До утра

      На парах очень скучно и много людей. Я выбрал самое дальнее место, лишь бы не предоставлять всем возможность пялиться на меня. У меня, наверно, паранойя, но мне кажется все уставились на меня, потому что всё знают. Это бред, говорю я себе, полный бред, ведь им плевать. Верчу в руках ручку, пока нам показывают отрывок из какой-то документалки. Слушаю профессора Стивенсона, хотя мозг отключён. Словно в фоновом режиме архивирую новую информацию для дальнейшего пользования как-нибудь потом. Мне всегда нравились лекции Стивенсона, он относится к студентам, как к младшим братьям и сестрам, выступает в роли наставника. Пожалуй, в каждом учебном коллективе есть такой учитель.       Какое-то тревожное предчувствие. Я успокаиваю это тем, что ещё не был один в таком большом скоплении людей с того момента, как попал в больницу. Марк предлагал мне остаться дома, стоило его послушать. «Нет. Нет. Не стоило, — нервничаю. — Так будет лучше, и я буду придерживаться плана». Я исподлобья смотрю на аудиторию. Мало, кто заинтересован в философии. А Стивенсон сел на свой стол, снял очки, положив их под руку, и набирает кому-то сообщение. Я облизываю губы. Переключаю внимание на фильм. Он чёрно-белый, а закадровый голос чётко произносит каждое словечко, каждую букву. Я закусываю нижнюю губу. Раздаётся вибрация телефона.       Я свожу брови. Всё-таки вставил накануне перед уходом симку Марка. Знаю, что он мне написал, больше некому. Смотрю на профессора, потом на экран и беру телефон в руки с парты. Откладываю ручку. Она начинает катиться, я успеваю её поймать за секунду до падения и оставляю беднягу покоиться в развороте тетради. Включаю телефон, по которому успел соскучиться. Приятно знать, что в любой момент можешь включить музыку и улететь. Провожу пальцем по экрану. Внизу корпуса мигает назойливый жёлтый огонёк. Я открываю сообщения, и тот пропадает. Успел я сохранить только номер Марка, а остальных и не помню. Только, правда, номер Стива, кажется, навсегда впечатан в мою память.       «Привет!» — Читаю я, чуть улыбнувшись. Даже вижу, как улыбается Марк сейчас.       «Привет, — набираю ответ. — Ты разве не на парах?»       «Тут скучно, — в момент приходит ответ, словно Марк ждал, что я спрошу именно это и заранее напечатал. — Ты не занят?» — Уже следующее.       «Не особо, — печатаю я и на время думаю, как правильно сформулировать свои мысли, обвожу аудиторию взглядом. — У тебя что сейчас?»       «Физика», — и, конечно же, любимые смайлы Марка. На этот раз грустный и мученический.       «По физике будет довольно трудно нагонять. Ты бы не пропускал её мимо с первого дня, хотя бы», — я невольно слабо улыбаюсь на короткое мгновение.       Блять, как какие-то тринадцатилетние подростки! Я переворачиваю телефон экраном вниз и смотрю на экран, слушая до жути правильный голос с ещё более жутко правильным произношением. Снова вибрация, и я читаю, что прислал мне Марк. Никогда и подумать не мог, что буду на философии чатиться с парнем. «Очень странно всё это», — говорит мне внутренний голос.       «У меня есть свой физик».       «Да, очень мило, Марк, — сначала печатаю я, закатывая глаза, но после стираю. — Отвали». — Отправляю и закусываю губу.       «Ты бы не мог ко мне приехать?» — Через минуту присылает Марк.       «Что-то случилось?» — Я напрягаюсь, налегая на парту.       «Ключи», — о, да я даже вижу, как он томно вздохнул и закатил глаза так, что увидел свой мозг да успел разглядеть каждый нерв и извилину.       «У меня ещё одна пара, пришли адрес».       