До утра

      Я пролежал всю ночь, поджав к груди ноги и убегая от навязчивых мыслей. Но у меня ничего не выходило. Стоило мне моргнуть, как перед глазами одни и те же картинки… Мне так противно думать об этом, но я ничего не могу поделать. Я не могу просто взять и выкинуть это. Мне бы очень хотелось, но этого никогда не произойдёт. Я кусаю губу, чтобы хоть как-то отвлечься. Небо начинает светлеть. А мысли все ещё крутятся, не давая покоя. Меня даже тошнит от них так сильно, что в желудке начинаются спазмы. Всё тело пронзает нож холода.       Я сажусь на кровати и опираюсь руками. На лбу холодный пот. Я думаю. Нескоро соображаю, что мой торс качает. Я хмурюсь и резко встаю. Очень зря, потому что в глазах темнеет, ноги немеют. Я берусь одной рукой за голову, а второй за шторы. Зрение потихоньку проясняется, и я могу разглядеть некоторые очертания. Скручивает живот, и я резко бегу в ванную, падаю на колени, и меня рвёт. Живот ужасно болит, вены пульсируют, а в ушах звенит. Вообще не понимаю, чем меня может рвать. Очень темно, холодно и больно. Ужасная вонь. Я сажусь рядом с унитазом отчасти потому, что нет сил идти куда-то, отчасти потому, что просто не вижу в этом смысла. Да и меня может снова вырвать. Проходит несколько минут, в течение которых у меня скручивает живот, но не рвёт. Я заставляю себя подняться, нажимаю на кнопку слива и стою недолго, прислонившись спиной к холодной стене. Потом ватными ногами направляюсь к раковине, достаю лезвие — что же ещё? — и хмыкаю. Я поджимаю губы и смотрю на сверкающую поверхность. Лезвие грязное, в засохших пятнышках крови. Я поворачиваюсь к раковине спиной, облокачиваюсь и немного опускаю штаны и боксеры. Делаю надрезы. Острая искра проскакивает внутрь. Мне становится легче. Все навязчивые идеи отступают. Я знаю, что единственный способ побороться их — смерть. Что ж, ладно, оно того стоит. Я готов. Мне нечего терять, чтобы бояться.       Но я ведь имею право, чтобы уйти с музыкой? Чтобы скрасить последние дни?       Может, я найду другой способ?       Хотя нет, нельзя найти то, чего нет. Я хмыкаю. Слышу тихий голос за стеной, в коридоре. Затем мяуканье. Я резко и быстро прячу лезвие и поправляю трусы со штанами. Все в порядке. Пытаюсь нормализовать дыхание, хотя это сложно, ведь мне страшно дышать, я просто чуть-чуть втягиваю воздух. Вдруг Марк услышит и зайдёт? И всё поймёт? И будет… блять, его взгляд, он ведь поменяется. Это будет невыносимо. Мяуканье отдаляется, и я делаю вывод, что и Марк ушёл. Выдыхаю и жадно дышу. Разворачиваюсь, открываю кран и умываюсь холодной водой. Приспускаю штаны и проверяю, не запачкались ли они. Нет, а вот боксеры — немного. Я оттягиваю резинку и мокрыми пальцами вытираю капли крови, проступившие из-под кожи. Мотаю головой и цокаю. Как же меня это бесит, как же я от этого устал. Убираю руку. Убеждаюсь, что порезы не такие уж и глубокие, что кровь не пойдет, и поправляю боксеры и штаны. Теперь надо проверить руки. Я снимаю кофту и кладу её рядом. На левой руке видны красные пятна. Небольшие. На правой одно-два, совсем маленькие. Я развязываю бинт левой рукой и разматываю его. Потом он падает на раковину горой. Я смотрю на порезы, покрывшиеся коростой, которое немного потрескались в паре мест. Проделываю тоже самое и на другом предплечье. Здесь несколько хуже обстоят дела. Я бросаю бинт к другому и мокрыми руками вытираю капли. Видимо, порезы потрескались, когда я был у Марка. Точнее, с Марком.       