До утра

      Пара счастливых моментов, поведённых с Тессой, не облегчила моё существование, не спасла меня самого. Наоборот, все стало только хуже. Я начал ненавидеть себя ещё больше, — хотя, казалось бы, куда ещё больше?! — потому заставил её привыкнуть ко мне. Позволил ей рассчитывать на меня. В конечном счёте, это всегда приведёт меня к тому, что я буду сидеть у себя в комнате на полу с лезвием в руке. Я понимаю, что должен прекратить всякое общение с Тессой, чтобы не сделать больно ей, и чтобы впоследствии не лишиться еще одного близкого человека. Я закусываю нижнюю губу. Солнечные лучи попадают через стекло на противоположную стену. Я с насмешкой над собой наблюдаю за ними. Зажмуриваюсь от безысходности и мотаю головой.       Кажется, если меня хорошенько встряхнуть, всё это — исчезнет. Просто испарится. Окажется дурным сном, плохой фантазией. А я очнусь четырёхлетнем мальчиком в своей кровати в обнимку с медведем и в пижаме с самолётами. Выйду из своей комнаты, потирая глаза. Доберусь до кухни, скорее по запаху, основываясь на инстинктах, нежели по какой-то другой причине. Мама будет готовить оладьи или вафли. Заметив меня, рассмеётся, пожелает доброго утра своему медвежонку-шалуну, чмокнув в носик, и отправит в ванную чистить зубы. После все мы усядемся за стол. Мама настроит радио. Кухню заполнит приятная джазовая мелодия. Я усядусь напротив окна и буду щуриться из-за надоедливого солнца. Мама польет мне вафли — или же оладьи — шоколадом, а себе черничным джемом. Потом будет расспрашивать, что мне снилось. Я отвечу, что снился мне очень странный сон про ужасный мир с разбитыми людьми, где нет ни любви, ни счастья, ни любых других чувств. От этого мне стало так грустно, что захотелось обнять каждого, кто в нём живёт, и накормить таким же чудесным завтраком. Мама грустно и понимающе улыбнётся с глубоким вздохом, потом потреплет меня за щёку и скажет, какой же я у неё уже большой и добрый. Вот только никогда у меня не было подобного утра и такой матери.       Это не сон, и, открывая глаза, я вижу всё ту же серая понурая комнатушка в старом доме с протекающей крышей и сквозняком по полу. Со старыми рамами на окнах и старой проводке, из-за которой лампы вечно мигают. А на полу в комнате или в ванной, если присмотреться, можно найти разводы от крови. И если хорошенько прислушаться, можно услышать, как капает кран на кухне. За окном вечно снующие люди и машины. В комнате валяется пара шмоток, которые никто давно не трогал, потому что наплевать. И заготовленный стакан воды, потому что вечно ломит всё тело, будто после тяжелой операции или ломки.       Наставляю лезвие вдоль руки и провожу. Со всей своей ненавистью к себе, к этому миру, к этому обществу. Острая боль стреляет в ладонь. Плечи напрягаются. Давление словно поднимается лишь в одной части головы. Воздуха не хватает. Капилляры в глазах вот-вот лопнут. Я убираю руку с лезвием. Облегченно вздыхаю, словно избавился от безумно тяжелой ноши, тяготившей мою душу и разум. Кровь стекает на пол. Роняю руку. Алая лужица крови озаряется лучами солнца. Мне становится противно. Я нахожу в себе силы, чтобы подняться, согнуть порезанную руку в локте, подойти к окну и с яростью задернуть шторы. Капля крови падает на пол. Я пробираюсь к ванной, подставляя под локоть руку. Прикрываю за собой дверь, просто машинально, рефлексы старых дней. Левая рука всё ещё согнута. С ненавистью и злобой колочу по кафелю кулаком вновь и вновь, пока не выдыхаюсь, пока не начинаю чувствовать, как поток крови из пореза льется по торсу, затем по бедру, наконец, приземляясь на кафель. Костяшки противно ноют, и я не могу сжать кулак. Они опухли и покраснели, где-то проступила кровь. Скорее всего, останутся шрамы. Хмыкаю, закусываю нижнюю губу, скатываясь по стене. Бедро марается в красновато-чёрной луже. Слышу, как срабатывает будильник.       