Лисенок

* * * Грибы протестующе помаргивают, и в комнате становится темнее. Скоро утро, но до зимнего рассвета еще далеко, и читающий за грубым деревянным столом тянется и легонько стучит пальцем по стеклу, мол, нечего тут. Грибы снова вспыхивают. Махи спит за стеной и во сне тяжело вздыхает, рука падает, пальцы с тихим стуком касаются пола. Молодой помощник шерифа встает и выглядывает в соседнюю небольшую комнату, отодвигая выцветшую от времени занавесь. Бесшумно шагает вперед, наклоняется, бережно приподнимает кисть и снова устраивает на постели. Сэр Аинти никогда не был не то что болтлив, даже и многословен. Объяснял, правда, подробно, ничего не утаивал, а если надо было, так и повторял глупому да не укорял за неразумность. Но в последние года полтора, когда магия стала даваться в руки, а нужные заклинания почти всегда говорили себя сами, шериф вообще мог молчать днями, с рассвета и до заката. Все чаще уходил куда-то, а возвращался затемно, зная, что легконогий и шустрый помощник со всеми делами управится сам. Махи в городе боялись молча и опасливо, помощник же, из тутошних оборванцев, в скандалы ввязывался охотно, не чурался своротить кулаком на сторону пару самых ретивых рыл или перебросить буйного пьяницу через ограду на набережной — а дальше уж ледяной горный Миер неизменно побеждал дешевую Джубатыкскую пьянь. Ну а уж как у него, худющего, получалось управляться с пудовыми пьянчугами — это его дело. Когда полуоборотень прижился у шерифа, самые шустрые кумушки быстро смекнули что к чему, и одноглазая Марна привела к сэру Аинти своего старшенького. Судя по виду, тот недавно рыдал, да еще и был для острастки строгой матушкой изрядно поучен, оттого стоял очень прямо, видать, чтобы портки не слишком липли к заднице. Махи выслушал Марну, на сына ее даже не глянул, просто молча закрыл калитку. Больше не приходили. Тогда — ревновал. Пальцы грыз на руке, как попавший в западню чиффа — предавшую лапу. Подслушивал в дровяном сарае, и за спиной, потрескивая, принялись тлеть щепки — хорошо хоть, вовремя спохватился. Сейчас — был бы только рад. Только бы Махи снова насмешливо повел бровью, ухмыльнулся на одну сторону, словно переламывая пополам губы. Даже зазнобу свою ему приводил, себя в тугой жгут скрутив, дескать, вот: все, что мне за дюжину дней едва дается — у нее со второго раза, а то и с первого. Сэр Аинти посмотрел внимательно, бросил коротко. — Не нужен я тебе. А ты мне, у тебя дорога своя. А Сотофа ничего, кивнула только, и откуда послушание такое взялось, будто чужая... Махи коротко отчаянно стонет во сне и резко садится, вскидывается на постели. Его ученик смотрит с ужасом, аж рот приоткрыл — на шерифа, а точнее, сквозь него. Потому что сколько ни колдуй, а когда через Наставника вдруг принимается просвечивать стена — не по себе становится. Сэр Аинти чуть щурится, словно темнота его слепит, потом говорит что-то так хрипло, что его помощник опрометью кидается к столу, наливает в кружку воды и несется обратно. И только на ходу осознает вопрос. — С чем справлюсь? Махи поводит глазами — и словно все сразу показывает — и комнату, и дом, и двор, и улицу за ним, и городскую стену, и Рыночную, и тупики, и мосты, и даже Миер от самого истока. Его ученик, смешной и нескладный, еще совсем подросток, отчаянно мотает головой. Не справится. И не просите, и не уговаривайте. Он еще не знает, что такое одиночество. То есть знал когда-то давно, но забыл и не хочет вспоминать. Потому что помнит на самом деле слишком хорошо — как это, когда не у кого спросить. Махи усмехается — именно так, как нужно. Почти весело. И рассказывает. Про Вершителей, Стержень Мира и Мост времени. Про горькое, злое, неотвратимое, скрипящее на зубах время, про нити, которые прядутся из сегодня и сразу в следующую зиму. Кеттарийский бродяжка, бывший мелкий воришка, соображает быстро. — И вам надо уходить туда вот прямо сейчас? Сегодня? Махи молчит, потом медленно качает головой. — Тогда научите меня. — Чему? — Тому. Держать этот ваш мир. Кажется, ему впервые удается удивить своего наставника. Тот поводит плечами, словно убеждаясь, что все еще в своем теле и вообще здесь. — Ты не сможешь, Лисенок. — А я попробую. И скалится — очень по-лисьи, зло и задорно. Махи качает головой, отказывается, но обоим понятно — научит. Просто так, на всякий случай, если не справится сам. Чего, конечно же, быть не может. Махи думает, что Лисенок давно вырос и превратился в настоящего Лиса. — Ты ничего не сможешь изменить, Джуффин. Да и менять ничего не надо. Это в тебе говорят молодость и задор. Они оба отлично знают, что помощник шерифа совершенно не выносит свое старомодное дурацкое имя, единственную оставшуюся памятку о нерадивой мамаше. У него зло вспыхивают глаза — возмущением и незаслуженной обидой, а потом он понимает. Так надо — учиться терпеть. Так надо — отказываться от себя. Сам ведь хотел.