Я делаю глубокий вдох и закрываю глаза. Закрываю кран, беру толстовку, бинты и возвращаюсь в комнату. Кофту оставляю на стуле, бинты убираю в рюкзак. Слышу, как закрывается дверь в комнату Марка. Я облегченно выдыхаю и сажусь на кровать. Резко встаю, отдёргиваю шторы. Хочу посмотреть на утро. Начало всегда прекрасно. Я беру сигарету из пачки, лежавшей на тумбочке, и зажигалку. Закуриваю, открывая окно. Солнце начинает подниматься. Удивительно быстро идёт время, а в моей жизни так ничего и не происходит. Но мне ничего и не хочется, так меня это и не ебёт. Я докуриваю, выкидываю сигарету в окно и ложусь, продолжая смотреть на небо.       Я поднимаюсь часа через три. Слишком долго пролежал в одном положении, поэтому всё тело болит. Чтобы как-то прийти в норму — иду в душ. Холодная вода стекает по телу. Я чувствую, и это прекрасно. Ровно дышу и считаю свой пульс, держа два пальца на сонной артерии. «Один, два, три, четыре, пять, шесть… — В голове слышен лишь стук сердца. — Двадцать, двадцать один, двадцать два, три, четыре… — Каких-то ноль целых восемь десятых секунды требуется, чтобы наполнить всё тело кровью. А потом она останавливается. — Пятьдесят восемь, пятьдесят девять, шестьдесят, шестьдесят один… — Вода всё бежит и бежит. Она ледяная. — Семьдесят три, четыре, пять…- Мне становится трудно дышать. Будто бы трахеи сжали тесаком. — Восемьдесят один, два… — Веки дрожат, я стараюсь не закрывать глаза. — Девяносто…» Мысли путаются. Точнее, они просто исчезают. Остаётся лишь холод.       Я весь дрожу. Еле закрываю кран. Даже не понял, что включил холодную воду. Выхожу из кабинки и беру полотенце. Обворачиваюсь полотенцем и съёживаюсь. Я весь дрожу и из-за этого трудно дышать. Я даже не замечаю, как начинаю плакать. Не понимаю почему. Прохожу в комнату и сажусь на кровать, под одеяло. Дрожь начинает проходить, но лучше не становится. Проходит около сорока минут, пока убивающий холод сменяется на неприятную мерзлоту. Я поджимаю губы и начинаю одеваться.       Спускаюсь вниз, поправляя капюшон кофты. На кухне Марк. Он так мило выглядит с Рыжим на своих плечах, пытающийся достать и налить котам молока. Я улыбаюсь и, облокачиваясь на косяк, говорю: — Доброе утро.       Марк вздрагивает и поворачивает ко мне голову. Сияет улыбка. Рыжий мяукает, водя носом по ветру. Кот цепляется за волосы, и Марк вскрикивает. Он всеми силами пытается убрать Рыжего с плеча с наименьшим ущербом, но одной рукой это сделать тяжело. Я беру молоко из рук Марка и ставлю его на стол. Потом помогаю убрать кота, который прочно вцепился в парня. Нам удаётся снять одичавшего зверя только спустя минуты три, заполненные диким мяуканьем. — Я думал, он убьёт меня! — Вздыхает облегченно Марк. — Он тебя любит, — говорю я, опускаясь и отпуская кота.       Когда я поднимаюсь, я стою напротив Марка. Коты вьются у ног, как мерзкие стервятники над падалью. — Доброе утро! — Марк снова улыбается и целует меня.       Ох, чёрт, я бы весь мир убил ради вот такой вот его улыбки. По телу разливается тепло. — Ещё не завтракал? — Щебечет Марк, наливая молока котам. — Нет, и не хочу, — отвечаю я, садясь на стул. — Вот как? Я вот с удовольствуем опробую твою вчерашнюю стряпню. — Марк ставит перед собой тарелку с рисом и куском курицы, тоже садится на стул. — Может, кофе? -Я сделаю. — Встаю и начинаю заниматься приготовлением кофе. К счастью, у бабушки Марка НЕ растворимый кофе, а настоящий. — Сходим сегодня в кино? — После недолгой паузы говорит Марк. — В кино? — Переспрашиваю я, не поворачиваясь. — Ага. Почему нет? — Марк бросает на меня взгляды, как мне кажется.       