До утра

      Всю ночь я просто пролежал на кровати, кусая губы. Марк уснул рядом со мной. Мне нравилось, что он рядом, но мне было так больно, потому что я знал, что ничего хорошего не выйдет. Мне хотелось вскочить, наорать и прогнать Марка. Хотелось наговорить всяких колкостей, ударить его, если потребуется. Но я не мог. Не мог смотреть, как в нём будет что-то ломаться, как я буду причинять ему боль, как тогда, на кухне. Лучше б было, если бы он уже тогда ушёл, потому что второй на такое я решиться не смогу. Я уже прокручивал в голове миллион разных вариантов, что, как и когда сказать. Смотреть мне на него или повернуться спиной. Через три с половиной часа я продумал бесконечное число возможных сценариев. В глубине души я понимал, что не могу и двух слов, способных убить, сказать Марку. Я не понимал, почему он вернулся после того случая на кухне. В пять часов утра я понял, что больше не могу лежать рядом с ним в одной кровати и думать об этом. Я аккуратно убрал руку Марка с себя, слез, укрыл его одеялом. Взял свой «набор бойскаута» и вышел из квартиры, прихватив кофту и кроссовки. Обулся я на лестничной площадке.       На улице по-утреннему свежо. Мне тяжело дышать, смотря на яркий девственный рассвет и пробуждающийся город. Кто-то уже на утренней пробежке, кто-то выгуливает собак. Предпоследний день лета. Всё насквозь пропитано весельем и лёгким трауром, как всегда бывает в конце августа. Я врубил на полную громкость «Нирвану» и «Блинк-182», как в старые добрые времена. Помню — совсем смутно, будто это была не моя жизнь, а кино, играющее на фоне — как каждое утро вставал в шесть после трёх с половиной часов сна, принимал душ, завтракал, спешил на автобус, потом на работу, в колледж и ещё на две работы. Я думал, что тогда мне было хуево. Как же я ошибался.       Я прихожу к одному из зданий, которые прошли мой жёсткий отбор. Ещё слишком рано. Я взламываю простенький замок на задней двери, захожу в тёмное помещение, где воняет сыростью и преют стены, прикрываю за собой. Поднимаюсь по чёрной лестнице. Пролёт за пролётом. Понятия не имею как, но отдышки у меня нет. И бегаю я, кстати, быстро. Очень странно. Курение и нихуя не здоровый образ жизни, а ноги быстрые. Наверно, из-за моего роста. За две песни с половиной я оказываюсь на самом верхнем этаже. У меня слегка трясутся руки, но я этому не удивляюсь. В последнее время это происходит довольно часто. Я прикладываю все свои усилия и ногой сшибаю замок. Это отдаётся болью во всём теле. Плевать. Я открываю дверь и выхожу на крышу.       Прекрасный вид рассветного города. Я закрываю за собой дверь ногой и сглатываю. Я чувствую, что это снова берёт верх, я больше не могу это контролировать. Я продержался шестнадцать дней. Шестнадцать грёбаных дней раздумий и стараний. И я проиграл. Снова. Я делаю шаг вперёд. Плевать на список. Ещё шаг. Выключаю музыку. Плевать на себя. Снимаю наушники и обворачиваю их вокруг телефона. Плевать на обязательства. Убираю телефон в карман кофты, достаю сигарету из пачки и зажигалку. Плевать, что случится потом. Не смотря на стремительно повышающуюся температуру, у меня ледяные руки. Закуриваю. Плевать на всё. Ноги подкашиваются. Я больше не могу стоять. Опускаюсь на колени. Плевать на жизнь. Сажусь, прижимая колени к груди, упираясь спиной в бортик, и курю. Плевать на мир. Мне так тошно, что хочется орать, изрезать себя всего, избить, опять-таки, себя же и просто исчезнуть.       А Марк?       А что Марк. Он справится. Он ведь сильный. Иначе бы не связался со мной. Лучше бы он остался в Лондоне до сегодняшнего дня, а я бы умер тогда в ванне. Мне так плохо внутри. Одиноко. Пусто. Безнадёжно. Холодно. Темно.       