До утра

      Добрались мы благополучно. Остаток пути Марк молчал, лишь сдавленно кряхтел, когда приходилось опираться на повреждённую ранее ногу. Я тоже не горел желанием говорить. Не то, чтобы я злился на этого придурка, но какого чёрта он творит?! Во мне кипел гнев, вперемешку с волнением и беспокойством за Марка. Я особо не устал от того, что придерживал парня, хотя, должен признать, он тяжелее, чем выглядит. Ну, ещё бы! Он же танцор и все дела. Погода стояла хорошая: ни слишком яркое солнце, так как мы шли к нему спинами, ни слишком ветрено, но и не душно. В общем, вечер выдался лучше, чем можно было ожидать.       Марк старается из-за всех сил идти самостоятельно. О, особенно на лестнице! Молча он несколько раз предпринял попытки «сбежать» от меня, но нет. Мы зашли в подъезд и преодолели ступенек десять. Я придерживаю Марка и иду небыстро. Парень напрягает каждую мускулу и перепрыгивает на следующую ступеньку. — Так, все, я справлюсь сам, — выдвигает Марк. — Ну, попробуй, — иронично усмехаюсь я.       Застываю у стены, справа. Марк придерживается за перила, едва прикасаясь к ним рукой. Рыжий глубоко вдыхает и выдыхает. Видно, как парень напряжен, собирается с мыслями. Я уверен, будь он на своих двоих, перепрыгнул бы сразу ступенек семь. Мне передается напряжение Рыжего. Не уверен, но, по-моему, Марк даже зажмурился. Рывок — и раскоординация движения. Все происходит слишком быстро. Я ничего не понимаю, действую на инстинктах. Быстрым движением руки подхватываю Марка, но спотыкаюсь о ступеньку. Больно ударяюсь голенью, но, к счастью, никто не распластался на лестнице. Я помогаю Марку твёрдо встать на его здоровую ногу. Парень в шоке. — Гравитация, бессердечная ты сука! — В пылу говорит Марк с умным видом, задрав подбородок. — Ч-что? — я уставляюсь на него, а он смотрит на меня как на безграмотного писателя. — Ты что, цитируешь кого-то? — А, — Марк отмахнулся. — Моё мужское достоинство задето, и я весь в отчаянье. — Пф, плакса, — я вновь подошёл к Марку.       Остальные ступеньки дались нам легче. Я с трудом открыл квартиру, так как Марк вечно меня сбивал дурными шуточками. В итоге у повреждённой ноги парня есть один плюс — он не запинается об вешалку! Я даже решил, что такое невозможно. Закрываю на замок квартиру и убираю ключи на палочку. Марк ковыляет, опираясь о стену. Я скидываю кроссовки и прохожу в квартиру.       Мне уже даже как-то комфортно здесь. Такое чувство, будто я знаю это место, будто это моё место. Я хмурюсь и прогоняю эти мысли. Радуюсь, что бровь уже прошла. Прохожу в кухню, выпить таблетку. Марк сваливается на диван, а через секунду я слышу громкое недовольное «МЯУ!!!». Парень вскрикивает от непонимания происходящего, подскакивает, но с дивана не встаёт. По лестнице несётся Повелитель Голубей. Марк шумно выдыхает и плюхается на подушки. Я не имею представления, что делать. Чувствую неловкость. Вижу, как поднимает руки в воздух и вырисовывает нечто непонятно. Усмехаюсь этому. — Че ты там ржёшь? — с вызовом и обидой спрашивает Марк.       И хоть мне не видно лица Рыжего, я готов поспорить, он ухмыляется. — Заткнись, — единственное, что приходит в мою голову. — Пф, — Марк, кряхтя, садится на диване. — Бери сидр и тащи свой зад сюда.       Я достаю из холодильника бутылку сидра. Тёплый, но не так уж и плохо. Прихожу в гостиную и сажусь на диван. Открываю бутылку, ко мне неожиданно запрыгивает Джей-Ди. Марк ревностно смотрит на него, но потом хихикает. Я протягиваю бутылку Рыжему. Парень охотно берёт её и делает глоток. Отрыгивая, он говорит: — Можешь принести мне мазь? Он у меня в комнате, в верхнем ящике тумбы. — О’кей, — я с выдохом убираю котёнка с колен и оставляю на диванной подушке.       