Я перевожу взгляд на профессора. Он встает на пол, поправляя серенький пиджак, потягивается и идёт к ноутбуку — знак, что фильм подходит к концу. Приходит сообщение от Марка с адресом. Я пробегаюсь по нему глазами и пытаюсь восстановить в своей памяти карту. Улица знакомая. Я откладываю телефон. Фильм останавливается, и профессор просит кого-то поднять шторы. Я кручу название улицы в своих мыслях, изучая его изгибы, прощупывая поверхность и тряся, проверяя, нет ли чего внутри. «Точно! — Вспоминаю я. — Недалеко от автомойки».       На физике я почувствовал себя немного лучше. Хоть что-то, что я понимаю, где всегда всё подчиняется законам, и нет никаких исключений. В физике всё просто и понятно, а в жизни нет. На улице меня начинает морозить, но я все равно не останавливаюсь. Идти недолго, чуть больше получаса. Я включаю себе музыку, совсем как в старые — добрые. Будто бы вернулся на год назад. «Было бы неплохо отмотать время назад, — снова думаю я. — Хотя зачем? Снова переходить через все это дерьмо, чтобы оказаться снова здесь? — Я судорожно выдыхаю, останавливаясь на перекрёстке. — А если что-то поменять? — Я задумываюсь и перехожу дорогу, засунув руки в карманы кофты. — Поменять… Достаточно рискованно, ведь всё может обернуться примерно так же с погрешностью в два-три процента, а может оказаться ещё хуже, на кой-чёрт мне это. Хотя, — ловлю себя, — куда ещё хуже, сука».       Захожу в здание университета, похожее на мой колледж, как два двоюродных брата — что вовсе неудивительно, — где полно людей, идущих точно зная куда. А вот я понимаю, что понятия не имею, куда мне идти. Надо было узнать у Марка, где он будет. Может, он вообще ушёл. Я хватаюсь за лямки рюкзака на спине и свожу брови. Вдруг резко хочется курить, но я выкурил сигарету минут семь назад. Надо найти доску объявлений, там должно быть расписание, или же достаточно тихое место, чтобы позвонить. Я начинаю пробираться через толпу, хотя не уверен, в какую сторону идти, и озираюсь по сторонам. Марка не видно. Мне становится трудно дышать и перед глазами мелькают искры. Начинается паника, но, сжав руки на лямках, я усиленно с ней борюсь. Выключаю музыку, оставляя наушники болтаться на шее. Они щекочут мой торс под футболкой. Я замечаю в толпе какого-то рыжего парня, это точно не Марк — в этом уверен, объяснить почему — не могу, просто знаю. Не в силах больше двигаться в этом потоке людей, я останавливаюсь у большого окна, глубоко вдыхая свежей воздух. Временами смотрю на толпу, но Марка в ней так и не вижу. — Хэй, привет, — ко мне кто-то подходит.       Я поворачиваю голову в сторону. Рядом — достаточно далеко, чтобы не нарушать личное пространство — стоит девушка с тёмно-каштановыми волосами, собранными в две косы. Она приветливо улыбается и держит в руках магнитофон. Пока я соображаю, что происходит, она ставит его на подоконник, откидывает косу назад, поправляет сумку, перекинутую через плечо, и, в конце концов, решает заговорить сама: — Ты кого-то ищешь? — А, да, — голос звучит довольно хриплым. Я прочищаю горло и повторяю. — Да, Марка Краузе. — Так странно произносить его имя, не обращаясь к нему, и когда его вообще рядом нет. — Ты его случайно не знаешь? — Марка-то? Пф, да его тут все знают, — она тихо смеётся и подмигивает мне. «Так, и что же значат эти слова? — Я снова закусываю губу. Надо уже с этим завязывать. — Она вообще ответит?» И тут, словно прочитав мои мысли, девушка даёт ответ. — Он хороший парень. — Да, спасибо, я и сам знаю. — Марк сейчас на втором этаже на репетиции. По лестнице, потом направо, большие деревянные двери и табличка «концертный зал». — Спасибо, — бросаю я и тут же иду в сторону лестницы.       