Ближе к обеду я всё-таки ухожу с крыши. Надо придерживаться плана. Наверное. Я незаметно выхожу в переулок, куря сигарету. Понятия не имею, куда мне идти. Единственное, что я понимаю, так это желание плакать, свернувшись в клубок. Слишком много жалости к себе. Из-за этого ещё больше ненависти. Замкнутый круг. Ладно, ещё шесть дней, шесть прекрасных дней, после которых я умру счастливым и молодым. Прекрасно. Я начинаю думать о Марке. Может, стоит ему всё-таки написать записку? Ну, объяснить, что это не его вина и всё такое. Нет, нет. Он меня возненавидит всем сердцем, когда узнает об этом. Интересно, кто меня найдёт. Наверно, будет случайный прохожий, может, одногруппник или кто-нибудь с бывших работ. Буду всеобщим посмешищем. Одно радует, что мне будет плевать; я буду мёртв. Да и говорить об этом особо не будут. Не любит наше общество говорить о суициде. Это как будто у человека венерическое заболевание, и он боится рассказать об этом кому-то из-за осуждения и жалости. Печально. Из-за этой блятской «стеснительности» многие подростки убивают себя, не получив необходимой помощи. Какое общество убогое и отстойное.       В квартире пусто, когда я возвращаюсь. Я даже не замечаю этого сразу. Старые привычки. Однако в воздухе стойко стоит запах Марка, а его самого нет. Я вешаю ветровку в прихожей, оставляю там же кроссовки и устало вваливаюсь в комнату. Всё так же, как и было год назад. Я помню образы, да, это уже что-то. Но так ужасно не иметь собственной памяти. Это чужое тело, не моё. Не моя жизнь. Я умер тогда, шестнадцать дней назад в старенькой ванне в мрачной ванной комнате своей квартиры, пропитанной никотином и одиночеством, словно и не было у неё никакого хозяина. Я доплетаюсь до кровати и сажусь рядом с ней на пол. На кровати лежит листок и рядом с ним «Milka». Символично, вот только к чему всё это? Да и откуда у него шоколадка, блять. Он же не волшебник из Беверли-Плейс, мать вашу. Я беру письмо не сразу.       «Доброе утро, козлина!       Где это мы шляемся, я не понял? — Тут смеющийся смайлик. Ага, как обычно. — Ладно, не оправдывайся. Прощаю. Я пошёл к родителям. Вернусь, пожалуй, только к вечеру. Родители закатят мне лекцию по-любому. Надеюсь, там не будет Хезер, а то она к ним присоединится, блять.       До скорого, не скучай. Хо-Хо       М.К.»       Новое письмо от Марка. Давно их не было. Я невольно улыбаюсь и убираю его в ящик тумбочки к остальным, которые привёз с собой.       Солнце ласкает кожу под тихий солёный воздух с пролива. Марк держится рядом со мной, смотря по сторонам со скучающим видом. Мой взгляд изучает кеды, прячущие в себе ноги, которые с трудом поднимаются и делают шаг. Ужасно. Веки тяжелые, голова болит, но я не слишком амбициозен и силён для спора, особенно такого эмоционально, как с Марком. — Здесь довольно прохладно, — бурчит Марк. — Мы прошли один дом. Не могла погода поменяться, заткнись. — Ты такой галантный, любая девчонка о тебе мечтает! — Язвит Марк. — Мне девчонки эти не нужны, О’кей? — Я устало поднимаю брови.       Марк едва заметно улыбнулся. Готов поспорить, он гонит, что ему холодно. Близится к десяти часам вечера. Мы только около двадцать первого дома, но уже видно и полуголых людей и слышно отголоски музыки. Впрочем, откуда-то сзади тоже доносятся биты. Марк берёт меня за руку, сильно сжимая её. Я не против. По телу пробегает искра. Каждое его прикосновение, как разряд тока. Смотрю краем глаза и понимаю, что он чертовски ахуенен. И выглядит всегда ахуенно, я по сравнению с ним — последний бомж. Марк тако красивый и идеальный, я его не заслуживаю. Даже сейчас этот рыжий мудак меня удивил и нарядился, как на тусовку не в дом в неблагоприятном районе, а в элитный клуб: черные высокие кроссовки, узкие джинсы и длинная майка с принтом, идеально уложенные волосы в его таком привлекательном пучке. «Блять, он такой красивый! — Думаю я. — Чёрт, вот это уже странно. Я ведь не гей. Правда, ни одной девушке ещё не удалось меня заинтересовать или возбудить… Нет, блять, не гей я. А вот Марк ахуенный всё-таки». — Мои родители жутко взъелись сегодня. — «Серьезно? Вот сейчас ты решил рассказать. Заебись!» — Конечно, мне уже двадцать и все дела, но они у меня жуткие консерваторы! — И что ты им сказал? — Конечно, меня интересовало, что он сказал насчёт меня. Пускай, это эгоистично. Насчёт его чувств я позабочусь. — Что решил с другом снимать квартиру. К счастью, бабушка меня им хорошо