Становится ещё хуже. Осознание того, что придётся переживать все заново мучительно медленно убивает меня изнутри. Отрывает часть меня и смакует, прежде чем заживо пришить, а через пару минут — оторвать вновь. Мне хочется убежать, скрыться в ночи. Остановить время, застрять. Лишь бы не наступал новый день, в котором всё по-старому. Ночью все становится настоящим, оживает, приобретает свою истинную форму. Ночью нечего стыдиться и скрывать. Ночь открывает перед тобой двери в новый мир. Только тебе стоит привыкнуть, прочувствовать уют и атмосферу, обжиться, солнечные лучи тебя отрывают, вытягивая, выкидывая в эту реальность и заставляя проходить через всё ещё раз. С губ срывается мучительный стон.       Я поднимаюсь, опираясь на стену. Кожу неприятно стягивает успевшая засохнуть кровь. Я подхожу к раковине и с отвращением начинаю отмываться, включив воду. Закончив, чищу зубы. Иду в комнату, обходя мерзкие лужи. Достаю из прикроватной тумбы пластырь, но не могу его открыть. Нервно дергаю упаковку и, поняв, что у меня ничего не выйдет, швыряю ее на кровать. Залажу в джинсы, натягиваю футболку и нервно закуриваю. Зажав сигарету зубами, застегиваю ширинку и ремень. Делаю затяжку, надеваю чистые носки, которые достал из ящика небольшого комода в углу комнаты. Прохожу на кухню и ставлю чайник, достав кружку и чайную ложку. Беру из верхнего ящика растворимый кофе. Кидаю две ложки этой бурды в кружку и вновь прохожу в комнату. Снимаю с подзарядки телефон, засовывая его в карман джинсов. Продеваю наушники под футболкой, подключаю к мобильнику и, наконец, поправляю кровать, до которой так и не добрался сегодня. Захватываю с собой пачку сигарет, зажигалку. Чайник вскипел. Возвращаюсь на кухню, завариваю себе кофе. Делаю глоток. Выхожу в прихожую и надеваю кофту. Возвращаюсь на кухню, делаю ещё два быстрых глотка, ощущая, как противный кофе плюхается в желудке. Морщусь. Проверяю, всё ли выключено. Выхожу в прихожую, зашнуровываю кроссовки. Размышляю, когда у меня дойдут руки до уборки сегодняшней ночи последствий, усмехаюсь. Хватаю с крючка ветровку, выпрямляясь. Выбегаю из квартиры, захлопнув дверь. Включаю музыку и накидываю ветровку. «Ну что, ещё один реплей».

***

      С третьей попытки вставляю ключ в замочную скважину при тусклом мерцающем свете лампы на лестничной площадке и открываю дверь. В нос дает запах железа. Меня чуть не выворачивает. Я закрываю за собой дверь и, не включая света, скидываю кроссовки и вешаю куртку. В голове небольшой бардак из-за выпитого стакана виски залпом перед уходом из бара. Я подпираю плечом стену и дохожу до кухни. Роняю голову на косяк и тяжело выдыхаю. По телу пробегает дрожь. Меня начинает трясти от холода. Не в силах больше выносить эту вонь, дохожу до окна на кухне и открываю его. Свежий и теплый воздух порывом врывается в мою квартиру. Я тяжело вздыхаю, переступив через боль в грудной клетке. Стягиваю кофту, — и мне приходится её почти, что отдирать от своей руки: в течение дня, по видимости, открылся порез, — и она падает прямо на пол. Машинально пробираюсь в комнату и сразу же в ванную. По памяти достаю средство и губку с тряпкой. Сил нет, но и терпеть этот ненавистный запах железа желания нет.       Начинаю мытьё с кафеля. Лужа не такая уж и большая. Кровь ссохлась и легко поддаётся. Рука начинает ныть. Стараюсь действовать лишь правой. По полу протягивается свежий воздух с улицы. Чувствую запах никотина и осознаю, что выкурил уже месячную норму своих сигарет. До конца месяца остаётся еще полторы недели. Поднимаюсь и в раковине полощу тряпку. Перебираюсь в комнату. Падаю на колени и отчищаю пол от кровавых следов. Во рту появляется вкус железа. Навязчивые мысли влекут за собой не лучшие последствия… Оканчиваю через пару минут и отношу все, что мне потребовалось, в ванную. Замечаю на раковине лезвие, которое, должно быть, положил сюда вчера. Или оно лежало здесь все время? Я беру его. Выхожу в комнату. Пошатываясь, делаю шаг назад, остановившись на пороге. Кручу лезвие между пальцев. На меня нахлынывает ужасное отвращение