Взлетаю по лестнице довольно быстро, так как прозвенел звонок. В коридорах остались считанные студенты. Я выхожу на второй этаж и оглядываюсь по сторонам. Вспоминаю, что мне сказала та девушка: по лестнице, направо, дверь. Я сворачиваю направо и иду вдоль стены. Трепетное предчувствие. Постукиваю пальцем по плечу, вернув руки на лямки. Я останавливаюсь у двери, она приоткрыта. Я, не знаю почему, кладу руку на ручку и прислушиваюсь. Там кто-то поёт. Красиво. Я не могу разобрать слов из-за шума в голове и сбивчивого дыхания. Я смачиваю горло и тяну дверь на себя. Быстро захожу и закрываю дверь за собой.       Я смотрю на сцену. «О боже…» — единственное, что остаётся в моей голове. Это Марк. И он так идеально выглядит. Свет прожектора падает на него, освещая ореолом. У него очень нежный голос, в котором хочется утонуть. Он обволакивает тебя, заключает в тёплые объятия, забирает все беды и даёт тебе то, в чём ты нуждаешься. Я открываю рот и не могу шевелиться. Все время во всей чертовой вселенной остановилось. Мой взгляд прикован только к нему. Кто-то играет на гитаре, Марк стоит у микрофона, обхватив его руками. Его глаза закрыты — на самом деле, мне этого не видно, но я уверен, это так. Я вижу, как он отдаётся этой песне полностью. У меня по коже пробегает холодок, во рту пересыхает. Я даже не понимаю, о чём эта песня, не понимаю ни слова, просто слушаю его голос. Раньше я и не задумывался, какой он… родной. Не знал, что он умеет профессионально петь. «Да ты вообще ничего о нём не знаешь, мудила», — говорю сам себе. Песня заканчивается.       Врубается свет, прожектор затухает. Марк открывает глаза и улыбается. О, он знает, что спел превосходно, чую это. Кто-то с первых рядов коротко хлопает. Я окидываю огромный зал взглядом: он пуст, за исключением пяти людей — меня, Марка, парня на сцене с гитарой, который, по видимости, здесь за музыканта, девушки и парня со второго ряда, которые, наверно, здесь… «А к чему, собственно, всё это?» — Спрашиваю у себя я. Марк опускает руки и сначала смотрит назад, кивает парню в знак благодарности. Я продолжаю стоять, переминаюсь с ноги на ноги. Чувствую, что Марк смотрит на меня, и застываю. «Блять, я не подросток, что за хуйня!» — Снова ругаю себя. — Молодец, Марк, — говорит парень с кресел. По голосу ему ближе к тридцати пяти, упс. — Спасибо, — Марк говорит в микрофон и выходит громче, чем он рассчитывал. Рыжий неловко опустив голову, делает шаг назад. — Я могу идти? — Теперь он спрашивает без микрофона. — Да, завтра в три всё ещё раз прогоним, — снова отвечает парень, а потом, повернувшись к девушке рядом, говорит, — сбегай за Джессикой, её долго нет, побыстрее. Девушка вскакивает с места. Марк спускается со сцены и чуть ли не бежит в мою сторону. У меня поджилки задрожали. Я снова переминаюсь с ноги на ногу. Марк останавливается около меня, а я неловко улыбаюсь, не в силах что-либо сказать. Девушка идёт по проходу в нашу сторону. Поравнявшись с нами, оглядывает меня. Мне становится нехорошо, я не отрываю от неё взгляда. Наверно, защитный инстинкт. Девушка выходит, навалившись на дверь, а потом с силой закрывает её. — Кто это? — Шепчу я Марку. — Элизабет, — коротко отвечает Марк, и я смотрю на него. — Моя бывшая. — Оу, — я прочищаю горло, — извиняюсь. — Повисает недолгая пауза, которую я не могу вынести. — Не знал, что ты поёшь, — я говорю в полголоса. — Тебе понравилось? — Марк улыбается, чуть поддавшись вперёд. — Да, — честно говорю я. Марк начинает светиться. — Что это была за песня? — Наверно, ты не знаешь её, ты ведь не слушаешь такое, — Марк раскачивается взад-вперёд. — «Kiss me» Эда Ширана. У нас через два дня, в пятницу, будет благотворительный концерт в честь начала учебного года. Ты придёшь? — Я? — Глупо перепрашиваю. В пятницу будет последний день. Я… не знаю, что будет через два дня, как мне ему ответить? Марк продолжает смотреть на меня. Я поднимаю взгляд на него. — Да, конечно. — Класс, пошли отсюда.

