До утра

      Только зайдя в квартиру и бросив ключи на полку, я задираю рукав кофты. Меня выбегает встречать Джей-Ди, а за ним крадётся Рыжий, видимо, в надежде, что со мной окажется и Марк. Я мысленно строю теорию, что вчера можно было зайти и дождаться «скорую» тут, но уже слишком поздно что-либо менять. Открылся порез. Наверно, ещё ночью, когда я помогал Марку добраться. Долго я его не замечал. Скидываю обувь и иду на кухню. Сначала прикладываю бумажное полотенце к порезу, а затем достаю завтрак котам. Тут как тут прибегает Повелитель Голубей. Я оставляю котов за трапезой и иду в ванную, промыть порез, заклеить его и застирать рукав кофты.       Вернувшись в кухню, я складываю кофту на стул и замечаю оставшуюся на полу пачку сигарет. Выпала, когда я вставал, решаю я. Поднимаю находку, достаю одну сигарету и закуриваю, выходя на балкон. Немного холодно без кофты. Рука болит, в висках начинает стучать. Я тушу окурок и возвращаюсь в кухню. Ставлю на плиту кастрюлю с водой. Достаю из холодильника замороженную курицу и кладу её в микроволновую печь на две минуты. Пользуясь временем, ставлю телефон на зарядку. Потом достаю парочку овощей из холодильника, мою их. Достаю грудку и опускаю её в кастрюлю. Включаю конфорку, начинаю чистить овощи, нарезать их. Первым отправляю картофель, через некоторое время морковь. Включаю музыку на телефоне. Споласкиваю посуду. Поднимаюсь в комнату и беру новый чёрный блокнот.       В блокноте лишь три записи. Сейчас самое время сделать ещё одну. Я спускаюсь обратно, присаживаюсь за стол и начинаю запись. Под ногами засыпает Джей-Ди, поняв мой намёк. По кухне развеялся аромат супа. Повелитель Голубей начинает чавкать позади меня, а после лакает молоко. Играет одна из моих любимых песен, и я инстинктивно отбиваю ногой ритм. Делаю пометку на руке, что надо будет заняться сим-картой.       Через два часа я уже переливаю суп в термос, мою кастрюлю. Собираю в рюкзак пластмассовый контейнер, бутылку воды, ложку, термос. Беру с собой телефон и, конечно же, пачку сигарет. В этот раз я их не потеряю. Переодеваться сил нет. Я пополняю миски котов и выхожу из квартиры, закрыв за собой дверь на замок. Вспоминаю, что надо занести ключи и позвонить начальству Марка. Преодолеваю лестничные пролёты в поисках двадцать шестой квартиры. Останавливаюсь у нужной двери и нажимаю на дверной звонок. Слышаться шаги. — Хэй, приятель, привет, — мне открывает тот же парень, что и давал ключи. Логично. — Да, эм, привет, — я заминаюсь и достаю ключи от машины. — Вот, держи. Спасибо, выручил! — Не за что, — парень взял ключи. — Как там Марк? В порядке? — Да-да, в полном. Ещё раз спасибо!       Парень отсалютовал мне и закрывает дверь. Я быстрее спускаюсь вниз и спешу на улицу. Дело остаётся за малым, позвонить на работу Марка. На улице я достаю его телефон из рюкзака. снимаю блокировку. Открываю контакты и листаю. Куча всяких имён, некоторые с припиской вроде «тётушка из Адэр» или «катается на лошадях», или «печенье!!!», или «Шанель, сучки», или «Ола, мучачо». А вот моё любимое: «Не звонить! Но ответить можно». Я перелистываю контакты на второй раз. Натыкаюсь на «Босс». Хуею, как я сразу не заметил. Открываю контакт. Гудки. — Марк? Ты какого чёрта звонишь? Твоя смена только через полчаса! — По голосу мужчины я представляю его себе как дядьку лет сорока с пузом и залысиной. — Э, да, сэр, в том-то и дело, — начинаю я. — Марк попал в больницу. У него аппендицит. Так что несколько дней он пролежит в койке. — Аппендицит? — Переспрашивает «босс». — Пускай поправляется, — бросает он дежурную фразу и сбрасывает, даже не дав мне банально поблагодарить.       