Часть 3.11
7 июня 2017 г., 17:04
На следующий день — лучше б он не наступал, сука — я не нашёл сил встать. Не помню точно, как добрался до кровати. Помню, ходил в ванную, отлить да высморкаться. А после — что было после? Не знаю. Сил соображать не осталось, и я потерялся. Лежу на кровати. И не сплю, и не здесь. Солнце встало. Тусклая серая полоса проникает в комнату, но от неё ни тепло, ни холодно. Я лежу на животе, мне холодно, так что я натянул одеяло до самой головы, оставив лишь просвет на макушке, чтобы поступал воздух. Мне тошно. Я не понимаю, почему всё ещё жив. «Что-то меня останавливает? Что мне останавливает? Меня что-то останавливает?» — как ни спрашивай, ответа нет. Я не вижу. Я ни слышу этот мир. Какой-то вакуум вокруг меня. Я в коконе. Не могу пошевелиться. Не могу поднять головы или согнуть руку. Все что у меня выходит — редко дышать, медленно опускать веки, а потом, с явными усилиями, поднимать их. Я не уверен, который сейчас час. Или день. Сколько прошло времени? Три часа? Пять? Два дня? Неделя? Я не знаю. Где я? Всё ещё ли я жив? Уезжал ли я вообще из своей затхлой квартирки? Может, мне всё это просто приснилось, и, стоит мне откинуть одеяло, я окажусь снова там? Я этого не хочу. Мне страшно. Что, если я умер этой ночью, и это — мой Ад? Целую вечность лежать и принадлежать лишь своим мыслям, сводящим тебя с ума, не в силах бороться с ними, с самим собой. А есть вообще ради чего бороться? Выпить бы сейчас побольше тех обезболивающих таблеток, да вырубиться. Хоть думать не буду. «Нет, — отгоняю я эту затею. — Нет. Нет! НЕТ! Ещё раз окунуться в эти воспоминания? И что на этот раз приснится? Остались не самые блестящие… Да и сил нет…» Так что я просто лежу. Вспышками проносятся, время от времени, мысли, какие-то мрачные идеи. Но стоит им загореться ярко и быстро, так тут же они угасают, исчезая в темноте моей головы. Я не вижу ничего, ничего такого, чтобы делать хоть что-то этим днём, завтра, через неделю или ближайший год. Смысла нет ни в чём.
Я всё ещё на кровати. Сейчас… рассвет? Раннее утро? Солнце слепит глаза. Я нахожу в себе силы подтянуться к изголовью и перевернуться на спину. Щурюсь. В висках стучит. Боль сковывает тело, я еле дышу. Прикрываю веки и роняю голову назад. Голову словно сжали в тисках. «Пиздец…» — первое, что я думаю. Нет сил. Все, что оставались, я потратил на смену положения. Ровно дышу. Надо прийти в себя. Грудную клетку сжимает. Пытаюсь дышать глубже, мне нужен воздух. Превозмогая боль, я держусь за сознание. Или же сдаться? «К чёрту…» — думаю я. Моя голова уже готова упасть и бессознательно повиснуть, как открывается дверь.
Лёгкий и стройный силуэт застывает на пороге. Солнце слепит, глаза зарываются, я не могу разглядеть. Изящная рука соскользнула с ручки и застывает в воздухе. Силуэт стоит в нерешительности. Я еле сижу. «Нет, с этим надо кончать», — мне становится плевать, кто это, что происходит. Моя голова падает. Тягость прокалывает всё тело. Шипы холода пронзают и изнутри, и снаружи — становится невыносимо. Руки дрожат. Я чувствую слепящий свет на своей коже. Перед веками мелькают розовые пятна, потом сменяются зелёными, жёлтыми, пока не становится совершенно темно.
Мягкое прикосновение нежной руки к моему лицу. Это выдёргивает меня из небытия; я чуть приподнимаю веки. Кто-то садится рядом со мной на кровать. Меня вдруг бросает в жар, мне нечем дышать, горло горит. Мысли лихорадит. Через двадцать секунд всё проходит. Мне снова холодно, раскалывается голова, отрываются части тела. Кто-то рукой приподнимает мою голову за подбородок. Я пытаюсь открыть глаза, но не могу сразу из-за ужасного, словно выскользнувшего из Ада пламени на небе. Я часто, но коротко дышу.
— Джек…- Зовёт меня мягкий знакомый голос. — Джек, — повторяется в моей голове.
«Девушка…- Решаю я. — Я её знаю… О боже!»
— Джек, посмотри на меня, — говорит она решительнее.
Я её знаю. «Боже, это не может быть правдой! Нет, ну за что мне это? Только ведь всё… Черт, да ничего не стало налаживаться! Ничего! НИ-ЧЕ-ГО!!! Но…зачем? Зачем она здесь? Боже, мне так её не хватает… Господи…» — тяжело думаю я. Я открываю глаза.
— Ты никогда меня не подводил, Джек, — Сэм улыбается
— С-Сэм…- Голос получается хриплым и скрежущим из-за того, что я долго молчал, не пил и не ел.
— Что случилось? — Выражение её лица становится серьёзным, сосредоточенным, обеспокоенным. Ответить я не могу. Сэм замечает замешательство в моих глазах, поэтому просто обнимает меня. Сидя рядом, положив голову на грудь, чувствуя чьё-то тепло на своей коже, мне становится легче дышать. «Сэм…». — Расскажи мне, ты же знаешь: я никому не скажу.
— Это сон, Сэм. Тебя не может быть здесь, — у меня плохо получается сдерживать слёзы, голос срывается.
— Но я здесь. Почему не встаёшь?
— Я не хочу, — просто, но правда.
— Не хочешь?
— И не могу, — оправдание? Может быть.