Марк кивает в сторону двери, и мы выходим в пустой коридор. Я закрываю за нами дверь. Из зала уже слышна какая-то музыка и командный голос препода. В коридоре довольно прохладно, гуляет ветер. Слышу грозный и требовательный голос женщины, такие голоса обычно у преподавателей точных наук, обычно, математики. Физики, как правило, добрые и навеселе. Химики любят пошутить, построить лекцию интересно. Конечно, все учителя требовательны, а точных наук так ещё и дотошные, но вот с математиками в противности и доведения до нервного срыва никто не сравнится. Я иду за Марком, покусывая из-за нервов нижнюю губу. Солнце слепит глаза, я щурюсь. Назойливые лучи тут же пропадают, благодаря облакам. Марк запрыгивает на подоконник, я останавливаюсь около него. Марк тянется ко мне, но я одёргиваюсь назад. В его глазах загорается вопрос, и Рыжий облизывает губы. — Нас могут увидеть, — почти шепчу я. — И что? — в его глазах мелькают искорки, и Марк всё-таки целует меня.       Меня словно током ударяет. Каждое его касание как электрический заряд. Я не отступаю, отвечаю на поцелуй и кладу руку ему на шею. Всё тело обхватывает жар; я горю, но не так, как раньше — на этот раз я, кажется, не сгораю. «Возможно, всё ещё можно исправить», — шепчет голос где-то на задворках и тут же растворяется. Сейчас мне становится плевать, что нас могут увидеть. Никто даже не может этого сделать, ведь существуем только мы. Марк столько узнал обо мне за последние две-три недели, но всё равно ведёт себя, будто я ничем не хуже любого другого, и это безумно странно. Я отстраняюсь от Марка. Тяжело дыша, мы прислоняемся лбами друг к другу. — Придурок, — говорю я зачем-то. Думать прежде, чем открыть рот — не моё. — Мудак, — усмехается Марк. — И сколько раз мне ещё тебе это сказать?       Так, ну, аргументы у меня закончились, да и все вразумительные слова тоже, поэтому я закусываю нижнюю губу, чтобы не ляпнуть, чего не следует. Марк, пользуясь паузой, снова целует меня. «Когда-нибудь втащу ему, блять, за это, — решаю я для себя. — Но не сейчас». Марк придвигается ближе, свесив ноги по бокам от меня. Мне не хватает воздуха, но такое чувство, что мне не хватает Марка. Я чуть напираю на него, и он поддаётся назад. Мне уже даже плевать, что мы в колледже. Марк делает короткую паузу, в которую мы оба делаем глубокий вдох. Я целую Марка, и он улыбается.       Как вдруг по коридору эхом проносится звонок. Я резко открываюсь от Марка, выпрямляясь. Рыжий поднимается с подоконника, садится на край, одёргивает рубашку. Я встаю рядом и оглядываюсь. Люди начинают высыпаться из аудиторий. Я неловко прочищаю горло, потом поджимаю губы. Марк украдкой смотрит на меня, но я замечаю, а потом пытается привести волосы в порядок. Он откидывает их рукой назад и сдаётся. Коридоры наполняются студентами. Мне кажется, они все смотрят на нас. Вот только сейчас меня это не особо волнует. Я смачиваю горло и вспоминаю, зачем сюда пришёл. Достаю из кармана джинсов ключи, которые покоились там весь день. Утром Марк убежал раньше меня, так что я не успел ему их отдать. И, возможно, он сделал это специально, чтобы я зашёл за ним. — Ключи, кстати, — говорю я, до сих не в силах привести мысли в порядок, и протягиваю связку Марку. Рыжий растерянно смотрит на меня, как в замедленной съёмке берёт ключи и смотрит на них, как на нанотехнологии две тысячи тридцать седьмого года. — Они теперь твои, — я поднимаю взгляд и смотрю ему в глаза.       