к вечеру орган был разобран и детали разложены по коробкам. Но большая его часть была громадными трубами и досками… Уезжать Эрик решил ближе к полночи, но вещи наверх пришлось перетаскивать очень долго. Слава Богу, что у него имелось какое-то подобие лифта, которое двигалось между первым и пятым подвалами! Наверно, Эрики раз двадцать поднимались наверх, к калитке на улице Скриба, где я сидела возле вещей, охраняя их. Ровно в полночь пришло три больших экипажа — один для нас, два для вещей. Ещё один нюансик… Почему нельзя съездить несколько раз, а не тащить всё сразу?!       Эрик сходил в последний раз в подвал и активировал последние ловушки. Не оставалось сомнений, что до дома у озера никто никогда не дойдёт… В экипаже мои мужчины сели на одну сторону, а я на другую — нужно было место моим юбкам. Мой сын заснул через полчаса после отбытия, удобно положив голову на колени отцу, а я задремала немногим позже. Я настолько устала за день, что спала, как убитая до утра.       Часов в семь меня разбудило ржание одной из лошадей. Эрики что-то калякали на бумажке, как я поняла позже — набросок меня. Засранцы. Я сейчас, после почти бессонной ночи, ужасно выгляжу… Я стала наблюдать за ними из-под полуопущенных ресниц. — Здесь лучше сделать линии более мягкими… Ага… Дай я подправлю… — шептал Маэстро на ухо ребёнку. — Пап, теперь мама сама на себя не похожа… — не громче пробормотал мальчик, наклоняя голову и оценивая рисунок. — Нет, всё, как и должно быть… Разве не прекрасно? — Да, она получилась очень красивой… Только слишком молодо выглядящей…       Я резко села на сиденье, и на меня уставились две пары золотых глаз. — Ну давайте, показывайте, что там нарисовали, — скомандовала я, протянув руку. Отец с сыном переглянулись и отдали мне листочек.       Посмотрев на него, я ахнула. На портрете была я… Только я пять лет назад… Я провела дрожащей рукой по щеке молодой женщины на картинке. Глаза не были уставшими, как сейчас, а с вызовом глядели на меня, лицо не казалось таким худым, скулы не выпирали так явно, а небольших едва заметных морщин у глаз и рта не было… На губах играла моя когда-то обычная насмешливо-презрительная ухмылка, вопящая за километр о том, что самооценка у меня процентов на триста выше нормы…       Я несколько раз моргнула, чтобы прогнать непрошенные слёзы. Боже, неужели я так сильно изменилась?! Осознание этого обрушилось на меня внезапно. Только сейчас я поняла, что ту бесшабашную, экспрессивную и горячую Беатрису, полную жизни, заменила вечно уставшая, вялая и скучная женщина средних лет. Даже моя красота, которая тогда сияла всеми красками жизни и молодости, поблекла и увяла, словно старая роза… Я прекрасно это знала, но сама себя обманывала, не желая в это верить. Если раньше, когда я шла по улице, мужчины выворачивали шеи мне вслед, а женщина смотрели с завистью, теперь максимум, чего я удостаивалась, это шепота за спиной, что, вероятно, когда-то эта женщина была красавицей. — Вы совершенно не изменились, Беатриса. Разве что стали красивее, — неожиданно заявил Эрик. Я подняла на него глаза. В янтарных очах читалось понимание и… жалость?! Жалось?! Жалость ко мне?! О, ненавижу, когда меня жалеют!!! Наверное, по моей реакцией (по молниям в глазах и почти звериному оскалу) он понял, что я чувствую! — Остановите карету! — рявкнула я. — Мне нужно срочно выйти!       Как только экипаж встал, я распахнула дверцу и вылетела наружу. Мы проезжали через какой-то лес. Я быстро ушла на обочину, а через несколько секунд уже была за деревьями, в нескольких метрах от дороги. Я долго продиралась сквозь кусты и другую растительность, не обращая внимания на туман и утренний холод. Когда я вышла на какую-то опушку, слёзы хлынули из моих глаз. Я прислонилась к дереву и зарыдала. Ничто не вечно в этом мире. В том числе и внешность.       До сих пор помню, какими взглядами меня удостаивали в модельном агентстве, когда я стала гаснуть. Соперницы хихикали, подруги сочувственно смотрели… Я ходила с высоко поднятой головой всем на зло. Я постаралась и участвовала в последней фотосессии сезона, даже умудрилась стать мисс Флоренции. А потом, находясь почти на самом пике своей карьеры, я ушла. Ушла с достоинством. Не стала дожидаться, пока меня вышвырнут… Нет, я, конечно, понимала, что стану страшной… Но почему это происходит так быстро?! Я не готова… Я не хочу, чтобы мой сын видел эти перемены, чтобы Эрик видел меня такой… Он жалеет меня… А мне нужна не жалость, мне нужна любовь…       Ха, теперь я понимаю его лучше всех! Именно это он чувствовал во время событий пятилетней давности! Теперь, Бела, ты почувствуешь всё это на себе, что весьма справедливо! Я начала истерически смеяться, в то время как слёзы и не думали кончаться. В таком состоянии меня и нашёл Эрик. Он смерил меня немного испуганным взглядом, по своему обыкновению сомневаясь в моей вменяемости. — Не нужно плакать. Я понимаю ваши чувства… — начал было он. — Эрик, уйдите, я не хочу, чтобы вы видели меня в слезах! — рявкнула я, отворачиваясь.       