— Почему, Джек? — Она говорит со мной, как с ребёнком. Я сдвигаю брови. Сэм поглаживает меня по спине. — Расслабься, я же твоя сестра.
— Сестра… — Повторяю я. — Мне так тебя не хватает!
— Тш-ш-ш, — Саманта снова поглаживает меня по спине. — Все хорошо. Все хорошо, я рядом.
— Саманта, — шепчу я.
— Как ты? — Я молчу. Слова застревают в горле. — Почему ты не можешь ни с кем поговорить? Тебе бы стало легче, поверь.
— Легче? — Я не могу сдержать смешка. — Легче? Да как так: легче! Разве это как-то, хоть как-то, поможет?! Нет! Я буду выглядеть лишь ещё более жалким и убогим. Это же ужасно и отвратительно. Но ещё хуже, что окружающие никак этого не исправят.
— Но ты даже не пытался… — Мягко не отступает Саманта.
— «Не пытался»… — Я усмехаюсь. — Ну да, попытаешься тут. И что мне сказать? — Я начинаю смеяться. Со стороны по-любому выгляжу полным психом. — Что я грёбаный неудачник? А с чего я это решил? Учёба есть, деньги тоже. Люди поверхностны. Никто не поймёт. Я знаю, уверен.
— Но ты можешь попытаться…
— Я и так пытаюсь каждый день, — обрываю я её. — Пытаюсь прожить ещё один день. А на кой-чёрт!
— А как же Марк? Или Тесса? Может, Линдси, Боб? Ты им дорог. Вы — друзья. — Убеждает Саманта.
Откуда она их всех знает… Я стою на своём. Это всё полный бред.
— Дорог? Ну да. Все уходят, все находят замену истаскавшемуся материалу.
Говоря всё это, мне становится так тошно и противно. Прокрутить у себя в голове подобные мысли — одно, но озвучивать их? Мне и в голову не приходило. Мой максимум, который мне удалось достигнуть, так это жалкие записи в тетради. Меня начинает тошнить лишь от осознания, что я — это я. Как, должно быть, ужасно — быть мной. Беспомощным, забитым, лицемерным, одиноким ублюдком, который всё, что делает, так это: лжёт, загоняется, селфхармит, пьёт, курит. Разнообразия хоть отбавляй! Меня распирает изнутри от желчи. «Что же мне со всем этим дерьмом делать?!» — с омерзением задаюсь я.
Думать каждую секунду каждого дня, что я жалкий — ничего, писать об этом — ужасно, говорить — ничтожно, а слышать от других сродни предательству. Вот какой я эгоцентричный мудак. Мне опять хочется блевать, — а опять ли? Скорее «снова», — будто с рвотой выйдет всё дерьмо и из меня, и из моей никчемной жизни.
— Всё хорошо, Джек, — мягко повторяет Саманта и её голос плавно, словно мелодия фортепьяно, переливается в воздухе.
— Нет… — Я всхлипываю. — Нет, Саманта! Ничего не хорошо! И… — я замолкаю, смотря впустуто. Слова вертятся на языке, но никак не слетают. Я чувствую присутствие Сэм. — И тебя здесь нет!
— Джек, — её голос растворяется в солнечном свете. — Послушай меня. — Я поднимаю голову и смотрю на неё. Волосы всё так же изящно собраны в косу и лежат на плече, глаза большие и глубокие, кожа мягкая и девственная, словно мы вернулись на четыре года назад, а может и на все пять лет. — Ты слушаешь? — Я киваю. — Хорошо, потому что ты очень смелый, — Саманта делает паузу. «Нет. Нет, это не Сэм, это Ангел», — твержу я себе. — И никогда не отступаешь. Да, я знаю, ты этого не замечаешь и никогда не замечал. Но Стив поэтому по началу и держался тебя. Он мне рассказывал, как впервые увидел тебя и решил «вот с ним-то я и подружусь». Да-да, Стив ведь умный у нас у подобных делах, он бы не ошибся. И я не ошибаюсь: ты смелый, отважный и стоишь на своих принципах. Не бойся, хорошо? Просто наслаждайся жизнью, — я тяжело сглатываю. Саманта продолжает. — Я так горжусь тобой, она целует меня в макушку.
— Сэм, — прерываю я её гулким стоном сквозь зубы.
Рядом со мной пустота. Саманта ушла, растворилась так же быстро, как и явилась. Я падаю на подушку и сжимаю её руками. Я плачу. Нет, рыдаю. Слёзы, слюни — всё смешивается, и я не могу дышать. Я сейчас выкашляю свои лёгкие, бронхи, трохеи, да и вообще все чертовы органы.
Вздрагиваю, я открываю глаза. Темно. Либо ночь, либо задёрнуты шторы. Я часто дышу. Футболка и кофта прилипли к телу. Когда я успел задёрнуть шторы? Я опираюсь руками на матрац. Грудь высоко поднимается. На лбу выступили капельки пота. Я вытираю лицо тыльной стороной ладони. На щеках застыли снежинки слёз. Я хмурюсь. Ко мне приходят картинки из сна, отдалённые реплики, чувства… Они становятся всё ясней и ясней. Мне плохо. Я закуриваю сигарету. К счастью, пачка оказалась на другом конце кровати, как и зажигалка. Жутко воняет. Я делаю затяжку за затяжкой. Горло жжёт, будто я курю впервые курю. Сколько прошло времени? Я спускаюсь с кровати. Ноги гудят, — затекли. Я разминаю плечи и делаю несколько неуверенных шагов. Добираюсь до ванны. Пепельница там. Почему я оставил её там? Бросаю окурок в пепельницу. Выхожу из комнаты и на цыпочках спускаюсь вниз. Ночь, но шторы были задёрнуты.
«Мне надо уехать. Это единственный дельный выход, — говорю я сам себе. — Приготовлю завтрак и уеду».