Я думаю, прежде чем ответить. Что именно надо отвечать? Достаю кружки, пока варится кофе. — И что, я теперь должен надеть блятское платье? — Усмехаюсь, сдерживая смех. — Нет, ну если ловишь от этого кайф… — Уклончиво отвечает Марк. — Заткнись, а, — прорываются нотки смеха.       Марк тоже смеётся. — У нас ведь ещё не было свидания… — так же уклончиво говорит парень. — В смысле «ещё»? — Я поворачиваюсь к нему. — Ну, мы же… — протягивает Марк, глядя прямо на меня. — Я думал, ты прикалывался! — Ааа, ну да! Так ведь все делают! — Издевательски говорит Марк с улыбкой. — Ладно, сходим в кино, только заткнись!       Я отворачиваюсь и разливаю кофе по кружкам. Марк уплетает завтрак. Я ставлю на стол кружки и сажусь на стул. Коты поели. Повелитель Голубей развалился рядом с мисками, Рыжий сел под столом и мурлычет без причины, а Джей-Ди начал гоняться за мечом. Я удивляюсь, что Марк не стал меня уговаривать поесть. Раньше он этого и не делал, но предпринимал попытки в последние дни. Солнечный луч отражается на моей кружке и подмигивает, хихикая. Я сдвигаю брови и смотрю за окно. Погода яркая. Лето, август… Последний шанс отдохнуть. Наваливается волна печали, что лето — пора свободы и безграничности — подходит к концу. Словно мне надо расстаться с лучшим другом навсегда. Да, я бы грустил сейчас больше, если бы в другое время был счастливым.       Я поднимаю взгляд на Марка. Кажется, он такой веселый и счастливый, будто вообще ничто не способно его расстроить и огорчить. И тут перед глазами встают две ночи… Когда Марку снился кошмар… Он был таким потерянным и разбитым тогда. И вчерашняя. Марк был печальным, говоря обо всех глубоких одиноких вещах. Так ли он весел, как хочет казаться? Я думаю над этим и понимаю, что я все равно чувствую одиночество и пустоту боль, и разбитые части. Лишь бы того же не чувствовал Марк! Если так — то все нормально.       После завтрака Марк пошёл собираться, а я зашёл к себе. Было неловко. Я раздеваюсь. Надеваю джинсы, чистые носки, чистую футболку. Иду в ванную. Передумываю и выхожу. Снимаю футболку. Роюсь в рюкзаке и достаю толстовку. Да, она подойдёт лучше. Я надеваю её и возвращаюсь в ванную. Подхожу к зеркалу и заставляю посмотреть в него. На лице и следа нет от последствий того вечера в бостоне на кануне отъезда. Причёсываюсь, будто это что-то исправит. И вдруг задумываюсь. Какого чёрта происходит? Хмурюсь и прогоняю мысли прочь. Умываюсь и выхожу. Беру с собой свой «набор первой помощи», без которого никуда не выхожу. Спускаюсь вниз.       Через десять минут спускается и Марк. Наверно, он почти всё время провозился со своими волосами: пучок на голове идеальный. Я нервно улыбаюсь и встаю с дивана. Марк проходит в коридор и начинает обуваться. Пока зашнуровывает кроссовки, самодовольно ворчит: — Чего уставился? — Я не уставился, — я действительно не пялился!       Марк поднимается и наигранно улыбается. Я показываю ему фак, закатывая глаза. Пока Марк открывает дверь, я надеваю кеды. Немного не по себе. Джей-Ди мяукает, подходя к самому порогу. Я наклоняюсь и глажу его по голове, тот мурлычет. Кот распушил хвост, и к моей руке притягивается шерсть. Я поднимаюсь, а Джей-Ди смотрит на меня. Улыбаюсь ему. Поворачиваюсь к двери. Марк всё это время наблюдал за нами. — Придурок, — говорю я, выходя. — Ага, мудила, — отвечает он, закрывая дверь на замок.