Эта зелень когда-нибудь задушит меня, проносится в голове. Марк, без слов, накидывается на меня с объятиями, соскочив с подоконника. Я прижимаюсь к нему, поджав губы и зажмурившись. Наверно, это всё нереально. Возможно, это всё ошибка. Скорее всего, это ничего не изменит. Но сейчас я просто хочу стоять здесь, под яркими лучами замерзающего солнца, в потоке спешащих смеющихся людей, в объятьях того, кто, не смотря на всё дерьмо, остаётся рядом, и плевать, что это всё значит, какое имеет значение и последствие. Это такие мелочи — все эти названия и ярлыки, которые, по сути своей, нужны лишь тогда, когда этого нет — по сравнению с тем, что ты чувствуешь. Иногда только чувства и имеют значение.

***

      Уже довольно поздно, официально следующий день, но я прекрасно знаю, где найду Линдси. На улице довольно противно, редкий моросящий дождь и сильный ветер — не лучшее сочетание. Я курю, спрятавшись под капюшон и оградившись музыкой. Я пришёл домой после колледжа Марка и приготовил ужин. Рыжий ещё оставался в своём креативном и оптимистичном университете, ему надо было зайти к мисс Джонсон, поставить танец. А у меня остаётся три дня, три пункта и не закончившаяся пачка сигарет. Что бы там не происходило, это не оставляет меня, не появляется желания жить, видеть кого-то, они лишь взрываются на короткие моменты. Но всё, о чём я думаю каждый грёбаный час каждого грёбаного дня — поскорее избавиться от всего этого. В конце концов, я в любом случае уже мёртв. Может, эти мысли уже и не такие навязчивые лишь потому, что стали моей частью. Рука ведь не кажется мне навязчивой просто потому, что есть у меня всё время, всё из-за того, что она у меня постоянно и является моей частью. Так же и со всем этим дерьмом, открывающим глаза на разбитый и проклятый мир, в котором я не хочу находиться.       У клуба уже слышна музыка. Стоит небольшая очередь, кого-то уже рвёт недалеко у стены. Я проскальзываю в переулок, надеясь пройти через чёрный вход. У меня появилось отчётливое желания порезать себя. С этой секунды все мысли занимала лишь эта картина, было даже плевать, где именно появится порез, мне просто было это необходимо. Я прохожу в самый тёмный угол. Удары сердца проносятся по всему телу гулким криком. Достаю из кармана лезвие. Хорошо, что всегда его ношу. Присаживаюсь на корточки, выключаю музыку, задираю штанину, опускаю носок и тяжело сглатываю. Я противен самому себе. Облизываю искусанную нижнюю губу, приставляю острие к коже и надавливаю. Сразу становится легче дышать и чище мыслить. Я делаю ещё два, не особо глубоких и длинных, пореза.       Захожу через, к счастью, открытую чёрную дверь, спрятав лезвие в карман, где ему и место. В коридоре свет поначалу режет мне глаза, но вскоре я привыкаю. Подхожу к нужной двери и смущаюсь того, что так давно здесь не был, что, по факту, просто кинул и послал всех и вся из-за грёбаного мудаковатого эгоизма. Я неуверенно стучу в двери и, не услышав ответа из-за шума в ушах, открываю её.       