В последнее время моя горячность обычно оживала после сильного морального потрясения или когда накопившиеся чувства прорывали ледяную маску, подобно тому, как вода прорывает плотины. Мужчина развернул меня к себе. — Отчего же? Я хочу видеть вас. Особенно сейчас, когда на ваших щеках появился румянец от бега, губы пылают из-за слёз, а на ресницах, вокруг изумрудных глаз висят бриллианты ваших слёз.       Давненько мне не делали таких комплиментов, но… — Это грубая лесть. Не нужно говорить это из жалости, — плаксиво и капризно заметила я, скривившись из-за своего мерзкого тона избалованной принцессы. — Почему? Если женщина красива от природы, ничто не может скрыть этой красоты, даже тяжёлая болезнь. А если вдобавок к внешности она обладает внутренним светом, который сияет подобно ореолу, то это и есть истинная красота. Любой человек кажется прекрасным, когда его сердце способно так любить, и когда его душа светла и прекрасна. — Боже, вы помните… — прошептала я, вспоминая свою пламенную речь, сопровождаемую воплями из камеры пыток.       Вот уж не думала, что он запомнил хоть что-то из моих бредней! Я тогда вопила, как всегда, несдержанно, брызгала слюной и клялась в любви до гроба… Мои щёки тронул предательский румянец, и я потупилась. — При всём желании это невозможно забыть. — Кажется, он улыбнулся… Я вернула улыбку, хотя и догадывалась, почему невозможно забыть, как я бесилась в его доме… Такого шоу Эрик в жизни не видел… — А теперь приведите себя в порядок и пойдёмте в карету, Эрик заждался нас.       Призрак Оперы предложил мне руку и выжидающе посмотрел на меня сверху вниз. Я с радостью обвила его худоватый локоть.       Эрик встретил нас недовольно, заявив, что ему не нравится, когда я исчезаю без объяснения причины. Маэстро избавил меня от оправданий. — Малыш, твоей маме стало дурно из-за быстрой езды. — Тебе уже лучше, мама? — Да, милый, всё в порядке. — Если тебе не понравился тот рисунок, я могу его порвать… — Нет, нет! Что ты, он прекрасен! Я сохраню его!       Пока мой сынуля что-нибудь не вычудил, я забрала листок и вложила в книгу, которую собиралась читать в дороге.       После лёгкого завтрака мы играли в шахматы. Я против Эриков. Меня раз десять обыграли, причём на первых же минутах схваток. Затем они перешепнулись, и я несколько раз выиграла. Только потом до меня дошло, что мне поддавались. Демонстративно вперившись в книгу, я заявила, что обиделась на них. Мальчик сказал, что они не понимают, о чём я.       До обеда я читала какую-то фигню, а Призрак учил моего сына чревовещанию. Часа в два мы подъехали к довольно мрачной усадьбе. Рабочие уже убрались отсюда, и особняк был пуст и тих. Прямо как в фильмах ужасов. Высокий забор с пиками, живая изгородь, заросший сад…       Мы проехали через большие кованые ворота и подъехали к парадной лестнице. Кучер и Эрики перетаскали вещи в дом. Мне мсье Фантом строго настрого запретил даже в руки брать что-то тяжёлое. Но, собственно, не особо-то и хотелось, так что я с удовольствием села в старое кресло-качалку на веранде и стала следить за их беготнёй. Когда все чемоданы, сумки и коробки были перенесены, а кареты уехали, я прошла в дом. Он и изнутри оказался классической декорацией к ужастику: тёмный и пыльный зал, люстра, завешанная белой простынёй, помпезная главная лестница, украшенная львиными головами в конце перил с немного облезшими золотыми вензелями. Правда, ступеньки на ней были явно новые. Мрачные портреты на стенах, почти везде паутина… — Стесняюсь спросить, в каком месте убирали рабочие? — не без сарказма вопросила я, уже видя перспективу дальнейшей уборки. — У них было всего два дня. Они успели прорубить дорогу к дому — весь сад зарос плющом и терновыми кустами… Пришлось менять двери и лестницы. Во многие комнаты на первом этаже проникли растения, пришлось делать там ремонт. Ведь вы изъявили желание переехать как можно раньше. В любом случае, две спальни в полном порядке и пригодны для житья, — выдал мне небольшую лекцию хозяин дома. — Обалдеть! Мам, ты посмотри, прямо как в фильмах! И мы будем тут жить?! С ума сойти! Классно! Это ещё лучше дома в катакомбах! — кажется, моё чадо - любитель готики - был вполне доволен. Эрик с радостными воплями ускакал куда-то вглубь дома, а Призрак вызвался показать мне дом.