Я ускоряю шаг, убрав телефон в рюкзак, и уже через двадцать две минуты оказываюсь в больнице. Ещё через семь минут открываю дверь в палату. Марк спит. Я считаю, что это и к лучшему. Оставляю рюкзак на диванчике и иду искать уборную. Мне повезло, что утром в коридорах людей не так много: кто-то на обходе, кто-то на процедурах, а какой-нибудь счастливчик уже убрался домой. Медсёстры одаривают меня заинтересованным, любопытствующим взглядом. Я закусываю нижнюю губу. Во рту стоит противный привкус железа, от которого меня тошнит. Я наваливаюсь на дверцу, и оказываются в ещё более белом туалете.       К счастью, никого здесь не нет. Я отлил и облокачиваюсь на стену рядом с раковиной. В зеркало смотреть противно. У меня начинает кружиться голова. Я чувствую тяжесть и уже не в силах устоять на ногах. Подпираю стену. Чувствую обжигающий холод кафеля, который плавит кожу. По лбу скатывается холодный пот. Я тяжело дышу через рот. Проходит около трёх минут. Я заставляю себя зашевелиться. Чувствую себя паршиво, будто все силы и соки выкачали. Умываюсь холодной водой. Облокачиваюсь на раковину, смотрю вниз. Упорно избегаю смотреться в зеркало. Мне хватает того, что все повреждения после недавней — блять, да столько всего случилось! это было в позапрошлую среду или в прошлом году? — потасовки в каком — то ссаном закоулке. Кто-то заходит. Мужчина лет сорока, в костюме и с угрюмым, уставшим видом. Я выключаю воду и выхожу. Голова кружится, так что я просто машинально добираюсь до палаты Марка. — О, вот ты где, — говорит Марк, как только я захожу в палату. — Я думал, ты бросил рюкзак и смылся. Кто захочет возиться тут.       Я игнорирую его реплику. Отчасти потому, что понятия не имею, что ответить, отчасти, что и нечего тут говорить. — Ты как? — Лучше всех, — Марк поднимает большой палец вверх. — А ты? — Обычная лёгкость и огонёк в глазах пропадают. Он становится серьёзным. — Порядок, — я пожимаю плечами и сажусь на диванчик, убирая портфель на пол, рядом. — Точно? — Я киваю в ответ. — Тогда… На крыше, — я тяжело сглатываю. О чём именно он говорит? — Ты точно в порядке? Тогда ты выглядел хуже некуда. Я жутко перепугался, Джек.       Блять. Ой, а давай я вспомню, что ты, блять, поцеловал меня и поставлю тебя в неловкое положение. Ну, да, я не оттолкнул тебя, но это ничего не меняет. Чёртов маньяк-насильник. — Да-да, полный, — я натягиваю улыбку и надеюсь, что тема закрыта.       Я сам не особо понимаю, что тогда произошло, а уж говорить об этом с кем-то ещё хуже. Даже с Марком. Мы сидим в тишине. Нормальная такая тишина, не неловкая или неудобная, а приятная. Никто из нас не напрягается. Вдруг мой мозг проводит плохую, мягко говоря, параллель и мне становится не по себе. Беспокойство нарастает, и я начинаю нервно теребить руки. И ещё более неожиданно я вспоминаю Тессу… её мягкие волосы, которые постоянно мешали ей. Её детскую улыбку, которая озаряла весь мой день, её горящие, цвета Рождественской ночи, глаза, которые сияли ярче Сириуса. Я понимаю, что безумно скучаю. Мне хочется вернуться в свою старую квартирку и зажить прошлой, устоявшейся жизнью. Там было всё просто, и я знал, что будет завтра. Но тут я вспоминаю, где я сейчас и почему. Останавливаюсь на том, что надо помочь Марку оправиться, так как, по видимому, родственники его не приехали, и позаботиться о нём больше некому, а потом уже уехать. — У меня сейчас тако-о-ой бред в голове! Будто я пьян в стельку! — Можно подумать, ты знаешь, какого это, когда ты «пьян в стельку», — усмехаюсь я. — Твоя правда, — хихикает он. — Как только выйду отсюда, мы должны та-а-ак напиться!       