Линдси сидит за столом, перебирая бумажки. Она не сразу поднимает голову. Из света у неё только слишком яркая для меня настольная лампа. Места в этом «кабинете» мало, хватило лишь для стола, двух стульев, небольшого шкафа и принтера. Я наигранно кашляю в руку, не зная, как ещё невзначай привлечь её внимание. «Действительно, а простого „привет“ нам, к хуям, мало!» — Язвит внутренний голос. Линдси, наконец, поднимает голову, всё ещё держа в руке какой-то листок с отчётами. Сначала она в ступоре, а потом сияет, откладывает все бумаги и вскакивает с места, подлетая ко мне: — Привет! Ты чего здесь? — Гхм, привет, — отвечаю я. — Ну, это, наверно, — все слова вылетают из головы и речь, которую я продумывал несколько дней, пропадает. — Я хотел сказать спасибо. — Спасибо? За что? — Линдси слегка наклоняет голову набок. — Ну, ты много сделала для меня. Если бы не ты, я бы давно пропал. — Я улыбаюсь и пожимаю плечами. — Да брось! — Она легонько пихает меня в плечо. — Как у тебя дела? Что там с Марком? — Да он хорошо вроде, — я теряюсь. — Я и тоже. — А откуда он вообще? — Линдси морщит носик. — Всё, что он мне сказал, что твой друг из Лондона. Да ты его ещё и в этот список добавил… — Она подозрительно щурит глаза. — Да там история была с аппендицитом… — Я втягиваю со свистом воздух через зубы, изучая взглядом пол. — Вот после неё я и добавил его. — Ну, мы ведь ещё и жили вместе, это было разумным поступком. — А как ты? — В полном порядке, если не считать мудилы-Копенгагена, — Линдси закатывает глаза и складывает руки на груди. — Заебал он меня и всех остальных, если честно. — Глубокий вдох. — А ты к нам вернуться не надумал? Жить-то надо на что-то в любом случае. — Э, да, думаю да. — Барменом? — Ну да, — я киваю. — Марк говорил, ты таблетки не пьёшь, — нерешительно говорит Линдси. — Вы созваниваетесь? — Сдвигаю брови и вытягиваю губы в ниточку. — Ну, у тебя-то номера нет, как я понимаю, — укоризненно напоминает Линдси. — А, точно, — я зеваю и прикрываю рот рукой, качнувшись взад-вперёд. — Ты меня извини, но мне ещё столько надо переделать! — Хнычет она. — Да-да, конечно, — я переминаюсь с ноги на ноги. — Ещё раз огромное спасибо. Я очень тебе благодарен. — Я обнимаю девушку, а она, хихикнув, обнимает меня в ответ. Выйдя в коридор, я хочу поскорее отсюда убраться. Не нравится мне вся эта обстановка, музыка, люди и возможные варианты развития событий. Я выбегаю на улицу. Ступать левой ногой немного больно из-за порезов, но я всё равно бегу до перекрёстка. Тессу я найду сегодня в колледже. Вроде бы, в расписании стоит математика, значит, там мы и встретимся. Мне тяжело дышать. Перехожу пустую дорогу на красный. Я задираю голову и смотрю на пустое синее небо. Даже оно сегодня меня оставило. Я делаю ещё несколько неуверенных шагов, колени подкашиваются, и я падаю рядом с каким-то деревом, начиная плакать. Мне хочется орать во всю глотку. Я снова чувствую эту убивающую боль. Мне придётся терпеть её целых семьдесят часов три минуты или четыре тысячи девятьсот минут, ну, или совсем точно: целую грёбаную вечность световых лет.