зарекомендовала. Не думаю, что они отпустили бы жить меня к моему парню. Скорее бы связали и заперли насильно в дурке. Другая ориентация — это же грех и психологическое заболевание, — Марк огорчённо и раздражённо одновременно выдохнул, закатил глаза — А что твои младшие? — Интересуюсь я. — О, эти двое, мелкие ублюдки, были вне себя от радости. А Тале я пообещал, что буду встречать её после школы, когда будет получаться. Надо будет вас познакомить, ей верить можно, — Марк мне подмигивает, уголок губы дёргается. — Кстати, я забрал свой старый мобильник. Чтобы не париться с новой симкой, возьмёшь оттуда.       Я ничего не успеваю ответить. Мы уже подходим к самому дому Боба и останавливаемся перед ступеньками. На меня наваливается Эшли. Или как бы не звали эту шлюху. Она всё ещё вариться в этом дерьме. Хотя весьма кстати. Мне нужна травка, а у неё наверняка этого добра навалом. От неожиданности Марк отпускает мою руку и сдвигает брови, когда понимает, почему мы остановились. Эшли висит у меня на шее и от неё разит алкоголем, потом и дешёвыми духами. Марк ничего не понимает так же, как и я. Да, добро пожаловать в клуб. — Джо-о-о-о-он! — Кричит Эшли и целует меня в щёку. — Джек, — бурчит Марк, всем видом выказывая недовольство. Да, приятель, мне тоже это всё неприятно и мерзко. — Его зовут Джек, — поясняет Марк, заметив непонимающий взгляд Эшли. — Не Джон. Джек, — с расстановкой говорит Марк очень холодно и серьёзно, что мне становится страшно.       Я смотрю на повисшую Эшли, а потом замечаю ненавистный взгляд Марка, его стиснутую челюсть и лучи зла, исходящие от него. «Воу, кто-то ревнует?» — Удивляюсь я. Самый добрый на свете парень готов сейчас в клочья разорвать незнакомую пьяную девицу. Полегче, приятель, полегче. — Эшли, а ты ни капли не изменилась! Всё так же прекрасна! — О, да, блять, самое нужное при сложившихся обстоятельствах. Какой же я, блять, тупой. — Какой ты милый, — она улыбается и склоняет голову набок. — Джек? — Его голос звенит. — Может, представишь нас? — понятно, что он хотел спросить «какого хуя и что это за шалава», но он ведь воспитанный молодой человек! — Эшли! — Девушка наконец-то снимает свои руки с моей шеи, но опирается локтём мне на плечо. — Очень мило, — язвит Марк. — Познакомься, Эшли, — я серьёзно собираюсь сказать это?! — это Марк, — я делаю паузу, набирая воздуха, — мой парень.       Марк кидает на меня вопросительный взгляд, но я замечаю, как он смягчился, выпустив воздух. Я тут же отвожу взгляд. Довольно неловкая ситуация. Эшли причмокнула, осмотрев оценивающим взглядом Марка с ног до головы и задержавшись на волосах. Меня это уже подзаебало. «Она, блять, Марка оценивать взялась? Да кто ей право дал…! — мою тираду прерывает Марк. Он переступает с ноги на ногу, облизывает губы, трёт нос и, явно взяв себя в руки, спрашивает: — Всё? Не привык к такому вниманию, — да я слышу сарказм в его голосе и неприкрытое презрение.       Кажется, я его порчу. — А он милый у тебя, — отвечает Эшли, обращаясь ко мне, цокнув язычком. Марка это всё нервирует ещё больше, как и меня. — Ага, особенно сейчас, — я изрядно уже устал от этого спектакля. — У тебя травки нет? — Пф, тебе сколько? — Эшли смахивает запутавшиеся волосы с лица лёгким движением руки. — Два? — Я смотрю на Марка, но тот не выказывает и доли заинтересованности. — Держи, — ого, молниеносная скорость! — По старой дружбе.       Я беру пакетики, а Эшли сходит со ступеньки, наконец-то, оставляя моё плечо в покое. Я встряхиваюсь. Марк мрачнее тучи. Чудесно, блять. Я собираю все свои силы. Дует прохладный ветер. Я немного остываю. Кладу руку на плечи Марка и веду его в дом. Чувствую, что он напряжён. Лучше бы нам не появляться здесь. Марк лишь немного опускает плечи, когда мы заходим в дом, — который свёл нас — пропитанный спиртом, потом, наркотиками и слишком громкими битами. Марк берёт откуда-то стаканчик с каким-то алкогольным напитком и залпом его опустошает. Видимо, Рыжий не просто так сюда притащил меня. Я, всё ещё держа Марка за плечи, протискиваюсь через толпу в кухню, где рассчитываю, будет тише.       