Я вспоминаю ту ночь, когда, как мне показалось, Марк был «пьян в стельку». Он притворялся? Что у него на уме? — И что предпочитает Наше Высочество? — Подыгрываю я. — «Наше Высочество»? — Переспрашивает Марк. — Наше Высочество, — повторяет Рыжий, смакуя слова. — Гхм, мне нравится. Но почему «Наше»? — Ну, а как Вам угодно? — Моё, — Марк едва ли сдерживает смех. — Лады. И что же предпочитает Моё Высочество? — Я поддерживаю легенду. — Тебе, вроде, виски нравится. Почему бы не попробовать его? — Марк изгибает бровь. По крайней мере, мне так кажется по тону его голоса. — Как пожелаешь, — я пожимаю плечами. После паузы я добавляю. — Скоро тебе можно будет пообедать. — Куриный супчик, я прав? — С энтузиазмом спрашиваю Рыжий. — Обожаю его. Как ты узнал? — Впрочем, возможности ответить у меня нет. Оно и к лучшему. Не представляю, что говорить. — Уверен, он у тебя вкуснее любого французского деликатеса. Кстати! — Громко говорит Марк, привлекая моё внимание. — Ты помнишь, ты обещал мне съездить во Францию? — Ч-что? — Я поперхнулся. — Ну да. В любом случае, обещаешь сейчас. — О’кей, — говорю я, в уверенности, что дальше дело не зайдёт. — Моя сестра часто ездит в Дижон. Боже, там так прекрасно! А Авиньон? Он разбил моё сердце! Я покажу тебе там мост Сен-Безе! Оттуда такой восхитительный вид!       У меня складывается ощущение, что Марк вот-вот задохнётся. — Тш-ш-ш! Покажешь, идёт? Обязательно всё там покажешь. Успокойся, — я говорю как можно спокойней и рассудительней. — Тебе лучше не говорить так много. — Ты прав. Лучше ты расскажи что-нибудь. А то в голове всё-о-о перемешалось! Так хоть что-то прояснится, да? — Марк улыбается. — Да, конечно, но мне рассказывать нечего. Я никуда не ездил, ни с кем не общался, ничего не видел, — моя правда. — Тогда придумай, — находит решение Марк, которое, впрочем, только заводит меня в тупик. — Лады, — тем не менее, говорю я. — Четырёхлистный клевер приносит удачу. — Очередная глупость, слетевшая с моих губ. — Это правда, а не выдумка, — без издёвки говорит Марк. — Придумай. — Поживал как-то в горе дракон, — неожиданно для самого себя говорю я. Я в шоке, потому что, похоже, кто-то другой сказал это за меня. Марк выжидающе смотрит на меня. — Он был одинок, но не жаловался.       Мы замолкаем. Я не совсем понимаю, что я говорю. Я тихо смеюсь из-за неловкости. Марк думает. Мне страшно дышать. — Продолжай, — заключает Рыжий — Ла-а-адно, поехали, — я облизываю губы и собираюсь с мыслями. Громко выдыхаю, закусываю язык и облокачиваюсь на подлокотник, уронив голову на руку. — Дело было давненько, в веке шестом нашей эры. — В восьмом, — поправляет Марк. — Как хочешь. Значит, восьмой век… Чёрт, Марк, это какой-то бред! — В ответ Марк одаривает меня таким взглядом, что желание спорить отпадает. Я напрягаюсь изо всех сил, чтобы придумать что-нибудь. Рыжий терпеливо ждёт. Впрочем, ничего другого ему не остаётся. — Он жил рядом с озером. А