***

      Мы приходим в кинотеатр, который находится в торговом центре. Людей не так уж и много, наверно из-за слишком раннего времени для лета. Марк с великим вниманием, будто решая тригонометрическое уравнение на лекции математики в университете, изучает расписание. Я просто стою рядом и делаю вид, что здесь. Наблюдаю за девочкой лет восьми, играющей с надувным красным шариком, дергая его за верёвочку, в платьице в мелкий цветочек. У неё два хвостика и простой розовый ободок. Она напоминает мне Тессу, сам не знаю почему. Кажется, я везде её вижу. В груди щемит такая безысходная тоска, что невыносимо сохранять здравый разум. Девочка смотрит на шарик горящими глазами и искренне улыбается. Как бы хотелось вернуться в детство, только вот если бы не пришлось переживать всё это заново. — Хэй, ты тут? Очнись, блять, — толкает меня в бок Марк — Выбрал фильм? — Возможно, ты что думаешь? — Он поворачивается ко мне. — Я думаю, было бы неплохо оказаться в постели с мороженным и водкой, но не думаю, что это как-то поможет, так что выбор за тобой. — Это можно устроить. Через неделю. Твою ж, мне на работу скоро выходить, — Марк вздыхает. — Ладно, пошли.       Я иду за Марком к кассам. Мы стоим чуть меньше минуты. Перед нами покупает билет девушка лет семнадцати с рюкзаком, полностью увешанным значками. Она отходит в сторону, убирая кошелёк в рюкзак, а затем поправляет волосы и уходит. Я прослеживаю за ней взглядом. Марк покупает билет и, кажется, девушка по другую сторону стойки с ним флиртует. Я в этом не спец, но, по-моему, это так. -…два билета, пожалуйста. — Доходит до моего слуха. — Я могу купить сам себе билет, — говорю я. — Ой, черт, да пожалуйста.       Марк берёт билет и отходит в сторону. Я бросаю на него взгляд и подхожу к кассе. Девушка приветливо улыбается. Будто она на самом деле рада меня видеть, любит эту работу, счастлива вставать рано утром, собираться и идти в этот торговый центр, где ублюдки, вроде меня, или «не одинокие» и «не сломанные» люди покупают билеты на очередной пустой фильм, наполненный боевыми сценами, впечатляющей музыкой и красивыми видами, чтобы никто и не смел задуматься над его смыслом или же смыслом своего жалкого существования. Правительству не выгодно, чтобы люди думали, во всяком случае, на такие темы. Им надо, чтобы люди разрабатывали оружие и лекарства, а не мыслили, потому что стоит задуматься, и они станут кем-то вроде меня. Нам с детства внушают, дают веру в то, что мы имеем право выбирать, что можем думать и что мы — личности, уникальные и отличные от других. А потом навязывают свои стандарты, общественное мнение и видение твоего будущего. Правительству надо, чтобы ты просто выполнял, что от тебя требуется. На самом деле у тебя нет ничего. — На соседнее место, — говорю я, выкладывая деньги — Вот, пожалуйста.       Меня начинает жутко злить всё это лицемерие. Почему вокруг одна чёртова ложь?! — Спасибо, — бурчу я и забираю билет.       Отхожу от кассы. Марк подходит ко мне со спины и идёт рядом. Я сжимаю челюсть, чтобы сдержать себя. Надо вести себя, будто всё в порядке. Делать вид, что всё под контролем. Марк идёт чуть впереди. Из освещения только неоновые лампы. Футболка Марка светится сквозь тонкую свободную черную рубашку. Интересно, что у него под кожей? «Было бы круто увидеть, что у человека в мыслях… — Думаю я. — Нет, определённо нет!» — Я прогоняю эту мысль, как только понимаю, что все бы видели, что у меня внутри. Жуть. Я даю билетик контролёру, пока Марк ждёт меня на пороге в зал. Мы вместе заходим и садимся на седьмой ряд, места тринадцать и четырнадцать.       