Я поднимаюсь по лестнице и подхожу к нужной двери. Мне как-то не по себе. На виски давит, в горле пересохло. Да что за херня со мной?! Я часто дышу через рот, стараясь захватить как можно больше воздуха. Я задыхаюсь. Что-то не так. Что-то не так. «Что-то. Не. Так», — отчётливей звучит в голове. Глаза начинает жечь. Рука трясётся. На какое-то мгновение картинка перед глазами плывёт, краски превращаются в одно невнятное пятно. Я зажмуриваюсь и ударяю кулаком по бедру, ещё раз и ещё. Наконец, волна отчаянного страха, граничащего с диким необузданным ужасом, медленно скатывается вниз и начинает бить о скалы, повинуясь восточным ветрам. Прошлый раз, когда я тут был — не было самым замечательным воспоминанием последних дней. Я с усилием воли открываю дверь.       В нос ударяет запах мускатного ореха. Я очень удивляюсь, что у парня какой-то подобный запах в комнате, а не что-то вроде кондиционера для волос-пота-грязных-носков-дезодоранта-спирта или травки. Я шмыгаю носом. Комнату почти что не видно: единственный источник света — слабый свет с первого этажа, который освещает дюйма на три после порога. Шторы задёрнуты. Это и к лучшему. То, что я почти ничего не вижу, играет мне на руку. Я не хочу вспоминать ту ночь, ту комнату, залитую светом луны, те влажные простыни и того потерянного Марка. Я мотаю головой, силясь отогнать назойливые картинки куда подальше. Медленными шагами, выставив руку вперёд, подхожу к тумбочке, открываю ящик. Рыщу ладонью по нижней поверхности ящика. Тут, кажется, зарядка, какой-то блокнот, ручка или карандаш и — о! вот оно! — тюбик мази. Я достаю крем и ещё раз провожу по полу ящика: больше ничего нет, хотя бы отдалённо похожего на тюбик.       Через несколько мгновений я уже убежал от этой комнаты подальше, в надежде убежать и от своих мыслей. Отчасти это удалось. Я присаживаюсь рядом с Марком. Тот сидит, удобно устроившись, как какой-то утомившийся ребёнок, с закрытыми глазами. Я теряюсь. Джей-Ди вежливо проситься ко мне и, поджав под себя лапы, начинает мурчать. Спускается по лестнице рыжий кот. Мои мысли перебегают к нему: «Как там его зовут? Как-то на "Дж". Дже… Джу?» Марк зевает, и я снова смотрю на него. — Чего пялишься? Так понравился? — Марк усмехается. — Секунду назад я думал, что ты сильно сегодня устал, и стоит что-нибудь сделать для тебя, но сейчас — что ты придурок, — я улыбаюсь. — Ты так мило флиртуешь, — на его лице расплывается улыбка, а я теряюсь, хватая ртом воздух, не зная, как реагировать и чтобы ему ответить. Марк лишает меня такой возможно. — Давай сюда! — Он выхватывает тюбик из моих рук.       Парень втирает мазь в правую лодыжку. Я замечаю, что отёк уже спал. Лодыжка, правда, ещё немного опухшая, но, в целом, всё выглядит в разы лучше. Я поглаживаю котёнка. Он такой маленький и невинный. Ему, должно быть, месяца четыре или пять. Марк опускает штанину и протягивает тюбик мне. — Я теперь твоя домработница? — Язвлю я, хоть и без намёка на упрёк. — Намажь потом свои гематомы. Они должны быть отвратительными.       Я благодарю и принимаю мазь, правда, не имея желания вставать и куда-то идти, что-то делать, я кладу тюбик на столик и обещаю заняться этим перед сном. Джей-Ди всё так же мило мурчит и посапывает на моих коленях. По телу расплывается тёплое чувство, которое всегда вызывают милые животные. Что-то общее из «они такие милые» и «о, я кому-то нужен». Рыжий запрыгивает к Марку, расправившись со своим обедом, который, видимо, положил Марк. Но когда? Наверно, я слишком долго копался в его комнате. Я краем глаза замечаю, как Марк и этот Рыжий похожи. Не из-за цвета волос и окраски, а на более духовном уровне. Можно даже сказать, Рыжий — тотемное животное Марка. Совсем, как в «Балто».       