потом умер. Пойдёт? — Ты никогда не думал писать сказки для детей? — Всегда чувствовал, что это моё призвание! — Я закидываю ноги на диван и свешиваю их с подлокотника. Под голову подкладываю руки, сцепив их в замок. — Кстати. Ты ведь дочитал «Элейн»? — Я киваю. — Там ведь вроде немного. — Сборник, поясняю я. К счастью, у твоей милой бабушки нашлась книга того же издания, что и я читал. — Я делаю вдох полной грудью. Это оказывается сложно, так как грудную клетку словно сжал огромный великан. Я прочищаю горло. — Твой босс и вправду не из приятных людей. — Тот еще мудак, — усмехается Марк. — Как тебе с ним беседа? — Лучшая в своём роде! — Хм, и по какой же категории ты её рассматриваешь? — Марк хихикает и тут же задает, наверно, более важный вопрос. — Зачем ты ему звонил? — Это же очевидно, — я смотрю на парня, свесив голову. — Я мог бы сам позвонить. Мне уже лучше сейчас. — Оппонирует Марк.       Я возвращаю голову в исходное положение и какое-то время думаю над этим вопрос. «А в правду, зачем я позвонил?» — Спрашиваю я самого себя. Убираю руки из-под головы и складываю их на груди. Рука начинает ныть, вскоре к ней присоединяется живот, торс, а потом и бедра. «Класс, — думаю я. — Лучше, блять, не придумаешь. Скоро, сука, уже везде они будут.» Мне с ужасом вспоминается состояние, в котором мне хочется не просто убить себя, а изрезать себе лицо. Я тяжело сглатываю и закусываю нижнюю губу. В палате вдруг становится невыносимо холодно. Мне хочется поджать ноги к груди, съёжиться и рыдать, пока я не умру. В горле стоит ком. Я еле сдерживаюсь, чтобы не сказать что-то слишком грубое, не послать никого нахер. Марк, в конце концов, этого не заслуживает. Я ужасный друг. — Слушай, если что-то не нравится, я знаю, где дверь. Тем более, что-то я не заметил, чтобы ты горел желанием с ним говорить, — Я выпускаю беззвучно воздух и задумываюсь. После небольшой паузы добавляю. — Ты же не против? — Нет. Спасибо. Я бы его ещё целую вечность не слышал. И я бы предпочёл, чтобы ты остался, — Я не вижу Марка или его выражения лица, но по голосу делаю вывод, что Рыжий становится более серьёзным. — Не в курсе, сколько меня здесь продержат? — Я спрашивал у медсестры, — начинаю я. — Ага, успел кого-то склеить? — И хоть Марк упорно скрывает лёгкую обеспокоенность и тревожность под маской шутника, мне удаётся её расслышать и распознать. Однако, думаю, это всё моя паранойя. -Заткнись. Я спрашивал у медсестры, она сказала, что если не будет никаких осложнений и прочего, то дней шесть. То есть, если не считать сегодняшний, ещё пять. К тебе врач ещё не заходил? — Приходил какой-то дядька, но я был не в состоянии с ним говорить. Может, ещё вечерком зайдёт. А сейчас, кстати, сколько времени? Мне можно уже есть?       Я смотрю на часы. Начало пятого часа. Я вздыхаю и вспоминаю, что именно говорила мне медсестра. Или это был врач? Этот факт размылся в моей памяти, зато все указания помню. Я сажусь на диванчике, разминаю шею, потягиваю руки, выпрямляю ноги. Тело затекло. Удивительно, за какой короткий промежуток времени это может произойти. Я делаю глубокий ровный вдох, чтобы адаптироваться. Луч солнца, пробившийся сквозь серую пелену, светит прямо на Марка. Рыжий щурится и недовольно чавкает, как котёнок месяцев трёх. — Да, Марк, уже можно.       