После фильма — неплохого, кстати, но я его совсем не смотрел, не мог сосредоточиться — Марк потащил меня гулять по торговому центру. У меня не было сил спорить, да и не особо какие-то великие планы у меня были. Честно, я вообще не представлял, чем заниматься этим днём, завтра, через неделю или всё оставшееся мне время. Марк что-то говорит, но я не понимаю, а просто стараюсь идти с ним вровень. Голова немного кружится, а глаза болят. Мы резко — для меня — останавливаемся. Я оглядываюсь едва заметно, мы встали в очередь. Или это просто люди, столпившиеся перед нами? Сердце бешено колотится. — Какое мороженое будешь? — Слышу я сквозь плотный шум. — Что? — Голос будто не мой. — Какое мороженое будешь? — Переспрашивает Марк, поворачиваясь ко мне. — Нет, я не буду, — отвечаю я, разобрав слова.       Марк чуть наклоняется над прилавком. Я смотрю на свои кроссовки. Картинка расходится на точки, начинает расплываться. Я кусаю губу и сжимаю руки, чтобы не потеряться. «Я ещё тут, в этом чёртовом мире», — говорю я себе. Чувствую толчок в бок и отшатываюсь назад, шага на два. Моргаю, чтобы сфокусироваться. Марк протягивает мне рожок с шариком мороженого. — Я взял тебе банановое, и отказы не принимаются!       Звучит парень уверено и решительно, так что я просто беру рожок. — Спасибо.       Суровый вид Марка смягчается улыбкой. Рыжий подмигивает и кивает в сторону, я поворачиваюсь, и мы продолжаем идти. Рыжий ведёт меня к выходу из центра. На улице яркий солнечный свет, но ветер то и время перекрывает его облаками. Мне холодно, а живот сжимается. Я начинаю есть мороженное, когда как Марк уплёл уже половину. Мы идём в сторону небольшого сквера. Много вокруг весёлых. смеющихся людей, громко разговаривающих, занимающихся спортом или читающих газету, но я не обращаю на них внимания. Не вижу в этом смысла. — Мама всегда покупала мне ореховое мороженое, когда я был мелким, — вдруг говорит Марк. — И сейчас ты тоже его взял, — говорю я хриплым голосом. — Да, — кивает Марк. И хоть на его лице улыбка, я чувствую, что он опечален. Однако парень мне и шанса не даёт как-то его подбодрить. — Как тебе? Не прогадал? — Нет, в самый раз. Я бы рассказал сейчас тоже какой-нибудь милый факт из детства, … —  … если бы он у меня был,  — но ничего не приходит на ум.       Мы садимся на свободную скамейку. Мимо проходит девушка с таксой на поводке. Вся картинка напоминает эпизод из семейной комедии шестидесятых годов. Натянутые до ушей улыбки, солнечная погода, непринуждённые беседы, аллея скверика, лавочки вдоль, милые парочки, весёлые дети. Был бы ещё я частью всего этого, было бы просто чудесно. Я просто сижу на этой скамейке и иногда кусаю мороженое, которое уже тает. Марк вытягивает ноги и молчит. Я не хочу говорить или делать что-либо другое. Меня вполне устроит просидеть здесь без движения целую вечность. Мне хочется дождя. Чтобы загремел гром, насупились тучи, полыхнули молнии, и пошёл ливень. Сильный, стеной. Чтобы ни зги не было видно. От солнца быстро устаёшь, но вот дождь — совсем другое дело. Равномерное постукивание капель по подоконнику или их стекание по твоей одежде — прекрасно! Окажешься на улице и промокнешь до нитки? Лучше некуда! Будет лить, не переставая, целую неделю? Превосходно!