к самому себе. Не то, с которым я просыпаюсь и прохожу через весь день, а такое, от которого хочется отделиться от себя и просто избивать и издеваться над своей второй частью, доводя её до безумия и смерти. Я, словно под чем-то, захожу в ванную и с яростью сжимаю кулак, начинаю колотить стену всё с новой и новой силой. Я скалюсь, и из глаз льются слёзы. Кажется, я даже кричу. Ударяю о стену снова и снова, пока, наконец, не выдыхаюсь. Поворачиваюсь и запрокидываю голову, медленно разжимая кулак, который словно окаменел. Через пару секунд по руке пробегает импульс, заставивший меня содрогнуться всем телом. Хмурюсь и замечаю с омерзением, что зажал лезвие в правой руке. Ладонь сочится кровью, новые порезы. Выдыхаю, почти хныча. Плетусь к раковине и открываю воду. Аккуратно отлепляю лезвие и промываю его, несмотря, что идёт грязная коричневатая вода. Жду ещё немного и начинаю мыть ладонь. Порезы не такие уж и глубокие. Не такие, как остальные. «Почему я ещё не сдох, блять…» — устало думаю я. С тем, какие у меня порезы, я уже давно должен был исчезнуть, сгнить в земле, но нет. Я всё ещё в этом ебучем мире, где нет для меня места.       Закончив, плетусь к кровати. Падаю на пол рядом с ней с тяжелым вздохом. Тянусь рукой к тумбе, достаю нитки и иглу. Подготавливаю всё. Медленно достаю телефон из кармана джинсов. Расстегиваю ремень. Включаю музыку, не слишком громко, потому что из-за невнятного бормотания в моей голове в ушах стоит шум. Стягиваю с себя джинсы, даже не вставая. Остаюсь в одной футболке. Всё ещё морозит. Закусываю нижнюю губу и начинаю неумело и неряшливо зашивать порез. Немногие я зашивал, только самые вредные, которые никак не могут затянуться, покрыться корочкой. Конечно, не идеально зашиваю, так, на «отъебись». Лишь бы он не открылся вновь, в какой-нибудь неподходящий момент, запачкав мою одежду, стекая вниз по руке и падая. Боль нервными волнами пробегает по всему телу, заставляя меня сжимать челюсть все сильнее. Противное чувство, что я шью самого себя, захватывает меня. Мне кажется, что ещё немного и меня точно вырвет. Музыка немного расслабляет.       Когда я заканчиваю, футболка, промокшая от пота, липнет к телу. Голова кружится чуть больше, чем тогда, когда я пришел. Сна нет. Правая кисть ноет: разбитые в кровь костяшки и, наверняка, выбитые суставы, да ещё и порезы дают о себе знать. Я поднимаюсь, опираясь руками на кровать, не замечая боли. Дышать снова становится тяжело. Мерзко колет в боку. Я чуть склоняюсь вперёд, потому что так не сильно заметно эту боль. Собираю свои шмотки, решаю закинуть их в стирку. Закрываю окно на кухне, потому что мне становится ещё холоднее. Не так сильно пахнет железом. Благодарю, что ночь сегодня ясная, и, благодаря луне, мне прекрасно видны очертания обстановки квартиры, потому что включать свет вообще желания не было.       Через пару минут под монотонное «вжуи-вжуи-вжуи» стиральной машины, я залажу в ванную, в надежде согреться хотя бы так. Прижимаю ноги к груди и роняю на колени голову. Телефон лежит на раковине. Я не рискнул выключать музыку, страшась остаться наедине со своим внутренним «я», который только и ждёт возможности поиздеваться надо мной. Иногда мне кажется, я уже сошёл со своего гребаного ума. Но чаще всего я натыкаюсь на мысль, что уже давно мёртв и попал в свой собственный Ад. Однако этого произойти не могло. Не было ни одной ситуации, когда я был на столько близок к смерти, что мог и вправду умереть. Даже сознания не терял. Шея затекает, и я поднимаю голову. Смотрю на стену прямо перед собой. Или сквозь неё? Мне становится тошно. Я словно под гипнозом, уже непонятно какой день. До меня эхом доносятся отголоски песен. Вялой рукой беру карманный ножик, которой «совершенно случайно» оказался под рукой. «Опять жалеешь себя, мудоёб?!» — насмешка. От страха, что это может продолжаться, я открываю ножик и колочу им свои бедра, пока не отрубаюсь в ванной из-за слабости, так и не отрыв кран.