Часы на кухне показывают полшестого утра. Дата на телефоне гласит — двадцать первое июля. Меня не было два дня. И я здесь уже целую неделю.
Я выпал на какое-то время из действительности, даже не существовал, не подавал никаких признаков жизни, и стоило мне после долгого статического положения моргнуть — я уже застаю себя за выпечкой блинов. Должно быть, выбор пал на это блюдо как-то на подсознании. В детстве, лет в двенадцать, на работе в тяжёлые времена я почти всегда пёк блины параллельно о чём-то думая. Видимо, руки по мимо моего согласия и ведома решили, что всё вернулось в прежнее русло, и можно возвращаться к прежним привычкам. Когда же я обнаружил себя за этим странным занятием, деваться было некуда — несколько блинов на плоской белоснежной тарелке составляли собой приличную стопку аккуратно сложенных дисков.
Я одурманен, а приятный запах свежевыпеченных блинов не может никого оставить равнодушным. Уже меньше, чем через час, по лестнице весело сбегает Марк. Я не смотрел на него, но готов спорить, он улыбался. Мне стыдно и неловко, так что я не могу поднять глаз, оторвать их от сковороды. И я не могу остановиться печь. Сколько я замесил теста? Я не могу посмотреть в кастрюлю, проверить, сколько осталось ещё. Я еле могу дышать. Через толстую прослойку шума и тишины в моей голове пробивается голос Марка. Он бодрый, но это всё, что я могу сказать. Не могу разобрать слов, не получается. Я часто дышу, мне надо прийти в норму. В голове один шум, как от поломанного телевизора. Шипение, прерываемое шёпотом.
Меня выдёргивает из пучины прикосновение. Обычно холодная кожа обжигается. Кто-то берет меня за руку. Я опешил. Тепло разбегается по телу вместо крови, а сердце переехало в руку.
— Джек? — Я почти не слышу. Будто я тону, а кто-то говорит с берега. — Посмотри на меня, — с каждым словом звук доносится чётче. — Посмотри на меня, Джек.
Я не могу пошевелиться. Раньше такого не случалось. Я думал, шум заполнял голову, мне не хватало воздуха, а потом… а потом всё как-то исчезало, стоило мне пустить кровь. После я курил, и всё исчезало без следа. Сейчас всё иначе.
Марк положил одну свою руку на мою, а другую на плечо. Я чувствую на себе его взгляд. Такой проникновенный взгляд его зелёных глаз. По коже пробегает дрожь, кости содрогаются. Я открываю рот в безмолвных попытках сказать хоть что-то. Мне становится опять холодно. «Хорошо, что кофта при мне, иначе бы всё обернулось худшим образом, — меня охватывает паника. Мне снова тяжело дышать. Глаза слезятся. — Почему так холодно? Сейчас осень? Что это за… место. Кухня, блины… Точно. Я готовил завтрак. А где Джей-Ди? Он ведь… он ведь всегда где-то поблизости бегает. А я покормил котов? Блять, они же два дня не ели… Твою мать! я их подвёл! — Воздуха становится меньше, лёгкие сужаются. — Спокойно. Марк же их покормил. Раньше он ведь справлялся без тебя, так?»
— Джек! — Опять его голос выдёргивает меня. — Джек! Посмотри на меня! Ты меня слышишь? Всё нормально, дыши.
В том-то и проблема! Я пытаюсь. Я дышу. Но воздуха, как назло, нет! Кто-то его выкачал из всей комнаты, квартиры, дома, улицы, города, Англии, страны, Европы, Земли! Какой-то огромный злобный великан вдохнул побольше и не выдыхает. Да и ничего не в порядке.
— Джек! — Опять. Я слышу. — Джек! — И не могу пошевелиться. — Слышишь меня? — Да!.. Вроде как. — Давай, посмотри на меня! — Я… я хочу сделать хоть что-то, но походу я в гипсе. Да, абсолютно так: меня сбил грузовик, я каким-то чудом выкарабкался, но переломал все косточки. Марк берёт и рукой поворачивает мою голову в свою сторону. Я смотрю на него пустым и испуганным взглядом, потому что мне, чёрт возьми, страшно. Я пытаюсь дышать. Марк спокоен и серьёзен. Мне не привычно видеть его таким. — Вот, уже лучше, да? Вот, а теперь смотри на меня, не отводи взгляд, идёт, дружище? — Я глубоко дышу, но мне мало. Кто-то пережимает мне горло. На лбу выступают капельки пота. Они душат меня. — Давай, вдох-выдох, вдох-выдох. Медленно и спокойно. Вообрази себя морем в солнечный тихий день, ага? — Мои страхи. Они душат меня. — Ты плавно раскачиваешься на волнах, ветер обдаёт тебя, всё хорошо и тихо. Всё прекрасно. — Мои страхи душат меня. Их так много и они повсюду. — Солнце щекочет твою кожу, веки дребезжат, ты улыбаешься. — Он говорит размеренно, убедительно. — Вода приятная, тёплая. Ты лежишь на волнах и ни о чём не волнуешься. Потому что всё превосходно.
Моё дыхание замедляется. Я сам не понимаю, почему. Шум стихает. Я не понимаю, что произошло. Марк обеспокоен, его глаза бегает по каждому дюйму моего лица. Мне не по себе. Плечи трясутся. Меня пробивает дрожь. Я еле сдерживаюсь, чтобы не упасть. Грудь зажимают в тисках. «Кто-то издевается надо мной. — Думаю я. — испытывает. Ублюдок». Мне больно, я держусь. Холод постепенно отступает. Марк всё ещё держит меня за плечи. Это хорошо, потому что иначе я бы уже давно упал. Голова раскалывается. Меня передёргивает. Я чувствую запах горелого.
