Дотронуться до легенды 2

      Мой сын, облазив едва ли не весь дом, гулял до позднего вечера в саду, воображая себя путешественником в джунглях. А мы с Эриком пошли осматривать особняк. Правда, экскурсию пришлось прервать перед походом на третий этаж, так как Эрик-младший захотел спать, и мне пришлось уложить его в одной из гостевых спален. Она единственная на нашем пути оказалась убранной. (И за что Призрак Оперы отстегнул денег рабочим?!)       Уложив ребёнка, мы пошли дальше. В целом дом меня поразил. Он был воистину огромен и величественен, не думаю, что даже мой родовой особняк мог бы с ним соперничать.       Всего этажей было четыре. На первом этаже располагалась большая гостиная с клавесином, маленькая гостиная с бильярдным столом, которую Эрик называл красной гостиной (наверное, из-за обоев), столовая с грязными пыльными окнами во всю стену, танцевальный зал, несколько каморок для прислуги и огромная кухня. В середине громадного дома, напоминающего замок, был небольшой дворик, вмещающий в себя маленький декоративный прудик два на два метра, старые садовые качели и несколько деревьев. С противоположной от главного входа стороны дома была большая веранда, выходящая в заросший сад, который мне обещали показать вечером.       На втором этаже располагалась голубая гостиная, кабинет, в котором уже лежали ноты и бумаги Эрика, будуар с единственным зеркалом в доме, с десяток гостевых спален, комната с большим игральным столом, диванами и фортепиано, явно предназначенная для развлечения гостей, две гостевых ванных и оранжерея, переходящая в большой балкон со скамейками по периметру.       Третий этаж включал в себя главную шикарную спальню с кроватью где-то два на два с половиной метра и алым балдахином. На балконе, прилежащем к этой комнате, имелось два стула и столик. Эта комната, одна из немногих, была убрана. (Надо же, я уж и не надеялась, что эти лентяи хоть что-то сделали!) Ещё на третьем этаже располагались обычная и детская ванные комнаты, небольшая гостиная, предназначенная только для членов семьи, маленькая столовая и детская. Пожалуй, последняя комната поразила меня больше всех остальных. Для начала, на двери был замок. Но не внутри, а снаружи… Эрик минут пять корячился, пытаясь открыть эту дверь без ключа. Зайдя в неё, я обнаружила решетки на окнах и плотные ставни с замками. Странновато для детской, не так ли? — Кажется, он не заходил сюда после моего побега… — бросил Эрик, кончиками пальцев касаясь нацарапанных на обоях рисунков.       Я же встала, как вкопанная, оглядываясь. На полу валялось несколько сломанных игрушек, из мебели были лишь кровать и шкаф, из люстры были вынуты все свечи. А я была готова поклясться, что в остальном доме везде имелись готовые к работе люстры и лампы… Все стены были в каких-то странных изображениях, причём все они изображали какую-то женщину. Так же на обоях сплошь и рядом были нацарапаны какие-то пометки и написаны числа. Подсчитав в уме, я пришла к выводу, что сделаны они лет эдак тридцать — тридцать пять назад. Эрику тогда было… Но мои мысли прервало то, что я увидела дальше… На детской постели лежал толстый кожаный ремень. Мне стало плохо, пришлось привалиться к косяку.       Я мгновенно вспомнила тот момент, когда мы с Эриком занимались любовью пять лет назад. Мои руки гладили его спину… А на спине были рубцы… Тогда я не придала этому значения — мало ли, где его жизнь помотала. Я могла думать всё, что угодно, что это из Персии, из Нижегородской ярмарки, из бродячего цирка, в котором он, возможно, побывал, из любого другого места… Но не из дома, где он рос… Я на дрожащих ногах прошла в комнату и с ужасом в глазах повернулась к Эрику. — Т-те шрамы… — у меня зубы стучали, я слова сказать не могла. — Те шрамы н-на вашей с-спине… — дальше в горле плотно встал ком из-за подступающих слёз, и я смогла только неопределённо махнуть рукой в сторону кроватки. — Да.       