Я встаю, достаю из рюкзака всё необходимое. Только сейчас понимаю, что совсем забыл привезти Марку его вещи. Сделаю это завтра. Переливаю немного бульон в контейнер, ставлю на тумбочку рядом с койкой. Помогаю Марку сесть, подложив за его спину подушки. Даю парню бульон и выражение лица спрашиваю, справиться ли он. Марк закатывает глаза и вздыхает. Я даю парню ложку и сажусь рядом на кровать, уперев локти в бедра. Марк зевает и начинает есть. Я желаю ему приятного аппетита и наблюдаю, как он справляется, чтобы помочь, если что.       В восемь часов вечера я уже пришёл в квартиру. Всё по сценарию — ключи на полку, ботинки в прихожей, кормёжка котов, разборка рюкзака, мойка посуды, подзарядка телефона. Затем я поднимаюсь на второй этаж, но вместо привычного поворота направо, сворачиваю влево, к шкафчику с книгами. Я выбираю «Зима тревоги нашей» Джона Стейнбека и иду в комнату. Снимаю кофту и аккуратно вешаю её на спинку стула. Джинсы и футболку снимаю, сворачиваю и оставляю на сиденье, носки тоже. Книгу оставляю на кровати. Иду в душ.       Сажусь на пол душевой кабинки и пытаюсь отвлечься. Навязчивые мысли не дают покоя. Я пытаюсь их игнорировать. Глубоко дышу. Делаю воду чуть холоднее. Через краткие мгновения, сбавляю температуру ещё. Потом ещё три раза. Проходит, наверно минут пятнадцать. Я выключаю воду и тянусь за полотенцем. Первым делом вытираю волосы, потом промокаю тело. Выхожу из кабинки и повязываю полотенца на бедрах. Взгляд падает на моё отражение. Зеркало слишком большое, здесь от него не скрыться. Я весь внутри съёживаюсь, но снаружи держусь прямо. Руки немного дёргаются от напряжения, будто за секунду до драки. Внутри закипает огонь ненависти, но его затопляет волна страха. По спине пробегает холодок. глаза начинает жечь, и я жадно глотаю воздух. Мне нужно уйти отсюда. Ноги приросли к кафелю. Я зажмуриваюсь. Твержу себе, что это всего этого нет, что всё в порядке. И пускай я знаю, что это ложь, мне это помогает. С закрытыми глазами я выхожу в комнату, забираюсь по покрывало и одеяло с головой, прижимаю колени к голове и плачу в позе эмбриона.       Мне становится больно. Будто вся пустота внутри внезапно становится материальной и распирает меня. Моего тела ей недостаточно. Мне хочется кричать, так громко, чтобы услышал весь Лондон, но голос куда-то пропал. Я до скрипа сжимаю зубы. Слёзы льются из глаз. Я сжимаю кулаки до адской боли. Ноги упираются в ключицы. Наконец изнутри вырывается дикий, животный крик. А потом я начинаю всхлипывать и рыдать в голос. Что случилось? Всё было в полном порядке. Обычный день. Немного обоснованных переживаний, хорошие эмоции и ничего особенного, что может выбить из колеи.       Если бы не один маленький пунктик.       Я сам не в порядке.       И я не знаю, почему или из-за чего. Что к этому привело, и что влечёт за собой. Я ничего не знаю. И единственное, что обосновывает этот «факт» — моё чувство. Просто закрадывается в голову мысль как-то раз, что со мной что-то не так, в эмоциональном плане, и сидит себе спокойно в подсознании, набирается сил, эмоций, а потом взрывается и течет по венам вместо крови. Я не понял, в какой именно момент всё это началось. Когда мы с матерью остались вдвоём, скитались? Когда появилась Саманта? Когда Стив потерял инстинкт самосохранения и проебал дальновидность? А может в какой-то другой момент? Когда я перебрался в Брайтон, например? На некоторые вопросы просто невозможно ответить. Некоторые вопросы должны остаться не закрытыми.