Вдруг Рыжий вскакивает, бешено озирается и приземляется на пол, распушив хвост. Марк, позабыв о своей ноге, подпрыгивает и рвётся вдогонку за котом. И, конечно же, Марк валится на пол. Я закатываю глаза и наблюдаю, что же ещё вытворит этот придурок. К моему удивлению, Марк остается лежать на полу некоторое время. Потом он поднимает руку вверх и говорит. Правда, его голова уставлена в ковёр, так что приходится напрячься, чтобы разобрать слова. -…я ещё жив!.. Не так уж и плохо. — Ага, — говорю я, пока Марк наконец-то решает переместить свою тушу на диван. Он садится на ковре, подтягивается на руках, приподнимаясь, и с облегчением опускается на диван. — Ты либо неудавшийся суицидник, отчаянно пытающийся добиться своего, либо Капричоза с колой херово на тебя влияют. — Так у меня одна перспектива не лучше другой: либо неудачник, который не нужен на Небесах, либо парень с клеймом, что ему пиццу нельзя! — С чего ты взял, что на Небеса попадёшь? — А что, по-твоему, мне гореть в вечных муках Ада?! — На лице парня появляется истинное поражение. — Я скорее удивлён, что ты веришь в Бога, — я пытаюсь сгладить ситуацию. — Джек? — На удивление серьёзно и спокойно говорит Марк — Чего? — Давай сыграем в «задай вопрос»? — Марк поворачивает голову в мою сторону.       Я смотрю в его глаза. Не нравятся мне огоньки, метающиеся из угла в угол по всей радужке. — Иногда у меня появляется ощущение, что тебе двенадцать и ты — мой назойливый младший брат, — я говорю ровно, всё ещё гладя кота. — Это ответ «нет»? -Удивляется Марк, а поет ноет, — Брось, я ведь должен знать человека, с которым живу! — Я закусываю губу. С ним и не поспоришь, но вот только я боюсь сболтнуть чего лишнего. Марку эта информация не понравится, и всё полетит к ебеням. Ведь пока что всё так уж и плохо. Лучше, чем было неделю назад или, чего хуже, полгода назад. — А я о тебе знаю так, пару выдернутых фактов. — Да чёрт с тобой, — отвечаю на выдохе и отпиваю сидра из бутылки. — Тогда-а-а, — Марк усаживается, закинув одну ногу на диван, повернувшись ко мне корпусом. — Только! — Обрываю его я, не давая изложить мысль, которая зародилась в его голове. В глазах Марка пробегает изумление и сметание. Чего это он так? Боится, что я поставлю «рамки», воспользуюсь своим правом вето? «А ведь идея неплохая… Так было бы безопасней… Нет! Он ведь доверяет мне?.. Пожалуй, если впустил дом. Я не могу оборвать эти отношения. Кажется, мы даже стали друзьями. Это дорого стоит… Чёрт! Я ведь так упорно этого избегал!» — Спорю я внутри себя. Наконец, продолжаю свою реплику. — Давай не на выпивку, а то у тебя жгучая потребность играть и бухать. — Ладно, — смеётся Марк с явным облегчением. — На «суефа». — Мы выставляем руки, Рыжий считает. — Раз-два-три! — Бросок. Ножницы бьют бумагу. — Ха! Я начинаю!       «Радуется как ребёнок», — думаю я.       Марк некоторое время обдумывает вопрос. Джей-Ди спрыгивает с моих колен и убегает трусцой в кухню. Сумерки опускаются на Лондон, покрывая одеялом тени и мерцания здание за зданием. Солнце клонится всё ниже, словно не выдерживая собственного веса, катится на дно. Ветер дует, колышет крону деревьев, траву, разгоняет облака, приносит запах города в квартиры. Шумят машины, автобусы, люди в кафе, идущие домой, выходящие на тусовку в клуб или на вечернюю пробежку. Город — совсем как многослойный торт, ложка за ложкой, а всегда находишь что-то новое. Город — как человек. -Почему ты уехал из Лондона? Ну, это же Лондон. Для меня — это город мечты, а ты просто взял и уехал? — Марк говорил так быстро, на одном дыхании, что до меня не сразу дошёл смысл его слов — Гхм, — говорю я после недолгой паузы раздумий. — Не мог тут больше оставаться. — Марк кивает головой, раздумывая. — Что… — Я делаю паузу, пытаясь