Эрик опустил голову и отвернулся от меня. Кажется, он уже и сам был не рад, что пришёл сюда. Его мысли витали где-то далеко, будто он что-то вспоминал. Я — женщина импульсивная и склонна выражать все свои эмоции в какой-то бешеной манере. А потому, подбежав к Маэстро сзади, я бесцеремонно обвила его руками. Потом резко развернула к себе и обняла ещё крепче. — Бедный мой, как над тобой издевались! Как они могли?! О, что я могу сделать, чтобы ты навсегда забыл о тех ужасных временах?! Как много ты страдал! Ты не заслужил этого! Несчастный, милый, Эрик! — я нежно погладила его щёку, всё ещё закрытую маской. — Что за чудовищем нужно быть, чтобы сотворить такое с ребёнком?! — Чудовище — это я, с моим-то личиком… — Нет! Ты никогда не был им и не будешь! Боже, Эрик, я и представить не могла, что ты рос в этом аду! Я клянусь, что убью любого, кто захочет причинить тебе какой-либо вред! Я никогда тебя не оставлю в этом жестоком мире одного!       Почему на «ты» — не знаю… В тот момент говорить с ним на «вы» казалось немыслимым. Тем более что если уж мне сносило крышу, то основательно. Если уж я кого жалела, то со всем пылом, попеременно говоря утешающие слова и извергая бешеные проклятия в адрес обидчиков. Эрик всё это время в полной прострации смотрел на свою бывшую комнату, особо не вслушиваясь в то, что я несла. — Пошли отсюда, любимый мой, пошли! Ты не должен больше находиться здесь! Никогда! Я обещаю, что твоя жизнь больше не будет похожа на тот кошмар… — я попыталась увести его, но Эрик мягко вывернулся из моих объятий и подошёл к люстре. — Это было одно из первых наказаний для меня… Тёмная комната… — кажется, он говорил не со мной, а с собой.       Вообще казалось, что Маэстро забыл о моём существовании. Все его мысли занимали призраки прошлого. — Я очень рано перестал бояться темноты… — Эрик, пожалуйста, пойдём отсюда… Я не хочу больше находиться тут…       Он, наконец, позволил взять себя за руку и увести в соседнюю комнату. Соседней комнатой была главная спальня. Призрак Оперы впал в какое-то странное, безразличное ко всему состояние. Не старался высвободиться из моих цепких пальцев и молчал. Я усадила его на край постели и ласково погладила по спине. — Как ты себя чувствуешь?       В ответ он только неопределённо пожал плечами. Как я и думала, состояние у него было ужасное. Ещё бы, после посещения той комнаты даже у меня шли мурашки по коже, а он там вообще жил… Готова поспорить, события тех далёких лет проносились перед его глазами. И тут я проследила за его взглядом. На стене висел портрет. Я мельком глянула на него, когда мы проходили тут, но не рассматривала. Это был мужчина. Со светлыми волосами и холодными серыми глазами. Глазами, в которых буквально читалась жестокость… — Кто это?       Маленький метательный нож вонзился точно в глаз человеку на холсте. Метко. Я поймала упавшую до пола челюсть и постаралась не пялиться на Эрика квадратными глазами. Интересно, у него всегда с собой удавка и пара ножей под плащом? — Мой отчим, — проскрежетал мужчина, до боли сжав мою руку, всё ещё держащую его ладонь. Только полный идиот бы теперь не понял, кто был мучителем моего Эрика… — Секунду, любовь моя…       Я быстро встала на ноги и, подлетев к стулу, подвинула его к стене. Забравшись на стул, я сняла портрет. — Завтра сделаешь с ним, что хочешь, а сейчас тебе пора спать.       Портрет я вынесла в коридор и поставила к стене, перед уходом хорошенько пнув в район лица. Я была в шоке. Требуя немедленного переезда, я и не думала, что для Маэстро это будет таким тяжёлым испытанием… Казалось, что весь особняк был для него одним сплошным дурным воспоминанием. Эрик, всегда такой сильный и стойкий, сейчас казался мне беззащитным ребёнком…       Никогда я так явственно не ощущала боли человека, как сейчас. Невозможно так страдать, как он! Неужели все те трудности и мучения, что выпадали на его долю в юности и зрелости, начались ещё в детстве? Я вернулась в комнату. В полумраке сгорбленный Эрик казался ещё более худым и измученным. В комнате был только один канделябр, с которым мы ходили по дому. — Эрик, пора спать…       Он не реагировал. В