— Ч-что… — Пытаюсь сказать я, но голос срывается.
— Всё хорошо, Джек, — Марк говорит это так, что я и сам верю. Ещё пару секунд он смотрит прямо на меня. Я не могу отвести взгляд, его приковало. Притянуло, как железо к магниту, и всё. Магнитное поле, притяжение… Физика.
В следующее мгновения я оказываюсь в объятьях Марка. Он крепко прижимает меня к себе. Немного колеблясь, я обнимаю его в ответ, но так вяло. У меня совсем нет сил. Кладу голову лицом низ на его плечо. Марк прижимает меня к себе сильнее. Я чувствую на шее его ровное тёплое дыхание. Становится спокойней внутри. Холод исчезает. Я даже не чувствую запаха гари, режущего нос противной, слезоточивой вонью. Я слышу где-то отдалённое мяуканье. Какой-то из котов лакает молоко. Марк их покормил. И внезапно всё уходит на второй план. Момент растягивается на вечность, время рассыпается. И я с ужасом ловлю себя на мысли, что мне не просто «спокойно» и даже не просто «хорошо», а уютно.
***
Я не знаю, сколько прошло времени, и что случилось, но я сижу за столом и пью горячий чай. Должно быть, Марк усадил меня на место и заварил мне крепкий чай. Подгоревший блин он выкинул, а готовые поставил на стол. Сковорода и прочая грязная посуда пустились в раковину. Марк спросил, не голоден ли я, и я ответил ему отрицательным кивком головы. Я молчал, отчасти потому, что был не в состоянии говорить, отчасти — просто не знал, что сказать. Марк стал отмывать пригорелые черные пятна от сковороды, засохшее тесто от лопаточки. На плиту он брызнул моющее средство. Повелитель Голубей — это он смачно и жадно лакал молоко из миски — развалился на стуле по другую сторону стола, свесив хвост и переднюю левую лапу в пропасть, над которой возвышался. В моей голове вертятся обрывки фраз Марка, его голос, успокаивающий и уверенный. Шум воды не громкий, но из реальности, я слышу только его. Мои глаза непрерывно смотрят на Рыжего. Он тщательно отмывает губкой посуду, споласкивает её, проверяет на свет, моет заново, откладывает губку в сторону, промывает, промакивает полотенцем, убирает в сушилку, только после этого смывает пену со своих рук. На этом ещё не закончено — на очереди плита. Парень усердно оттирает пятна, но те даже не собираются давать бой в ответку. Грязь с лёгкостью отходит от покрытия плиты, марая губку и щётку, перебирается на пальцы, залазит в поры. Ладони Марка исчерчены чёрными и тёмно-коричневыми рисунками в стиле арт хауса. Убедившись, что плита снова чиста и невинна, парень моет губку и щётку, затем тряпкой протирает плиту. После тяжёлой работы домохозяйки, Марк моет с мылом свои руки на два раза. Выключив воду, подносит ладони к лицу, принюхивается и морщится. Моёт ещё на раз душистым жидким мылом с зеленоватым оттенком. Теперь Рыжий доволен: он улыбается, осмотрев фронт проделанной работы, ставит чайник и достаёт две тарелки, кружку для себя. Я молча и отрешённо наблюдаю. Марка не смущает мой взгляд. Наверно, он просто решил, что я «не в этом мире» и просто избрал некую точку в его лице, чтобы смотреть на неё. Марк подливает в мою кружку, которая покоится у меня в руках, кипятка, делает чай себе и ставит на стол тарелки. Остаётся маленький нюанс — прогнать Повелителя Голубей со своего стула. Марк кота просто спихивает и бесцеремонно занимает его место. — А теперь позавтракай, — парень нарушает тишину. — Ставлю сотню фунтов, что они отменные! Я даже проснулся, — демонстритуруя свою правоту, Марк сворачивает блин, макает его в джем, который он непонятно когда умудрился достать, и кусает, а после на кухне разливается мычание. Я ничего не отвечаю и вяло сворачиваю блин для себя. Не осознанно замечаю, что стопка получилось уж слишком большая. Я увлёкся. Сколько времени я провёл на кухни? А за готовкой? Когда я в последний раз ходил в душ? Все эти вопросы прерываются жжением в груди, как было лишь в двух случаях: мне трудно дышать на пустом месте, мне хочется курить. И, право, я понятия не имел, из-за чего это жжение потревожило меня сейчас. Марк уже ест то ли третий, то ли четвертый блин. Я делаю усилие над собой и откусываю блин. Желудок издаёт истошный вопль. Толи он безумно рад пище за столь долгое время, толи наоборот — отвергает её. Марк преспокойно ест. Я ему благодарен. Говорить у меня нет сил, а есть — тем более. Небольшой кусок, что я откусил, просится наружу. Я делаю глоток чая, затыкая его. — Завтра будем вещи собирать, — между прочим говорит Марк, проглатывая последний кусок блина. Он делает вид, что ничего не было, это мне на руку. Лишние расспросы и сочувственные взгляды мне не к чему. Я поднимаю на парня взгляд. Не понимаю, к чему это он сказал. — Ты не помнишь? — Я всё ещё смотрю на него. Выгляжу я, наверно, словно пытаюсь припомнить, но мне слишком лень напрягать хоть что-то, тем более мозг. — На выходных едем за город с моими друзьями, — я вспоминаю ту ночь на балкончике, предложение Марка и своё согласие. Киваю головой. — У тебя, наверно, ничего нет. Ну, для похода. Палатки, спального мешка и прочего. Погоди, а там что вообще ещё нужно? Сегодня позвоню Рою, а