***

      «Что, если я ничего не чувствую к Марку? Просто думаю, что чувствую, понимаю, что должен, и эти мысли обманывают мозг, давая представления, что это правда. Что, если это всё основано лишь на памяти? Может, я вообще всё ещё в коме? Лежу без сознания под пиканье аппаратов и свет, светлее, чем вся моя жизнь, ламп. Но скорее всего, я просто уже мёртв. Лишь бы выбраться из этой иллюзии. Лишь бы сбежать, как я всегда и делаю. — Я нервно смотрю на часы. — Ещё три тысячи семьсот двадцать минут…». Геометрия невыносимо скучная со всеми её теоремами и чертежами. Нахуй они мне не нужны. Я пропитывался ненавистью к себе всё больше и больше. Я становился омерзительным для самого себя, и это меня разрывало. Мне хочется сделать себе как можно больнее. Мне хочется убить себя, и закончить всё это. Я одновременно и издеваюсь над собой, и жалею себя. Это невыносимо.       Я что-то делаю у себя в тетради, но, боже, если бы я понимал, что это. Такое чувство, будто моё тело работает в фоновом режиме, а сам я всё время думаю не о том. Например, что я буду чувствовать, когда сделаю шаг вперёд на краю крыши. В голове просто постоянно вертятся картинки, как я истекаю кровью, врежу себе и умираю, в конце концов. А иногда они сменяются теми, где я убиваю других. Вот пять минут назад я вскочил на парту и разрядил всех очередью из пулемета. Ничего не могу поделать с этим, как бы я ни старался сосредоточиться на материале — ничего не выходит. Я глубоко дышу и сжимаю сильно руку в кулак. Успокаиваю себя, что осталось ещё совсем ничего. Три тысячи семьсот одиннадцать минут нервозности и мучений взамен на вечность спокойствия. Я нервно постукиваю ногой, не могу сидеть на месте.       До звонка ещё тридцать минут, вроде бы, я их не вынесу. Сгребаю всё со своей парты в рюкзак. В глазах темнеет на некоторое время, я сжимаю челюсти и поднимаюсь. Преподавательница вскидывает на меня строгий вопросительный взгляд. От него меня пробирает холод. Я спускаюсь к ней между партами, а все студенты вылупились на меня. Мне душно, в висках стучит. — Можно мне выйти? — Хриплым голосом спрашиваю я, сжимаю лямки рюкзака в руке ещё сильней. — Конечно, Джек, — после паузы неуверенно отвечает миссис Торранс. Я срываюсь с места и иду к дверям. — Всё в порядке?       Оставляю её и всех остальных без ответа. Я выхожу в коридор и начинаю бежать. Надо выплеснуть нервы, истаскать себя до не измождения, чтобы не осталось сил думать и видеть правдоподобные ролики у себя в голове, гадая, правда ли это. А что вообще можно принимать за реальность? Не уверен, что я, бегущий сейчас по коридору, существую взаправду. Здесь слишком мало воздуха и слишком много лживых притворных людей, норовящих воспользоваться твоей слабостью при любом удобном моменте. Ненавижу их, это место, эту грёбаную жизнь.       Я захожу в туалет на третьем этаже и совсем не представляю, какого чёрта я здесь забыл. Не в туалете, в этом мире. Очень круто, когда у тебя есть цель в жизни, типа предназначение и прочее, или хотя бы ты радуешься жизни и весь на оптимизме, но в чём смысл моего существования? Для баланса? Очень благородно. Я кидаю рюкзак на пол и сам упираюсь руками в раковину. Хорошо, что здесь пусто. Невольно поднимаю взгляд в зеркало и лучше бы я этого не делал — выгляжу хуже, чем отвратительно. Устало выдохнув, прижимаюсь к стене и падаю на пол.       Вскрыться в туалете третьего этажа колледжа уже не такая отталкивающая затея, как год назад. Поразительно, как всё может измениться за год. Я роняю голову и закрываюсь руками, лишь бы только ничего не видеть. Может, если я не буду ничего видеть, то и меня никто не увидит, и тогда, вполне возможно, я исчезну. Было бы неплохо вовсе никогда не существовать. Сердце колотится как бешеное. Я чувствую себя таким тощим, потому что ощущаю сердце в спине. «Боже, я наверно уже и анорексией более, блять…», — ужасаюсь я. Дверь тихо открывается. Понимаю это по свежему потоку воздуха в туалете. Не могу заставить себя поднять голову. Плевать, кто там что себе вообразит. Мне хуево, и это только моё дело. — Джек? — Женский голос. Уже странно.       