такой ситуации я ещё не оказывалась. Я не представляла, как себя с ним вести и чего ожидать. Я видела Призрака Оперы в слезах и рыданиях, доводивших его до того, что он еле дышал. Я видела его в жутких разрушительных истериках, когда он разносил к чертям всю комнату, если не весь дом у озера. Я видела его на грани, когда он пугающе спокойным голосом сообщал мне и всей честной компании, что через пару минут весь оперный театр взлетит на воздух. В конце концов, я даже видела ту его страстную сторону, которая не ведома никому, кроме меня… Но таким, будто бы полностью погружённым в себя, не реагирующим на окружающий мир… Я со вздохом села рядом. — Было плохой идеей сюда приехать. Если хочешь, мы завтра же вернёмся в подвал. — Нет, нет, Эрику тут лучше… — его обычно такой волшебный голос сейчас казался лишь мелодичным звуком без души. — Тогда переодевайся и ложись в постель. Тебе помочь? — ну, немножко двусмысленно получилось, но в этот раз я, честное слово, и не думала его домогаться!       Не дожидаясь ответа, я быстро расстегнула три пуговицы фрака и стащила его. Эрик вяло отреагировал, лишь сделав движение руками, помогая мне снять верхнюю одежду. Так же я избавилась от жилета. Слишком наглеть я не стала и на этом закончила. Хотя, чего я там не видела? Но не суть, захочет, сам переоденется. — Мне сходить за персидским халатом? — Спасибо, не нужно… — Хорошо, тогда я тушу свечи и ухожу. Если что-то понадобится, я буду в комнате Эрика.       Я уже задула последнюю свечу, когда темноту разрезал голос: — Моя мать была настоящей светской львицей. Природа одарила ее великолепной внешностью, а такие женщины не любят быть одни… Её родители рано умерли, и мать стала сама себе хозяйкой. Возле неё всегда было много мужчин, и однажды она забеременела.       Я остановилась у двери, не решаясь его оставить. — Мой отец обещал жениться на ней, если ребёнок будет похожим на него… Но родился я… Ха, какой уж тут жениться? Он бежал от неё, как от прокажённой!.. Мать ненавидела меня, но никогда не причиняла вреда. По крайней мере, физического. Для неё я был отвратительным чудовищем, монстром… Она даже подойти ко мне боялась, не то что притронуться… Где-то до моего пятилетия мать была одна… Потом появился он…       Я поняла, что сейчас услышу что-то вроде своей позавчерашней исповеди. Вернувшись на своё место рядом с ним, я приготовилась слушать. Вот так вот бывает: захочешь что-то из биографии Эрика узнать, так каждое слово из него придётся клещами вытаскивать. А когда ничего и не пытаешься выведать, он рассказывает. Интересно, я первая услышу это? — Его звали Брендан Степлтон. Он был англичанином, красавцем, можно сказать, ловеласом. Они отлично подходили друг другу и превосходно смотрелись вместе. Оба высокомерные, надменные, красивые… Но был один минус в их идеальной жизни — я. Не считая внешности, Брендан невзлюбил меня, потому что я претендовал на наследство. Даже не так, в случае гибели матери, дом и всё имущество доставалось мне. Вдобавок у меня был ужасный характер, и я ненавидел Брендана… Я не хотел делить свою мать ни с кем… Я хотел, чтобы она любила меня… Хотел доказать ей, что достоин этой любви. Пока она была жива, Брендан вёл себя идеально, изображая любящего мужа и добросердечного отчима. А потом она умерла… Всё изменилось в один день. Он даже не позволил мне проститься с ней в последний раз… Во время похорон я бился о дверь в своей комнате… Потом наказания посыпались одно за другим…       Судя по звукам, Эрик откинулся на постель и лёг. Я последовала его примеру. — Сначала это была тёмная комната или несколько ударов розгами. Потом на моей детской появился замок, чтобы я не ходил по дому и не мешал его развлечением — мой особняк снова был полон гостей: Брендан устраивал в нём приёмы. За каждое моё неповиновение — а я и не думал его слушаться — он лишал меня какой-нибудь игрушки или книги. Со временем моя комната опустела… Он мог не кормить меня около недели, но в этом плане у меня не возникало проблем. Когда и избиение ремнём перестало на меня действовать, он придумал новую пытку… В этом доме есть всего два зеркала — в будуаре моей матери и… в подвале. Страшнее этого наказания для меня не было. Я был один, в полумраке — имелась всего одна свеча — напротив зеркала… Боже, мне было меньше шести, я и понятия не имел, каково моё лицо! Страшнее зеркального монстра для меня не было!       