До утра

— Джек,… — Говорит мне на следующий день психолог.       Миловидная полная женщина в очках с чёрной оправой, с каштановыми волосами до плеч, собранными в конский хвост, в строгом чёрном платье с короткими рукавами и небольшим вырезом, в туфлях на невысоком каблуке такого же цвета. Я разглядываю её, вместо того, чтобы слушать. По ходу, мой слух вообще отключился. Это как после автокатастрофы парализует ноги. Только я разучился различать слова в речи окружающих. Все мои реакции будто и не мои вовсе.       Утро было тяжёлым. Марк провёл всю ночь в палате. Он просыпался несколько раз, ворочался, снова засыпал. Я не мог пошевелиться. Когда взошло солнце, и в палату зашёл доктор, Марк уже был на ногах, умытый и готовый действовать. Чуть позже должна была подъехать Линдси. Доктор сказал, что около двенадцати мне надо будет поговорить с психологом, и, если всё пройдёт хорошо, меня могут выписать через три дня, как только улучшатся показатели. Линдси привезла мне одежду, а Марк помог мне встать и что-то говорил, что я должен одеться и привести себя в порядок. Можно подумать, это так просто. Тем не менее, одеться мне удалось. Я всё ещё не смотрел на руки, не мог себя заставить. Линдси удалось уболтать меня на несколько глотков воды. Жидкость была чем-то чужим, меня потянуло рвать, но я сдержался. Предыдущие дни меня кормили внутривенно. Было противно, но хотя бы не тошнило.       И вот я, тем не менее, сижу в этом кабинете, обустроенном по классике жанра, в удобном кресле, а через низкий стол от меня — дама. -… Я ведь могу так тебя называть? — Кивок в ответ. — Прекрасно. Как ты себя чувствуешь?       Я молчу некоторое время. Так, надо ответить. — Хорошо, — говорю я, выдавливая улыбку. Это отнимает столько сил — постоянно врать. Говорить правду легче, но никто не хочет её слышать. — Гораздо лучше. — Прекрасно, Джек, — улыбается она. — Как твои друзья? Ты общаешься с ними?       Вау, мне что, верят? Прекрасно. Может мне на актерское пойти? — Да. Они тоже очень хорошо себя чувствуют.       Психолог снисходительно, профессионально улыбается, делает паузу, а потом серьёзно, но всё же с улыбкой, спрашивает: — Почему ты сделал это, Джек? Почему ты вскрыл себе вены? Тебе нравится пускать кровь? Нравится привлекать много внимания? Отвечай, маленький ублюдок! — Ч-что? — Я встряхиваю головой. — Почему ты оказался здесь?       Я машинально опускаю взгляд на руки. Они спрятаны в рукавах… Проступает кровь. Много крови. Её становится всё больше и больше. Пятно растёт, наливается краской. Всё ярче и ярче, больше и больше. Рукава полностью пропитываются кровью, мараются спортивные штаны. Кровь стекает по ногам на пол. Лужа растёт. Она затопит весь кабинет! Я часто дышу. «Это не реальность. Не. Реальность. Этого нет на самом деле!» — говорю я себе и прикрываю глаза. Делаю глубокий вдох, закусываю нижнюю губу, открываю глаза — ничего нет. Порезы заштопаны, они не откроются. — Я порезал… — я смачиваю горло. — Руки. — Всё хорошо, Джек, не нервничай. — Она снова делает паузу. — Почему ты сделал это?       Почему? Серьёзно, блять? Потому что жизнь в этом мире — хуйня. Потому что я слишком слабый. Потому что справедливости нет. Потому что ничего хорошего нет. И счастья тоже нет, это иллюзия. Потому что ты чувствуешь слишком много одновременно, и в то же время — абсолютно ничего.       Потому что я одинок. — Мы поругались с Марком, — выдавливаю я.       Если все сочтут это как импульсивный поступок, меня точно никуда не заберут, а из таблеток, пожалуй, будет только что-то вроде успокоительных. — А Марк это… — Продолжает меня допытывать девушка. — Мой друг. — Мне сказали, ты уезжал. Это так? — я киваю. — Лондон достаточно далеко, ты думал об этом во время поездки?       