Оказавшись в кухне, где всего лишь сосалась какая-то парочка, я выдыхаю. Марк видит около раковины початую бутылку пива и берётся за неё. Я ищу чистые стаканы для выпивки. Девушка, соскочив со стола, тянет за собой парня, и они уходят. Наконец-то. Я нахожу стаканы и наливаю себе виски. А Марку стакан не нужен, он пьёт из горла похлеще меня. Кажется, я его порчу. Это нехорошо. Я стою в ступоре некоторое время, потом моргаю и кидаюсь к Марку. Накрываю ладонью его руку. — Ты в порядке? На тебя не похоже, чтобы ты… бухал…       Марк коварно улыбается и накидывается на меня. Взяв моё лицо в руки, он страстно целует меня. Я от неожиданности, пячусь и упираюсь в столешницу и отставляю стакан. Марка ничего не останавливает. Мне становится невыносимо жарко. Меня всего трясёт, в хорошем смысле. Сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Я кладу руку на затылок Марку. Не хочу от него отрываться. Если у него такая реакция будет на каждую девчонку, которая ко мне подошла… Я даже на секунду пугаюсь его настойчивости, но это слишком приятно. Я даже решаю, что у меня действительно есть шанс, что я ему нужен.       «Давай уйдём отсюда», — хочу сказать я. — Давай уйдём отсюда, — шепчет мне в губы Марк. — Куда? — Блять! Вот же я Придурок! — Не строй из себя пай-мальчика, — Марк улыбается.       Ох уж эта улыбка.       Я беру Рыжего за руку и веду за собой наверх, в комнату Боба, где я всегда мог побыть наедине в случае чего. Мы протискиваемся через толпу на первом этаже и поднимаемся по лестнице. У меня бешено бьётся сердце. Марк крепко держит мою руку, чтобы не потеряться, не потерять меня. Я толкаю дверь, и мы заходим в единственную тёмную, свежую и пустующую комнату в этом доме. Чистую от шума, спирта в воздухе и везде вокруг, запаха наркотиков, пота, хотя вонь всё ещё стоит в носу. Марк закрывает за собой дверь. Мне тяжело дышать, будто кислород весь выкачали. Хотя я даже и не пытаюсь дышать, — воздух — последнее, что мне сейчас необходимо — я просто смотрю на Марка. Его глаза сверкают в темноте, будто специально для меня. Не слышно ни музыки с вечеринки под нами, ни возгласов опьянелых людей, не чувствуется всей той типичной вони вечеринки, которая была всего секунду назад.       Здесь и сейчас, только я и Марк.       Я целую Марка, вжимая его в стену. Парень выгибается, простонав в поцелуй. Я чувствую напряжение внизу живота. Да, у меня встал, да, из-за парня, и да, у Марка тоже. Через пару секунд Марк, держа меня за спину, отходит от стены и движется в сторону кровати. Я, ничего не соображая, кроме того, что не хочу отрываться от него, иду за ним. Он мой кислород. Я наваливаюсь на Марка на кровати. Мы так близко друг к другу. Мне невыносимо жарко. Марк перекидывает меня на спину и садится на меня. Он начинает целовать мне шею, и я уже вообще ничего не могу соображать. Его рука спускается к моей ширинке, я прогибаюсь.       Всего секунда. Одна секунда меняет всё. «Он не должен увидеть мои шрамы. Он не может увидеть ВСЕ мои шрамы. — Мне не хватает воздуха, но уже из-за страха. — Я так чертовски хочу его, — я закусываю нижнюю губу. — Да, возможно, я гей. А возможно, это просто он. — Марк продолжает целовать меня и уже хочет снять кофту и футболку. — Блять! Он не должен этого видеть. Никто не должен», — Сука, я чувствую, как в горле застывает ком, а в голове просыпается здравый смысл. Я резким движением скидываю с себя Марка и оказываюсь сверху. Как же я себя ненавижу! — Марк, — выдавливаю я из себя.       Больше ничего не выходит. Я слажу с него и сажусь на край кровати. Только я могу так мастерски всё испортить, заебись. Марк продолжает лежать, но я чувствую, он приподнимается на локтях и смотрит на меня. По спине пробегает холодок от внимательного взгляда. Я роняю голову на руки. Марк садится рядом. Мне страшно. Вот сейчас он бросит меня и уйдёт. Пиздец. Я весь дрожу. Мне холодно. Марк кладет руку мне на плечо, опускает на неё голову и сидит так, молча, некоторое время. Некоторое время, длившееся целую вечность. Марк целует меня в плечо: — Давай хотя бы травку скурим.       