В этот момент рассказа я осторожно взяла его руку в свою, в ту же секунду Эрик сжал её так, что у меня едва искры из глаз посыпались. — Но я не собирался подыхать, назло ему я рос сильным мальчиком с железным здоровьем. Когда мне было десять, наша война достигла своего пика. Он подлил мне в воду яд. Я даже не успел ничего понять, просто вдруг захотелось спать, и я, выражаясь вашим языком, отключился. Потом меня вывезли в лес и, засунув в мешок, закопали. Остаётся только благодарить Господа за то, что слуги были ленивыми и закопали меня совсем неглубоко. Та порция, способная отравить простого ребёнка, не смогла убить меня. Довольно остроумно со стороны природы наделить меня ужасным лицом и при этом подарить необыкновенное здоровье. Через несколько дней, когда я, как во сне, брёл через лес, меня подобрал бродячий цирк… Ха, тогда я и не подозревал, что годы ада только впереди! Обойдёмся без подробностей — это не для женских ушей. Скажу только, что меня били до потери сознания за малейшую дерзость, выставляли напоказ, как животное, и унижали, пока я не вспорол брюхо своему так называемому хозяину. Тогда мне едва минуло пятнадцать. Неимоверных трудов мне стоило встать на ноги. Но к семнадцати годам у меня была повозка, лошадь, шатёр и мои таланты. За годы скитаний я объездил всю Европу. На Нижегородской ярмарке меня нашёл дарога — слуга шаха. Потом была Персия… Там меня не истязали телесно, вместо этого терзая мою душу. Я должен был убивать людей, придумывать пытки и таким образом веселить шаха и его жену… Годы шли, но я оставался там. Я должен был достроить дворец, это было делом моей жизни на тот момент… Как только последний камень был положен, меня приказали убить, чтобы ни один правитель в мире, кроме шаха, не получил такого дворца. Неимоверных усилий мне стоило покинуть эту негостеприимную страну, но удача улыбнулась мне, и я смог это сделать. Просто удивительно, как часто я ходил по лезвию ножа, но всё заканчивалось благополучно. Затем я приехал в Париж. Я спроектировал Оперу. Шарль Гарнье получил деньги и славу, а я — исполнение мечты. Я стал жить в своем храме музыки… Прошло несколько лет, пока Господь вновь не вспомнил про меня и не послал мне самое сложное испытание. Все мои мучения и лишения предыдущих лет показались мне ничтожными, ибо я влюбился… Я прекрасно понимал, что у меня нет ни единого шанса, но задушить это чувство было невозможно… Так и началась вся эта история. Я сразу решил, что если Кристина оставит меня, я умру. Но я сам отпустил её… Я засомневался, любил ли её вообще, когда понял, что вас там было две… Да, я влюбился в голос, во внешность, но получилось так, что я совершенно не узнал её. Зато она хорошо узнала меня. И этого знания хватило, чтобы при первой же возможности она отшатнулась от меня. Когда мой дом опустел после вашего исчезновения, я решил, что теперь могу спокойно состариться… Прошло пять размеренных спокойных лет, я ушёл на покой и занимался только музыкой. Я и не думал, что нужен хоть кому-то на этом свете… Я с грустью вспоминал те времена, когда Кристина смотрела на меня с любовью, и старался не думать о вас. Я был уверен, что мы никогда больше не встретимся. А в таком случае, зачем искать что-то в своём сердце и разжигать новую страсть, заранее зная, что больше никогда не сможешь увидеть ее объект? Я знаю, какой вопрос мучает вас, Беатриса. Я не могу пока что на него ответить. Если и была какая-то искорка, я старательно гасил её последние пять лет и, кажется, сумел потушить…       При этих его словах я едва не вскрикнула. Что-то было! Он что-то чувствовал ко мне! О, как же я мечтала об этом! Если бы я знала, я бы вернулась сюда