Шестнадцать часов обдумывая суицида? Точно дурка! — Нет, — я мотаю головой для пущей убедительности. Как там говорил доктор Лайтман? Больше жестикуляции и улыбок с морщинками у глаз? Спасибо Сэм за познавательные поучения, что сериалы спасают жизни. — Мы повздорили накануне, и он ушёл к своему другу, а я собрал вещи и уехал. Когда добрался до дома и начал распаковывать вещи, нашёл записку в рюкзаке, — я несильно ударяю себя по ноге, изображая злость. И тут же хочу ударить себя по лицу, потому что выглядит это ужасно глупо. — И тогда просто, будто разум затуманился. Я поджёг записку и смыл её в унитазе, а сам… — Хорошо, Джек. Но ванна была набрана. Ты её наполнил после прочтения записки? — Нет. Сразу, как зашёл в квартиру. После такой-то поездки душ — самое то! — Я усмехаюсь, щёлкая пальцами.       Да, чудесно, врать я не разучился. — Да, верно. А что было в той записке?       Я хмурюсь: — Мне бы не хотелось об этом говорить. — Психолог продолжает смотреть на меня. — Ничего хорошего. Много эмоций и решимости. Но сейчас всё лучше, — я улыбаюсь. — Вы помирились? — Я с улыбкой киваю. — Тогда… Ты собираешься ещё предпринять попытки?       Серьёзно, блять? Вот как? А кто-нибудь вообще отвечает «да»? Типа: ой, знаете, доктор, вообще-то да! Собираюсь сейчас вернуться домой, приготовить пирог, а потом взять машину и съехать с моста!» — Нет, что вы. Сейчас всё замечательно! — Я улыбаюсь ещё шире. — Что ты хочешь делать, как вернёшься домой? — Гхм… Думаю, я бы съел пиццу. Не ел целую вечность! — Я хлопаю рукой живот. — Это прекрасно, Джек, — смеётся она. — Что ж, думаю, мы закончили.       Я, вежливо улыбаясь, покидаю кабинет психолога. Закрыв за собой дверь, прижимаюсь к ней спиной и поднимаю голову кверху. Я переполнен отвращением к себе. Делаю два глубоких вдоха и шагаю вперёд. Смотрю по сторонам. Откуда я пришёл? Я решаю положиться на интуицию и иду по правому коридору мимо дверей кабинетов с одной стороны и кресел с другой. Сворачиваю налево, на лестницу. Поднимаюсь на этаж выше. Выхожу в коридор. Прохожу мимо медсестры, начинаются палаты. Под каким номером моя? Я просто иду вдоль стены. Веду рукой по стене. Впереди приоткрытая дверь. Я дохожу до окна, заглядываю.       Там стоит врач с медицинской картой и кто-то ещё. Наверно, Марк. Они о чём-то спорят. Марк часто подносит руку к лицу. Должно быть, очень зол. Я подхожу к двери и прислушиваюсь. — Мы должны оставить его минимум на две недели в психлечебнице, — стойко говорит врач.       У меня внутри всё сжимается. Этого ещё не хватало. — Нигде он не останется! Вы не имеете права! — Оппонирует Марк. — Мы с Линдси против, сам Джек тоже! Ему уже есть восемнадцать! Вы не можете его насильно держать!       У меня складывается впечатление, что после каждого слова Марк ставит восклицательный знак. Он, конечно, эмоциональный, что чтобы настолько — впервые. — Но вы не его законные представители и не родственники! — И что теперь? Знаете что, своей матери он не нужен, сестра мертва, а отца вообще как не было! — Марк пытается не кричать, но голос его дрожит от злости. — Он мне роднее и важнее, чем всей его родне, ясно? Я его семья.       Доктор смотрит на Марка, Рыжий выдерживает взгляд. Я не дышу. Слова Марка по-прежнему звенят в голове, отражаясь эхом. — Можем, если он представляет опасность себе или окружающим… — Кто? Джек? Да он никогда никого просто так не обидит! — Перебивает Марк. — Мистер Краузе, — доктор выдыхает. — У него всё тело в шрамах. Скорее всего, у Джека тяжелая и продолжительная депрессия. Точно будет известно после его беседы с психологом. — Нет! Мы просто повздорили! — Протестует Марк.       «Мы с ним не обговаривали, что я буду говорить психологу… Откуда он мог узнать?» — У Джека бывают панические атаки? — Продолжает гнуть своё доктор. — Что? Панические… Так, послушайте, всё у Джека в порядке! Ну, нервничает иногда. А кто же, чёрт, не нервничает! Тем более, когда решается твоё будущее и тому подобное. Джек здоров. — Мистер Краузе, я вынужден с Вами не согласиться. Мы должны оставить его под присмотром. Возможно ещё попытки суицида или причинения вреда себе. — Да не причиняет он себе вреда! — Вспыхивает снова Марк. Потом переводит дыхание и понижает голос. — Знаете Доктора Краузе? — Доктор кивает. — Это мой дед. Я забираю Джека домой под его ответственность. Как Вам такой вариант? — Послушайте, мы с Вами не на рынке, мой долг… — Если Доктор Краузе скажет, что Джека можно отпустить домой с рецептом, Вы ведь не станете спорить? — Доктор нерешительно кивает. — Я оставлю Вам адрес его почты и номер телефона.       «Кто же дедушка Марка?..»       Доктор выходит из палаты. Я прячусь за дверью.       Оставшийся остаток дня прошёл ещё хуже. Мне приходилось улыбаться и говорить, что мне лучше. Мне удалось уговорить Линдси ехать на работу с чистой совестью, убедив её, что со мной всё хорошо. Тесса приехала, и она вся светилась, увидев меня на ногах. Мне было трудно много ходить, так что единственное, куда мы дошли — выход из больницы. Там мы сели на диванчики у автомата. Она говорила про веселые каникулы со своей племянницей. Спустя час я уговорил её ехать домой. Скоро начинается учёба, так что включил свою убедительность, что ей следует подготовиться к лекциям мистера Вильгельма. Тесса рассмеялась и сказала, что обязательно заедет завтра. Я сказал, что это совсем не обязательно, ведь чувствую себя гораздо лучше, тем более один рыжий парень не отходит от меня ни на шаг.       Кстати Марк… Он постоянно был рядом. И, кажется, все время ждал, что я вот-вот свалюсь, а он меня поймает и будет моим таковым драматическим героем. А ещё ему не понравилась Тесса. Он не сказал об этом ни мне, ни ей, улыбался и был приветливым, но я видел это по его взгляду. Очень странно, ведь я думал, что Марк — самый добрый человек во всём мире и готов принять каждого в свои объятья, а Тесса — самая обаятельная и очаровательная девушка. Марк ехать домой отказался. Он чуть ли не послал нахуй доктора, когда тот пытался его уговорить, ведь я более чем в стабильном состоянии. Я положил руку на плечо Рыжему и взглядом попросил успокоиться. Врачу ничего не оставалось, как сдаться.       Следующие три дня прошли ужасно. Мало того, что почти все мои силы уходили на то, чтобы встать с кровати, так мне ещё приходилось есть и говорить. Марк достал где-то коляску, наверно, у медсестёр, и возил меня по территории парка, чтобы я чувствовал себя ещё лучше. Но чувствовал я себя отвратительно. Было очень неловко в этой коляске, но я был рад тому, что не приходится лишний раз утруждать себя. Марк был не особо разговорчив. Точнее, не настойчив. Он говорил что-то скорее сам для себя или для фонового шума. Марк не требовал, чтобы я что-то отвечал или хотя бы выказывал заинтересованность, и я был крайне ему благодарен за это. Он кормил меня по чуть-чуть, — но, чтобы меня поскорее выписали, мне все же приходилось есть, — тем же, что и ел сам — каким-то постным дерьмом и овощами. Но это и к лучшему. Рыжий придерживался диеты после операции, а мне с этого начинать было проще.       В день выписки ко мне приехал Боб. С Марком он поладил хорошо. Вещей у меня с собой не было, кроме тех, в которых меня привезли, но их я выкинул. В общем, у меня были с собой только документы, рецепт врача и таблетки, которые мне прописали. И, конечно, Марк. Он сказал, что всё равно должен вернуться домой только тридцатого августа, а ему туда и так не особо хочется. Боб вёл себя как обычно — привычный парень, устраивающий постоянно вечеринки. Он даже позвал нас к себе в эти выходные на вечеринку. Я послал его нахуй. Обычно, это означало согласие, но какой смысл я вложил в этот раз я и сам понять не мог. Боб довёз меня и Марка до моего дома и уехал, сказав, что ему ещё надо забрать Руби.       