***

      Остальные дни прошли примерно в том же ключе. Марк вытаскивал меня на свежий воздух и таскал за собой по улицам, по набережной или в парке. Он почти всегда молчал, наверно, потому, что я не был расположен к разговорам. Мне с трудом удавалось вставать по утрам и проживать ещё один день. Вернее, выходить из комнаты, в кровать я не ложился. Но иногда Марк рассказывал какие-то внезапные факты, всплывшие в его уме, и много смеялся. Пару раз даже заставил меня улыбнуться. Марк рассказывал разные истории мне по вечерам, когда усаживал меня перед телевизором или за стол. Сам он ужинал, а я сидел с кружкой чая, делая вид, что пью его, пытаясь сосредоточиться на голосе Марка. Почти всю свою мотивацию я тратил на готовку. Марк говорил, чтобы я не готовил и предоставил это дело ему. Я отвечал, что его бабушка будет против, чтобы он готовил в ее кухне, а Рыжий был вынужден согласиться. Отныне Марк готовил только чай, тосты и омлет. Ах да, ещё Марк кормил котов. Мне даже не особо хотелось курить, так что за эти дни я выкурил две трети пачки. Я пытался не думать над тем, что это все значит, что вообще происходит, но у меня не получалось. Поэтому я был уже на последних пятнадцати страницах своего недавно купленного блокнота. Ещё Рыжий рассказал, что Микаэла позвала его на свой день Рождения, и он хочет пойти со мной. Я удивился. Марк сказал, что отказы не принимаются, но с меня шоколадный торт. Я был вынужден согласиться. Не то, чтобы я не хотел идти к Микаэле на день Рождения, просто я вообще ничего не хотел. А девочка очень милая. Мы с ней познакомились, кажется, пять недель назад… Пять недель! Пять недель назад я сорвался и уехал! Или прошло больше?! Линдси, наверно, сходит с ума! Хотя нет, какое ей дело.       А сегодня Марк ушёл на работу. Он убедил меня, что чувствует себя прекрасно, шов не болит, и врач сказал, что диету можно ослабить, но ни в коем случае не злоупотреблять. Перед уходом Марк остановился у двери и серьёзно на меня посмотрел. «Как ты себя чувствуешь?» — Тревожные нотки просочились наружу, но его усилия скрыть их были велики. «Лучше», — честно ответил я, и Марк с облегчением улыбнулся.       День Рождение должен быть уже в эту среду. Он будет в пять, так что я решил, что торт буду готовить с утра, потом Марк вернётся с работы, и мы пойдём. Я выхожу на балкон и курю. Джей-Ди выходит за мной, и это не может не вызвать моей улыбки. Он ластится о ноги, а я присаживаюсь и начинаю его гладить. Кот мурлычет. Я напеваю мотив песни «Nickelback». На улице пасмурно, это замечательно. Я вспоминаю Марка перед уходом. Он выглядит посвежевшим, без впалых щёк и бледного цвета лица, как когда лежал в больнице. Он не стал собирать волосы, а просто зачесал их назад и, кажется, уложил. Боже, Марк выглядит потрясающе. Порезы у меня почти не болят, а за последние дни я сделал всего пятнадцать, из них семь глубоких. Это уже что-то, у меня получается. Джей-Ди прогибает спинку и встаёт, зевает, мяукает и заходит в квартиру. Я докуриваю сигарету до фильтра, из-за чего пальцы горят, тушу окурок и выкидываю. Встаю и иду в квартиру за котёнком. Закрываю дверь. Начинается дождь.