то ничерта не смыслю во всём этом туристическом дерьме. — Марк скорее рассуждает вслух, чем говорит со мной, чтобы тишина не давила на нас обоих — Ладно, завтра разберёмся. Чёрт! Блины офигенные! — Рыжий закидывает ещё один блин. — Я так с тобой вообще форму потеряю, быстрее, чем с бабушкой. Ох, ты ж! Мне уже пора, до вечера! — Марк напоследок хлопает меня по плечу. Недоеденный кусок блина я скармливаю Джей-Ди, который выбежал из какого-то угла и громко мяукнул. Я позвал его к себе, хлопками по ноге. Конечно, это отдалось мне жуткой болью, но я закусил нижнюю губу и стерпел. Котёнок, немного играясь, поедает блинчик с моих рук. Ему он пришёлся по вкусу. Я изредка глотаю чай, а как моя кружка на исходе, я тянусь за кружкой Марка. К счастью, парень слишком увлёкся блинами, совсем позабыв про чай. Как заканчивается и вторая кружка, а Джей-Ди осиливает третий блин, я поднимаюсь. Нахожу силы, закрыть колпаком блины, чтобы они не засохли, положить обед котам и доплестись до дивана. На столике я нахожу книгу «Элейн». Чтение — то, что мне поможет. Джей-Ди устраивается под боком, мягко мурлыкает, его вибрации передаются и мне. Славно, освещение позволяет не подниматься и не включать лампу, так что я стягиваю со столика книгу Сэлинджера, открываю по закладки нужную страницу и втягиваюсь в круговорот из событий, в сети из переплетённых между собой слов. Чтение мне помогает. Так, прочитав последнюю строку, я ещё долго смотрел на пустое место в конце страницы. Джей-Ди куда-то ушёл пару страниц назад. Мои руки занемели. Лишь пальцы приноровились перелистывать страницы. Но их больше не осталось, так что я оказываюсь в затруднительном положении. Не знаю, сколько прошло времени. Не знаю, сколько прочёл страниц. Десять? Сто? А время? Прошло сорок минут или же два часа? Я не знаю. Ничего не знаю. Меня душит чувство пустоты, и я ничего не могу с этим поделать. Я сам не замечаю, как слёзы валятся градом из глаз. Я уже думал, что мои слёзные железы прекратили свою работу. Они просто ждали. Я не могу пошевелиться. Только инстинктивно сворачиваюсь в комок: прижимаю к груди колени, голову обхватываю руками. Книга… должно быть, выпала. Слёзы катятся и катятся, я всхлипываю в голос. Ныне уютная и светлая квартира помрачнела под звуками моих рыданий. Я кричу и колочу себя по ногам, желая просто избавиться от всего этого. Это больно. Всё равно, что стоять на вершине Эвереста, смотреть вниз, в глубокую пропасть, и понимать, что ты не можешь её избежать. Она в тебе. Что бы ты ни делал, ты падаёшь всё ниже и глубже. Я плачу и понимаю, что не могу остановиться. Только беру себя в руки, говорю: «Всё, хватит, довольно! Закройся и утри хлебало!», — так нет, перевожу дух, и тут же снова атакуют слёзы. Какой-то порочный круг, не иначе. Меня пробирает холод изнутри. Я один, погребён в пустоте. Не знаю, сколько проходит времени. Я конкретно потерялся. Солнце не такое яркое, как в зените, но и явно прошло меньше четырёх или трёх часов, следовательно, сейчас около двух-трёх, что означает следующее: во-первых, мне уже пора прийти в себя; во-вторых, скоро вернётся Марк; в-третьих, надо, наверно, приготовить что-то; в-четвёртых, надо набраться сил, чтобы такого не повторилось. Я глубоко дышу с минуту, закусываю губу и поднимаюсь. Стою неуверенно, но всё же лучше, чем валяться калачиком, как бездомный котёнок под дождём, и вздрагивать от ужасного плача. По телу пробегает заряд, мышцы жжёт. Я поднимаю с пола книгу и ковыляю на второй этаж в комнату. Открываю дверь, и в нос ударяет въевшийся стойкий запах табака. Я закусываю губы сильнее. Прикрываю дверь. Беру с собой пачку сигарет, зажигалку с тумбы. Взгляд застывает на лезвии. Я смотрю на него, колеблясь, брать ли его с собой. Одна часть меня — большая часть меня — хочет взять его, упасть на кафель в ванной и избавиться от всего — дикое желание, чтобы всё прекратилось. Другая часть говорит, что мне надо идти, что скоро вернётся Марк, что всё это пройдёт. Я знаю, что это ложь. В итоге, ругаю себя, что оно лежит здесь, а не в ящике. Я это исправляю и выхожу. Убираю книгу на полку шкафа, откуда взял её ранее, и спускаюсь вниз. В кухне приятно пахнет печёными блинами. Я заглядываю в холодильник: ничего готового на обед или, в крайнем случае, ужин нет. По виду все продукты не испорчены и в пригодном состоянии для потребления. Я задаюсь вопросом, как они не испортились за несколько часов без электричества при таком влажном тёплом воздухе. Холод приятно прикасается к моей коже, не смотря на одежду, я его чувствую. Закрываю дверцу и иду на балкончик. Замечаю, что миски котов пусты. Не задумываясь, закатываю рукава кофты. На меня внимательно смотрят кровожадные рты, выставляя мою боль напоказ. «Я сражаюсь с монстрами…» — Проносится в голове мой собственный голос. «Отстойно получается, чувак!» — Усмехаюсь я и быстрым, натренированным движением опускаю рукава. Прикрываю дверцу за собой и закуриваю. Первая затяжка выходит девственной. Будто я и не курил все эти годы, и это — моя первая сигарета. Дым обжигает горло, проникает