Марк открывает дверь моими ключами, которые хранил у себя. Я его попросил. Мне не хочется заходить в эту квартиру. Марк заходит, держа под мышкой мои документы. Я через силу переступаю через порог и закрываю за собой дверь. Марк ведёт себя уверенней меня, будто бывал тут уже сотню раз. Он разувается и проходит в кухню. Слышу, как закипает чайник через минуты две. Мне требуется время, чтобы взять себя в руки, снять обувь и зайти в кухню. — Это, конечно, не хоромы твоей бабушки… — говорю я. — Брось, тут мило. Раритетно. — Он ищет кружки по ящикам.       Я сажусь за стол. — Как ты сюда добрался? — В Брайтон? Меня привёз Рой. — Марк всё ещё стоит ко мне спиной. Достаёт две чашки, начинает искать чай. — Чая, наверно, нет. — Марк, услышав мои слова, закрывает ящик и поворачивается ко мне, облокотившись на столешницу. Я смотрю на него, потом отвожу взгляд и говорю. — Ты заслуживаешь кого-нибудь получше, — Марк поднимает брови. — Кого-нибудь, кто будет заботиться о тебе и всё такое.       Марк выдыхает, молча подходит ко мне, садится рядом. Я отодвигаюсь в сторону. Марк накрывает своей ладонью мою, смотрит на меня, я растерянно поднимаю на него взгляд. Марк смотрит мне в глаза. У меня внутри всё дрожит. Марк поддаётся вперёд и целует меня. У меня щиплет губы, потому что я раскусил их до крови не один раз за последние дни, но я это игнорирую. У меня болят руки, но мне страшно отстраниться. Впервые за последние дни я уверен, что всё ещё в том мире, из которого хотел вырваться. Марк, смотря прямо мне в глаза, чуть отодвигается. Но он так близко, что я чувствую на своих губах его дыхание. Я же, кажется, вообще не дышу. — Мне не нужен кто-то лучше, ты же знаешь.       Я смачиваю горло, но мне страшно вообще шевелиться. Марк смотрит мне прямо в глаза. И вот, опять. Это щемящее чувство, будто он смотрит мне в душу и знает ВСЁ. Но этого же не может быть, так? «Не может этого быть, не может. Ясно тебе, придурок? Не может, — талдычу я себе снова и снова. — Но… что если это всё-таки не реальность? — Я снова сглатываю. Мне нехорошо. Голова кружится и состояние, будто я сейчас потеряю сознание. Пока что я держусь. — Я схожу с ума, блять. Надо успокоиться». Марк отрывает свой взгляд и прижимает меня к себе.       Марк поглаживает меня по спине, а я чувствую себя жалким. Сильнее, чем обычно. Вот, вот то, чего я боялся — все жалеют меня. Они не говорят этого, но я чувствую, вижу в их взгляде, в их тоне, в их фальшивых улыбках. Им противна сама мысль, что они знакомы со мной, и упорно игнорируют то, что я недавно сделал. Меня начинает тошнить от всего этого. «Почему он, блять, так ко мне относится? Жалеет, как умирающего бездомного щенка!» — я начинаю злиться и отталкиваюсь от Марка, хоть руки и болят.       Он непонимающе смотрит на меня. Да блять, не понимает он! Ну ещё бы! — Хватит! — Голос звенит. — Что? — Он спокоен. Или работал в спецназе, и хер ты прочитаешь его эмоции, если он этого не хочет. — Строить из себя заботливую мамочку и таскаться за мной. Я в порядке, — злость становится только больше. — Но ведь для этого и нужны… — он делает заминку, отводя взгляд. Но вскоре продолжает. — Нужна семья. Чтобы заботиться. — Мы едва знакомы, ты мне никто.       Атмосфера напряжения давит, не давая дышать. Я остаюсь твёрд. У Марка в глазах помелькает замешательство, а потом меняется взгляд, но я не могу его понять. И не хочу. Мне это не нужно. У меня закладывает уши, по спине стекает капелька пота. Кожа становится гусиной. Я замечаю краем глаза, как Марк сжимает руку под столом, костяшки белеют. Он набирает воздуха, сглатывает и стальным голосом говорит: — Я схожу за чаем.       Он встаёт, выходит из кухни и через минуту закрывается на замок дверь. Тут-то я и понимаю, что сказал. Что именно. «Господи, блять! — Я закрываю лицо рукой. — Что я натворил… пиздец… я… это же… Ладно… Ладно. Соберись! Это к лучшему. Ничего не изменилось за последние дни. Ничего, так что так ему будет легче. Я сделал всё правильно». — Я ровно дышу, выпрямляя спину. Восстанавливаю дыхание, разминаю руки и шею. Провожу рукой по волосам. Собираюсь с духом и пытаюсь успокоиться. Мне просто стоит немного отдохнуть, прийти в норму.