буквально через неделю после отбытия! — Но недавно в мою жизнь вновь ворвались вы, Беатриса, подобно бешеному урагану, смерчу, тайфуну… Моё спокойное существование перевернулось с ног на голову, превратившись в водоворот событий. За три дня я успел познакомиться со своим сыном, согласиться на переезд в этот ненавистный мне дом, выслушать вашу исповедь и сделать вам предложение! Теперь же я и сам рассказываю вам то, что не ведомо никому! О, будь я в здравом уме, пожалуй, ничего и вышеперечисленного не было выполнено! Не представляю, как вы можете так на меня влиять… Но девушка, которую я знал пять лет назад, изменилась… Теперь вы — не капризный ребёнок, единственное дитя, избалованное богатыми родителями, а взрослая женщина, способная позаботиться о ком-то кроме себя. Надо сказать, что я был в шоке, когда увидел, как вы бегаете около Эрика. Признаться, когда годы назад вы открыли мне свои чувства, я был уверен, что это лишь очередная ваша прихоть, и вы сами внушили себе, что влюблены. Даже то, что вы отдались мне, я списал на желание спасти друга… Но теперь я вижу, как вы любите своего ребёнка, как заботитесь о нём, буквально пылинки с него сдуваете, и понимаю, что его внешность и впрямь не важна для вас, так же, как и моя… — Эрик, можно задать вопрос? — не вытерпела я. — Разумеется. — А что потом стало с этим ужасным человеком — Бренданом? Дом принадлежит вам, сюда не заходили уже лет тридцать, осмелюсь предположить, что он уехал обратно в Англию? Где он сейчас? — Сейчас? Хм, полагаю, гниёт в местном лесу, наверное, к сегодняшнему дню черви хорошенько обглодали его поломанные кости… — Эрик страшно рассмеялся, напомнив мне о том, каким он был в тот вечер, когда собирался подорвать Оперу и пол-Парижа. — Вы его убили? — почему-то я сразу знала ответ на этот вопрос…       Как назло именно в этот момент погасла единственная свеча, оставшаяся в канделябре, и мы оказались в полной темноте. Да ладно, Бела, не ты лет десять назад преспокойно смотрела «Звонок» на ночь, ещё и ужиная под этот фильмец? — Можно и так сказать. Но я ему… как бы выразиться? Помог, скажем так. Вернувшись домой лет через десять после того, как Брендан пытался меня убить, я поселился в этом доме. Проклятый англичанин, разумеется, не догадывался об этом. Видите ли, Беатриса, этот дом очень стар. А старинные дома хранят секреты… Он видел многое, в том числе и войны. Его прежнее хозяева, мои предки, сочли нужным построить в нём небольшую сеть потайных ходов и пару тайных комнат. Таким образом, я имел доступ к кухне, жил в довольно комфортной комнате и мог видеть и слышать происходящее во многих помещениях этого особняка. Что за ирония, верно? Это чем-то напоминает мою жизнь в театре… Именно тогда я начал изображать призрака. Долгие месяцы Брендан слышал мой голос в своей голове, — а я уже развил способность чревовещания, — видел меня по ночам в коридорах и шарахался от возникающих из ниоткуда языков пламени — я уже поработал несколько лет фокусником. Иногда я имитировал голос своей матери, доводя его до безумия, или издавал страшные звуки из самых тёмных углов. Дом опустел, в нём почти не осталось слуг. Гости почти не заезжали к бывшему ловеласу. За полгода он поседел, стал посмешищем для всего высшего света, благодаря своим россказням о призраках и начал жутко пить. На тот момент, когда я решил прекратить его страдания, Брендан уже слышал какие-то голоса и без моего вмешательства, видел галлюцинации и постоянно молил прощения у призраков. А в одну прекрасную ночь я вышел к нему прямо из стены. Без маски, разумеется. Это стало последней каплей. Вечером того же дня чёртов англичанин окончательно свихнулся. Он выл, бился в агонии, царапал до мяса своё идеальное лицо… Но рядом никого не было. Особняк был пуст и мрачен. Ровно в полночь Брендан понял, что он не один в гостиной. Из всех тёмных углов выступали тени, — не без моей помощи, конечно, немыслимые чудовища выползали из-под шкафов, — я отлично мастерю заводных кукол самых причудливых наружностей, — а потом появился и я. В костюме Красной Смерти, — тут Эрик дико рассмеялся, будто рассказывал не ужасную историю, а травил анекдоты. — Брендану ничего не оставалось, как, крестясь и читая молитвы, забиться на диван. А когда он понял, что и это не помогает, он повесился на собственном ремне. Прямо в главной гостиной. До последнего момента своей жизни он видел моё лицо… — в голосе звучали нотки садизма и нескрываемого удовольствия, казалось, он смаковал подробности, с радостью воскрешая их в памяти.       