в носовую полость, грузно плюхается вниз, вдаёт в голову, а потом нелепо вырывается наружу. Я прочищаю горло. Ещё затяжка, более глубокая. Втягиваю, сколько могу. Теперь уже дым весьма привычно располагается в лёгких. Я буквально чувствую, как он обходит каждую альвеолу, оставляя после себя неизгладимые пятна дёгтя. А затем медленно выдыхаю. Курить — это наслаждение. Для кого-то, было наслаждением сжигать книги, для меня — курить. Убогое сравнение, но огонь и в том, и в другом играет ключевое действие. Я делаю глубокие и протяжные затяжки и нехотя выпускаю дым из своих объятий. Фильтр уже греет руки, губы обжигаются. Последняя затяжка, — и в потушенный окурок вылетает из пальцев, разбиваясь об асфальт. Это произошло случайно и инстинктивно я поддаюсь вперёд, переваливаясь через оградку, однако чувствую головокружение. Выпрямляюсь и делаю два шага назад. Наталкиваюсь спиной на стену. Подношу руку к виску, опасаясь, что голова вот-вот свалится и укатится через оградку, упадёт на дорожку и покатится вниз по улице. Голова всё ещё кружится. Я стою в непонимании, пока до меня не доходит: это всё никотин. В первые разы, когда куришь, точно также, но сильнее. Головокружение перебивает тошнота. Курить после нескольких дней — вредный и очень тупой поступок. Я хочу выкурить ещё сигарету, но понимаю, что с меня хватит, и возвращаюсь в кухню. Мою руки и думаю, что же готовить. Немыслимо! Я, словно заядлая домохозяйка двадцатого века, думаю, что же приготовить на обед после выкуренной сигареты! Смываю мыло, стряхиваю руки, выключаю кран и вытираюсь вафельным полотенцем. В кухне показывается рыжий кот. Хвост трубой, взгляд дикий, уши вертятся на каждый шорох. Я присаживаюсь на корточки и зову его к себе. Он с опаской подходит, а когда я пытаюсь его погладить и усмирить его пыл — отскакивает. Должно быть, «поругался» с Повелителем Голубей. Джей-Ди слишком добрый и маленький для каких-то там стычек. Я бросаю эту затею и поднимаюсь, подтягиваясь за столешницу. «В принципе, можно ни черта не готовить. Блинов предостаточно. Но… Как-то это неправильно, что ли… нарушает обычный порядок вещей», — размышляю я. Останавливаюсь на том, что этот насущный вопрос может подождать, а вот голодные коты да и после ссоры — дело серьёзное и опасное. Я достаю паштет и молоко из холодильника. Рыжий не подходит к мискам, пока я не отойду. Через мгновение появляется Джей-Ди. Самым последним, по обыкновению своей вальяжной, господской походкой, показывается Повелитель Голубей. Его и без того длинная персидская шерсть стала в два раза длиннее, торчит во все стороны. «Да, точно что-то не поделили, — киваю сам себе. — И всё-таки обед…» Взглядываю на часы и никакой мысли об «обеде» и быть не может. Ужин. Времени уже к пяти часам. Марк задерживается. Солнце вдруг пропадает. Я выглядываю через стеклянную балконную дверь. Ветра пригнали облаков. На улице стало серо.***
Я не замечаю людей, они мне и не нужны. Я позволяю рукам безвольно болтаться верёвками. Джинсы привычно прижимаются к ногам шершавым покрытием. А кроссовки — легче чем мои собственные ноги. Курточка нисколько не оттягивает плечи. Футболка свободно лежит на торсе. Мне даже кажется на некоторое время, что я оказался в сентябре прошлого года в Брайтоне и иду на работу в магазинчик. Не хватает рюкзачка, но вполне возможно, я оставил его там вчера или бросил в клубе. Потом автобус, колледж, несколько пар, обед, автомойка, клуб, квартира, необходимые три часа сна, прогонка лекций под утреннее дешёвое кофе… Это всё было таким ничтожным и заурядным, но привычным. А сейчас?.. Впрочем, сейчас ничего не изменилось в корне. Всё изменится тогда, когда я поменяюсь. Поправочка: если я поменяюсь. Я выхожу на набережную, где мы гуляли с Марком. Спускаюсь на дорожку вдоль реки, прохожу совсем немного, до ближайшей свободной скамейки. Закуриваю. В кармане мой типичный набор, без которого я не буду никуда выходить: пачка сигарет, зажигалка, лезвие, телефон и наушники. Играет Our Last Night. Одна из самых немногих современных групп в моем плейлисте. Я полностью погружаюсь в свой мир. Вместо кислорода — никотин, вместо людей и окружающего мира — текст песни и игра инструментов. Я запоздало понимаю, что Марк может меня потерять… Но — кого я обманываю? — ушёл да ушёл. Кому какое дело, что со мной, где я. Губы движутся, повторяя слова, но голоса нет. «Я вообще могу говорить? — Вдруг спрашиваю я себя. — После этих дней? Я ещё жив? Не сон ли это всё? Не проснусь я вот прямо сейчас и не стану биться в истерике, задыхаясь?» — Ответа не следует. Немые вопросы нависают надо мной, и под их тяжестью я больше не могу сидеть. Мне надо идти, надо бежать. Далеко я, естественно, не убегаю. Всего ничего вдоль набережной. Но чего я ожидал? Столько лет курю, истощение организма… Я опираюсь руками в колени и восстанавливаю дыхание. В груди жжёт, ноги горят, словно я по горящему углю прошёлся. Облака начинают рассеиваться, и мне это не нравится. Не нравится всё это. Проходит ещё несколько минут, пока я прихожу в норму. Хотя, что такое «норма»? Затем вялыми, но целенаправленными движениями иду в сторону дома Марка. В квартире стоит приятный запах вкусной еды, когда я прихожу. Я удивлён. Тихо прикрываю за собой дверь, кладу ключи на полку, скидываю кеды и прохожу дальше. Выбегает Джей-Ди, я наклоняюсь и глажу его по голове. Кот ластится о ноги, мяукает и поднимает глаза на меня. Не знаю как, но понимаю, что он доволен и вполне даже рад. Я разгибаюсь и чуть наклоняю голову в сторону, разминая шею. Из кухни выглядывает Марк. Его улыбка сияет ярче солнца, луны, звёзд вместе взятых. «Чем это он так рад?» — Спрашиваю я самого себя. Кудряшки Марка растрепанны, но собранны в неряшливый пучок. На руке надета варежка-прихватка. Что-то новенькое. Я поднимаю брови, не совсем понимая происходящее. — Привет! — Буквально кричит Марк и кидается меня обнимать. Я опешил. Да, точнее и не описать. Чему он так рад? Хотя, это же Марк, чтоб его, Краузе. Я тоже обнимаю Марка. От него пахнет чем-то сладким и шоколадным. «Так. Это более чем странно…» — Решаю я. Марк ещё сильнее прижимается ко мне, а после отстраняется, оставляя руки на плечах. Я смотрю на парня, пытаясь не выглядеть странно. Хотя, это было бы вполне нормально. Марк некоторое время смотрит на меня. Мне кажется, он снова смотрит прямо мне в душу. Я пугаюсь от этой мысли, потому что последнее, чего бы я хотел, так это то, чтобы Марк выдел мою душу. Точнее: то, что от неё осталось — обгоревшие заледеневшие угли, все черные и безжизненные, с острыми краями и выступами. У меня по телу пробегает дрожь. Но Марк улыбается, и я решаю, что это всё мои бредни. — Я приготовил печенье! Конечно, не твои шедевры, но думаю, они не пригорели, кухня цела… -…так что можно считать «эксперимент» удачно завершённым! — Заканчиваю я за Марка. Удивляюсь, как мой голос прозвучал обыденно. — Точно, — подмигивает мне Марк. — Только, — говорит он, отстраняясь, — надо их ещё опробовать! — Марк исчезает в кухни. Я спешу за ним. На кухне уютная атмосфера. На секунду мне представилось, что я — мальчик лет двенадцати, канун Рождества, мама готовит печенье для Санты, дом украшен к празднику, огни мигают на праздничной ели, висят носки на лестнице, даже омела свисает с потолка, как раз над порогом в кухню; семейная атмосфера семейного праздника. В последнее время чувствую себя постоянно двенадцатилетнем из-за этого придурка. Я встряхиваю головой, прогоняя наваждение. Марк достаёт из духовки противень одной рукой и скидывает его на плиту, отдёргивая руку. В голове пробегает мысль, не обжёгся ли парень. Марк встряхивает рукой и закрывает духовку, поворачивает рычажок, выключая её. Лопаточкой начинает снимать круглое печенье насыщенно-шоколадного цвета и выкладывать его в круглую тарелку с высокими бортиками. Покончив, Марк улыбается до ушей и делает передышку. Я смотрю, что же будет дальше. Рыжий снимает варежку-прихватку, оставляет её на столе, а мне протягивает печенье в другой руке. — Чува-а-ак, — усмехаюсь я. — Что? Не коту же давать на дегустацию, — он пожимает плечами. — Давай! Не думаю, что ты помрёшь! — Марк настойчивее протягивает печенье. Я неуверенно беру выпечку. Ещё тёплая, приятно обжигает пальцы. Только сейчас обращаю внимание, что каждый волосок, даже на затылке, стоит дыбом. Я ёжусь, но натягиваю улыбку, впрочем, она выходит какой-то нервной и кривой. Марк, закусив губу, ждёт моего заключения. Даже если это печенье будет полнейшим дерьмом, как я могу ему это сказать? Я надкусываю с едва уловимым опасением. Однако печенье оказывается очень вкусным. Немного больше какао, чем нужно, но это не минус или недостаток. Из-за этого печенье более шоколадное. «Саманте бы понравилось», — думаю я невольно. В желудке неприятно булькает, ухает и ворчит. Но меня не тянет вывернуть все свои внутренности — уже хорошо. Я тщательно прожёвываю, деля вид, что не замечаю пристального взгляда Марка. Тот с нетерпением ожидает. Я бы на его месте не выдержал. Когда я готовил что-то впервые, всегда пробовал это первым. — Ну? Что? — Марк первым нарушает молчание. — Это вкуснейшее печенье в моей жизни, — для пущей убедительности я натягиваю улыбку. — Да ладно? — Не веря мне, Марк сам берёт печенье с бока невысокой шоколадной горки и кусает. — Чёрт возьми, а ведь сносно! — А ты мне не поверил? — Я сажусь на стул, совсем как, когда впервые здесь оказался. Марк, попутно жуя надкусанное печенье, хлопочет над чаем. Свою футболку, в которой уходил утром, сменил на старую, видавшую виды, майку с растянутыми до третьего снизу ребра вырезами для рук. Понятия не имею, что Марк сотворил с бедной майкой, но явно это было нечто из разряда «ооо, это длинная история и мне за неё стыдно, но было весело…». К печенью я пока больше не притрагивался. Аппетит всё ещё не появился, желудок то и дело издаёт непонятные звуки, к счастью, слышимые лишь мне. Я думаю: «Неплохо было бы и котов покормить!». Но я поддался вперёд, наклонился и заметил полные кошачьи миски. «Ещё бы, Марк бы не забыл про котов!» — Усмехаюсь я и принимаю исходное положение. Передо мной на стол приземляется чашка с