собрать мысли в единое предложение. — Какой чёрт тебя попутал в магазине? — А что? Ты разве не этим раньше занимался? — Марк отвечает немного грубо. Я изгибаю бровь. — Ну, криминал, бандиты, проблемы с законом, приводы… Не знаю, решил, что это будет весело. — Ага, тебе повезло, что ты ногу не сломал, и нас не загребли, — бурчу я. — Моя очередь, — резко говорит Марк, давая понять: на эту тему он говорить не настроен. — На кого ты учишься? — Физик-инженер, и встречный вопрос: а ты? — Профессиональный танцор, хореограф, — пожимает плечами Марк. — У тебя есть братья или сёстры?       Меня ударяет молнией. Я застываю. Кажется, не дышу. Я не знаю, что ответить. Перед глазами мелькают моменты-воспоминания. Саманта с большим походным рюкзаком в дверях нашего «дома». Саманта, заплетающая косу из густых золотых волос. Саманта, неловко шагающая за мной — первые дни на занятиях. Саманта, неловко кивающая в знак согласия на предложения Стива прогуляться после школы. Воинственная Саманта, готовая грудью защитить всех от ненависти этого мира. Саманта, читающая школьную программу. Саманта с вывихнутым левым запястьем пытается накарябать что-то в своей тетради. Саманта нервно перебирает волосы, не в силах заснуть. Саманта, маячащая перед глазами от невыносимого волнения. И… — Нет, — обрываю я. — Что ты любишь из спиртного? — Пиво, — пожимает плечами Марк. — Н-да? — Недоверчиво спрашиваю я, вспоминая пьяного Марка. — Теперь мне все понятно. — Что тебе там понятно, засранец? — Смеётся Марк, ударяя меня в плечо. — Почему ты так ахренно готовишь? — Раньше я этим зарабатывал. Ты с детства занимаешься танцами? — Ну, с девяти лет. Мама в пять лет хотела на бальные отдать, спасибо отцу, что дал ей отпор. А в девять я сам захотел. Что ты любишь читать? — Книги, — говорю я невозмутимо. — Да ладно?!       Мы с Марком смеёмся. И мне чертовски нравится этот момент! — Ладно-ладно, — говорю я, отдышавшись и прочистив горло. — Просто выбираю книги, заставляющие задуматься над проблемами нашего общества. — Интересно, — Марк складывает губы и смотрит куда-то в пустоту.       На некоторое время мы затихаем. Это не неловкое молчание, просто мы задумываемся о чём-то, что не можем сказать. Я прокручиваю варианты, как Марк среагирует на мои ответы, зачем они ему. У меня появляется смутное сомнение, что здесь что-то не чисто. Я закусываю нижнюю губу. Осознаю, что Джей-Ди убежал. На душе как-то неспокойно. Мысли крутятся в бешеном ритме, в полном беспорядке. Меня это пугает. Я пытаюсь отвлечься, смотрю на Марка. Что он делает? О чем думает? Я сжимаю кулак, костяшки побелели. — Теперь твоя очередь, — напоминает Марк. — Точно, — опомнился я. — Гхм, — я задумываюсь, чтобы ещё спросить. — Как ты познакомился с Микаэлой? — Мы с Эмили в институте пересеклись. Она брала у мисс Майер задания, а у меня как раз был у неё урок истории искусств. Что ты сказал перед отъездом? — Кому? — Не понимаю я. — А, — я тут же сам допираю. — Ничего. — Совсем ничего? — Я отрицательно киваю головой. — Просто оставил их? — А что я должен был сказать им? — Спрашиваю я в ответ, пожалуй, немного грубо. — Твой любимый фильм. — «Легион». Как часто ты ходишь в кино? — Давно не ходил. Твоя девушка не ревнует тебя, что ты либо на работе, либо зависаешь с непонятным парнем? — Усмешка. — У меня нет девушки, — в его глазах пробегают искорки, как от электрического заряда. — Извини, — быстро отвечаю я. — Ничего, — Марк встряхивает головой. — Что насчёт твоей девушки? Боб говорил, ты там с какой-то Терезой зависаешь. — Марк играет бровями. — Мы с ним где-то в мае вроде встретились случайно у бара… Чёрт, да как же его! — Протягивает Марк, подставляя ко лбу кулак. — А, «Ультра»! Да, где-то в начале мая у