Я не верю собственным ушам. Он сказал именно это? Точно?! Я поднимаю голову. Вся моя истерика и нервы на время окаменевают. Я тупо уставляюсь на Марка, а он, блять, улыбается. Грустно, но улыбается. Так, этого парня либо не существует и он плод моего воображения, либо он результат биологических опытов инопланетян. Других объяснений я не вижу. Однако дрожащими руками начинаю рыться в тумбе Боба в поисках бумаги. Достаю два пакетика травы и, словно под гипнозом, по памяти соображаю блант.       Марк садится на середину кровати по-турецки. У меня начинают болеть швы, а потом и все остальные шрамы сразу. Меня передёргивает от боли. «Это не на самом деле», — твержу я себе, закусив нижнюю губу. Чувствую вкус крови, морщусь и разжимаю зубы. Протягиваю одну самокрутку Марку, он её берёт, вторую зажимаю сам. Устраиваюсь ближе к изголовью, вытянув ноги. Хочу достать зажигалку из кармана, но её там не оказывается. Выпала. Я начинаю водить рукой по покрывалу в её поисках. Первым зажигалку находит Марк. Он закуривает, как раз, когда я наклоняюсь ближе к нему из-за поисков. Я тяжело сглатываю. Марк выдыхает мне в лицо дым, а потом хихикает. Это прекрасно. Он выглядит прекрасно для меня в любом случае. Прекрасней, чем самые красивые модели, прекрасней, чем звёзды, прекрасней, чем космос. Он — всё, что у меня есть.       Я тоже закуриваю, убираю зажигалку в карман и, не взвесив ни одного слова, выпаливаю вопрос, который давно смаковался в моей голове. Я решаюсь на это, только из-за марихуаны и того факта, что мы на вечеринке. Вечеринка — это как Вегас, только мобильней. Что сличается на вечеринке, остаётся на вечеринке. Марк может ничего не вспомнить или списать это на бред и не поднимать этот вопрос. А может просто понять, как делает обычно. Как ему удаётся терпеть меня и мои выходки? Будь я кем-то другим, не за что не согласился бы тусоваться со мной. Ужасная компания. Как Марк только мог пойти на это? Он может найти себе куда лучшего парня, ну, или девушку. Значу ли я что-то для него? Может, он со мной только из жалости, потому что некуда деваться? Наверно, так и есть. — Ты злился на меня? — Злился? — Переспрашивает Марк, выдыхая дым в потолок. Я уже испугался, что придётся разъяснять, но Рыжий продолжает. — Когда Боб рассказал, что ты в больнице в плохом состоянии, я почувствовал такую безнадёжность. И дышать было тяжело, будто меня с обрыва скинули, воздуха нет, лёгкие вот-вот лопнут, и сердце вот-вот остановится из-за резких перепадов давления. — Марк делает паузу, чтобы затянуться. — А потом он рассказал, почему ты угодил в больницу и что сейчас тебе немногим лучше. Блять, я был так потерян и напуган. — Марк ложится на кровать, свесив ноги. Я смотрю на него, хотя кроме тлеющего кончика самокрутки и бликов его глаз ни черта не видно. — Но это ведь не твоя вина. Когда человек от рака умирает, на него никто не злится. Вот и ты не виноват. Я думал, как могу помочь тебе и как не хочу, чтобы ты оставил меня. — Марк замолкает, словно думая, что он сказал или стоит ещё что-то говорить. — У меня была подруга в средней школе… Она наглоталась снотворного, потому что у неё была депрессия где-то около года. Тоби тоже знал её. Я был знаком с Евой с детства, мы жили по соседству. Я даже ничего не замечал, она всегда была такой доброй, отзывчивой, улыбалась, шутила. А потом я как-то прихожу в школу, а её нет. И на следующий день нет. А потом выяснилось, что она покончила с собой. Её родители нашли её только на следующий день, потому что уезжали. Знаешь, сначала я был вне себя от ярости. «Как она посмела оставить меня?! Она меня бросила! Почему?! Ненавижу её!» Потом Тоби сказал, что ему рассказал отец. У Евы была депрессия. Это такая же болезнь, как и все остальные. Появляется из ниоткуда, когда ничего и не предвещает её, и тянет человека вниз. — Марк глубоко затягивается. — Так что нет, Джек, я не злился. Я хочу помочь тебе, — он переворачивается на живот и смотрит на меня.       Хорошо, что здесь темно, потому что из глаз текут слёзы.