Я нервно сглотнула, стараясь не представлять себе это. Да, а Эрик-то и впрямь способен на кошмарное убийство… Но всё же я на его стороне! Не просто так же он это сделал! — О, мне кажется, ему мало досталось! — горячо воскликнула я. — Всё-таки вы потрясающая, Беатриса! Другая нормальная девушка сейчас побежала бы в ванную, где её стошнило бы, а меня она бы называла жутким убийцей! — Я не нормальная, вы ещё не поняли этого? — хохотнула я. Но продолжила уже нормальным, вменяемым тоном: — Помните, я однажды сказала, что мне плевать на все ваши прегрешения? Так и есть. Эрик, я лю… — Уже поздно. Вам пора спать. В других комнатах сантиметровый слой пыли, поэтому вы останетесь здесь, а я переночую в гостиной, — Эрик быстренько перевёл разговор в другое русло, проигнорировав моё высказывание, намекающее на любовь. О, ну если было какое-то чувство, ладно, пусть всего лишь зёрнышко, из которого могло бы родиться чувство, зачем сейчас так старательно избегать этих разговоров?! — А то в гостиной нет пыли толщиной в палец! — я хмыкнула. — Эта кровать в ширину около двух метров! Неужели вам и впрямь будет так мало места на одной её половине? Не думаю, чтобы я была прям уж такой огромной коровой… — Вы намекаете, чтобы я остался? — не своим голосом спросил Эрик. — Не намекаю, а открытым текстом говорю. Не бойтесь, я не буду приставать! — я усмехнулась и подвинулась на свою половину. — Вы будете спать в платье? — с надеждой спросил мужчина.       Я цокнула языком и закатила глаза. — Да, конечно! В корсете, с турнюром и сотней юбок! Разумеется, все дамы так и спят! Боже, Эрик, я сниму юбки и корсет и останусь в сорочке.       Призрак думал около минуты, а потом неуверенно задал вопрос: — Вы же не из вежливости разрешаете мне остаться? Я точно не помешаю?       Ха, а остаться-то ему хотелось! Соблазн посмотреть на меня в рубашке был! Самооценка повысилась на пару баллов. Пустячок, а приятно… — Нет, не помешаете. А если корсет поможете развязать, то вообще поможете.       Я села к нему спиной и убрала локоны вперёд, чтобы не мешались. Прохладные руки неуверенно прикоснулись к моей спине, и я невольно вздрогнула, вспоминая другие его прикосновения… В практически такой же обстановке… Он стал развязывать шнуровку, ещё бы, ему-то темнота не мешала! Через минуту я без стеснения сняла корсет. Эрик за моей спиной шумно вздохнул и, кажется, отвернулся от меня. Я обернулась. Ни хрена не видно, но вроде бы, он лег на постель, отвернулся и вперился в стенку. Ой, ладно, сейчас я ещё и юбки буду снимать. Готова поклясться, обернется, как миленький. Я стала нахально снимать с себя верхние юбки и турнюр. Когда я от них избавилась, повернулась к Эрику и подошла к кровати. Золотые огоньки поспешно исчезли, вернее, отвернулись. Я нырнула под одеяло. А этот идиот всё ещё лежал на самом краешке и не шевелился. Боже мой, что тут такого? На мне рубашка в пол! Ха, видел бы он прошлогоднюю коллекцию купальников, в которых я красовалась на обложке одного журнала… — Эрик, вам не холодно? Может, всё же укроетесь? — заботливо предложила я. — Или я - такой крокодил, что ко мне и придвинуться страшно? — Вы хотите, чтобы я лег под одеяло? — блин, честное слово, не как мужик, а как девица в первую брачную ночь! — Я не хочу, чтобы вы замёрзли, — отрезала я. Эрик завозился и сделал то, что я сказала.       Разумеется, он целомудренно остался на самом краешке. Ну и пожалуйста. В мои планы на сегодня не входило его соблазнение. Я слишком устала. Да и в голове будто несколько молоточков долбило…