бара. — Ты пересекся с Бобом? — Удивляюсь я. — Нет, Тереза мне не девушка. Мы… друзья. Она попросила для ее родителей притвориться, будто мы вместе. — В груди что-то защемило; воспоминание о Тессе. О моей веселой и милой Тесе, подобной летнему ветерку. — Вопрос: ты пробовал травку? — Ты за кого меня принимаешь?! — Возмущается Марк, и я уже думаю, что за херню сморозил. — Конечно, пробовал! Как давно ты куришь? — Слишком давно, — хмыкаю я. — Тебя это не смущает? Ну, в плане, запах и всё такое. — Пф, ни капли. Мой отец курит трубку, так что в детстве я считал, что питаюсь табачным дымом, а не молоком. Куда ты любишь ходить? — В парк, в аллею, — отвечаю я, а следовало сказать бы «нахуй». — Какая у тебя фамилия? — Я вспоминаю про его подписи на записках. — Краузе, — усмехается Марк. Ему явно это льстит. Но что? — Краузе? — Переспрашиваю я. — Ты из Германии? — Ты расист? — Вспыхивает Марк. — Нет, просто акцента совсем нет! — Защищаюсь я. — Ладно, — смеётся Марк, и я глубоко удивляюсь его смене настроения, такой быстрой — Нет, я из Ирландии. Но мой дед в девятнадцатом веке уехал из Германии и женился на одной очень привлекательной юной леди семейства Хьюз. Семейная «легенда». Расскажу как-нибудь.       Прошёл ещё где-то час, пока мы задавали с Марком друг другу простые бессмысленные вопросы. После чего, я помог Марку подняться к себе. Он сказал, что дальше справиться сам, чему я был, безусловно, рад. Я пошёл к себе.       Только закрыл дверь, сразу прислоняюсь спиной к дереву и закусываю губу. Я сжимаю кулаки. «Да что, блять, такое?!» — злюсь я. Глаза слезятся, я не могу это контролировать. Ноги подкашиваются, колени дрожат. Я сам весь трясусь. Скатываюсь на пол. Поджимаю колени к груди. Меня бьёт холод. Плечи содрогаются от всхлипов. Слёзы текут, и я не знаю почему. Пустота внутри съедает. Только стоит решить, что всё налаживается; по чуть-чуть, медленно, но верно — так всё летит к ебеням на бешеной скорости ещё стремительное. Меня передёргивает. Я берусь руками за голову и склоняюсь к коленям. Хочется сжаться до мизерного размера, а после и вовсе исчезнуть. Мне плохо. Я не в порядке. Я постоянно твержу себе обратное днём, на людях, когда это необходимо, но это ложь. Иногда самообман бесполезен. Да, если верить психологам, иногда и самообман полезен, но на деле — это такая же ложь, как и всё остальное. Я так больше не могу. Вечно обманывать себя, остальных, притворятся. Это ведь лицемерие? Когда ты заставляешь себя улыбаться и сдерживаешь слёзы, мечтая лишь о том, как ты останешься один и сможешь хотя бы частично выбраться из этой клетки. Я задыхаюсь. Боль в груди не даёт дышать. Нет, это не гематомы, они уже почти не болят. Я не могу встать, не могу шевелиться, не могу жить. Все, что не остаётся — сидеть тут, на полу, под дверью, и рыдать.       Мне приходит одна единственная мысль о спасении. Если ты умрёшь, то не будешь этого чувствовать. Люди, которые не переживали хотя бы частично того, что переживают люди со склонностями к депрессии, суициду, не смеют нас судить. Они не понимают. Никто не понимает. Они не могут говорить, что суицид — не выход; когда умираешь — избавляешься от этого дерьма, так что это ещё какой выход. Иногда — единственный. Когда ты переживаешь чью-то смерть, и тебе говорят, мол, он бы этого не хотел; да, может быть, но он мёртв, так что он вообще ничего не хочет, а я хочу умереть. Это нормально. Мои руки дрожат, но я достаю лезвие из кармана. Небольшое, холодное и уже запятнанное кровью. Если бы мне дали на выбор другую жизнь, я бы сразу обменял вот это дерьмо на что угодно. Я делаю порез на предплечье, начиная от запястья и продвигаясь всё выше и выше.       Никому никогда не понять, что ты чувствуешь. Это всё брехня.