дымящимся чаем, а сразу же напротив падает Марк. — Ну, тогда на ужин у нас печенье. Или хочешь чем посущественней подкрепиться? — Не, всё в порядке. Ужин с чаепитием даётся мне легче и удачней, нежели завтрак: я съедаю целое печенье. Марк что-то говорит время от времени. Я пью чай. Марк несколько раз доливал мне в кружку новую порцию, а, после нескольких таких попыток не выдержал и достал кружку, пожалуй, в три раза больше обычной. Я ответил машинально, какую-то колкость. Марк пропустил мимо ушей и продолжил что-то говорить. Его голос кажется таким мягким. Он заполняет всю пустоту. Его голос напоминает мне вязкий кленовый сироп. Я погружаюсь в него, он вокруг, повсюду. Слов разобрать не получается. Я даже не пытаюсь, если честно. Мне как-то отвратительно. Я вот-вот вырублюсь. — Я завтра, как и сегодня, захожу в две смены. За счёт выходных. Договорился с Беллой. — Его голос пробивается и вытягивает меня. — Чем займёшься? — Не знаю, я дочитал книгу, — нелепый ответ. — Я понял, — он кивает с улыбкой. Кажется, Марк вообще злиться не может. — Как твоя нога? — Нога? Уже лучше. Нормально хожу, так, тянет иногда, — отвечает Рыжий. — Лады, — не знаю, что ответить. — А твои гематомы? — Они не болят, — отрезаю я. — Но выглядят ужасно, просто отвратительно. Будто ты сдох и гниёшь. Просто омерзительно, чувак. — Спасибо. Такие искренние комплименты мне ещё никто не говорил, — я натягиваю улыбку. — Я серьёзно! — Марк поднимается и убирает кружку в раковину. — Я тоже, — голос сиплый. Скорее всего, его никто не услышал. Даже я сам. Голос звучит отрешенно, словно говорю не я, а кто-то другой за место меня. — Я просто переживаю, вот и всё, — оправдывается Марк, но я и не думал обижаться. Я действительно отвратно выгляжу. Марк уходит из кухни. Я через какое-то время тоже убираю свою чашку в раковину. Мою посуду. Выхожу. Печенье остаётся на столе. Я думаю отправиться в комнату и просто лечь, чтобы ничего не делать. Как и вчера, как и завтра, как и всю оставшуюся жизнь. Я прохожу гостиную. Марка, вроде бы, здесь нет. У меня еле находятся силы, чтобы дышать. В коридоре на втором этаже тусклый свет. Я перебираю ногами. В доме тихо. Слышится возня в комнате кошек. В комнате Марка — тихо. Я открываю дверь и, едва успев её захлопнуть, валюсь на кровать.***
Шторы задёрнуты. Не помню, чтобы прикасался к ним. Едва получается поднять веко. Мне плохо, я стараюсь не думать, потому что понимаю, к чему это приведёт. Слабость заковала меня в цепи пару лет назад. Временами ради забавы сдавливает их, валя меня вниз. Стоит мне упасть — она тяжелеет, и я уже не могу подняться. Мне хочется плакать от безысходности и жалости. В груди больно ноет. Нарастает волна ярости. Я резко поднимаюсь. Голова кружится, перед глазами темнеет на добрых сорок секунд. Я поднимаюсь, пошатываясь. Сжимаю кулаки. Предплечье тянет. Ногти впиваются в кожу. Я со злостью ударяю о кафель в ванной. Решил, что его я точно не разобью. Я бью ещё раз и ещё. Злюсь на себя. Удар. Злюсь на судьбу. Удар. Злюсь на прошлое. Удар. Злюсь на Стива — ЧЁРТОВ УБЛЮДОК! Удар. Злюсь на Саманту. Удар. Злюсь на себя. Удар. Злюсь. Удар. Ещё и ещё. По стене размазана кровь, на пол падает капля. Это от ногтей. Вместо костяшек — месиво. Я включаю воду и смываю кровь. Протираю стену и пол. Всё, теперь можно уйти. Зверь сыт. На прикроватной тумбочке стоит стакан воды, тарелка с печеньем и жёлтый лист бумаги с чёрными буквами поверх. Я сажусь на пол, прислонившись спиной к постели, и начинаю читать. «Доброе утро. Или день. Не суть. Я вернусь только к вечеру. Ближе к десяти. Вещи я нам собрал. Ты ведь не передумал ехать? — Смайл. — В худшем случае, придётся мне тебя силой тащить. Не обещаю, что будет приятно. Так что ты лучше сам соглашайся. Я сходил за кофе и пончиками. Даже не говори, что ты их не любишь. Так что позавтракай, хватит отлынивать! Сходи в магазин, если не сложно. Купи продукты для похода. Типа сосисок, зефира, орехов и прочей херни. В общем, у тебя в распоряжении весь день. Магазин тут недалеко, впрочем, ты, наверно знаешь. Разберёшься. Кстати, купи спичек. Пошумим! — Смайл. — Всё, вроде. И да: я заказал на вечер пиццы, чтоб тебе у плиты не стоять, а то всё равно уезжаем на два дня. Не скучай. -М.К.» Я смотрю на тумбочку и действительно вижу там пачку денег и карту супермаркета. Несколько секунд смотрю на них, потом снова на письмо. Надо действовать. Я поднимаюсь. Нахожу свой телефон под подушкой с почти полной зарядкой. Проверяю футболку — решаю сходить в душ. Беру с собой сигареты, зажигалку, чистую одежду. Её-то я нахожу случайно — оглядываюсь в поисках наушников, а она лежит себе спокойно на стуле, дожидаясь своего череда. Спортивный чёрный костюм — штаны заужены, кофта с капюшоном, карманами и замком — и бордовая футболка — самая обычная, однотонная, а ещё несколько пар чистых носков. Должно быть, у бабушки Марка — мэм Краузе? Или она по линии матери? — целый гардероб для своего любимого внука. Хотя, наверно, у неё ещё много родственников. Предусмотрительная и запасливая женщина. Я ухожу в ванную.