Я медленно поднимаю голову, опускаю руки на колени и смотрю перед собой. Рядом со мной присаживается Тесса. «Точно, мне надо было её найти…», — понимаю про себя, но вслух ничего не говорю. Я тихо дышу, боясь сам не зная, чего. — Ты такой бледный, — изумляется она.       «Да ладно, блять! — Начинаю злиться. — Так, остынь, это же Тесса. Милая девушка, которой ты помог». — Что твои родители? — Глупый вопрос, но всё лучше, чем жалеть бедного меня. — Родители? — Тесса подгибает ноги в тонких светлых брюках-клёш. — А, я сказала, что ты свалил к Мишель, так что они устроили мне терапию и закидали одеждой, развлечениями, едой… Очень грустно: думают, вещи могут излечить разбитое сердце. Хорошо, что оно у меня в целости и сохранности и под защитой моего плюшевого медведя Бо. — Она улыбается и смотрит в потолок. — А что насчёт тебя? — Меня? — Лучшая тактика — это строить из себя дурака. — Ну, тебя и Марка, например. Он жуткий ревнивец, ты в курсе? Думала, до учёбы не доживу! — Она тихонько смеется, а потом смотрит на меня с беспокойством. — Он не ревнивый, — на самом деле, наверно, так и есть, но что я мог ещё ответить? -Ты уверен? Он во мне чуть дыру не прожёг! — Тесса смеётся, и я понимаю, как сильно мне хватало этого звонкого искреннего смеха. — Ну, может, чуть-чуть, — я легонько улыбаюсь. — Как вы познакомились? — Я непонимающе смотрю на неё. — Давай! — Он пихает меня в плечо. — Я хочу знать все подробности! — Эм… О чём ты говоришь? — Ну, вы же вместе и все дела…       Я молчу некоторое время. Никогда не задумывался об этом раньше. — На вечеринке у моего друга. Боб, помнишь его? — Ага, зависнули с ним и его девушкой после сессии. И когда это было? — Год назад или около того, — пожимаю плечами и громко выдыхаю. — Ого! Целый год! И ты ничего мне не сказал! — Ничего не было! — Восклицаю я, протестуя. — Ну, тогда… — Я заминаюсь и спрашиваю себя, а что сейчас-то есть? — Да брось, давай рассказывай, — Тесса откидывает волосы назад и кладёт голову мне на плечо. Я вздрагиваю, и Тесса хихикает. — Ну, встретились мы с ним в кафе, когда я уехал в Лондон, — я запинаюсь, неудобно вспоминать и тем более говорить о том, как я сбежал. На лице невольно проскальзывает улыбка. — И он предложил остановиться у него. Вот и всё. — О, спорю, он был влюблён в тебя ещё с той роковой вечеринки! — Тесса строить милую мордашку. — В меня? Ага, конечно, — хмыкаю я. — Можно подумать, он каждого встречного к себе жить зовёт, да потом ещё и помогает! — Ну, он достаточно добрый и открытый, так что это вполне возможно… — уклончиво отвечаю я, пожимаю плечами. — Вы ещё не говорили об этом? — аккуратно подмечает Тесса. Блять, этот парень прошёл через такое дерьмо из-за меня, живёт со мной, зная больше, чем кто-либо другой в моём окружении, рядом после того, как я сильно налажал… нам не надо ни о чём говорить. — Зачем? Это вы любите говорить о чувствах и прочей фигне. — Чёртов сексист! — Усмехается Тесса. — Это вам, парням, лишь бы переспать, да и сидеть угрюмыми! — Так мы угрюмые, потому что проблемы ваши решаем, а не о чувствах мечтаем, — вспыхиваю я. — Просто стоит быть реалистами!       Тесса начинает смеяться. Я улыбаюсь. Совсем, как раньше. — Как тебя-то Торранс отпустила? Ладно я, выгляжу как последний наркоша, а ты? — Спрашиваю я, смотря в потолок. — Да, — отмахивается Тесса. — Я сказала, что, скорее всего, беременна от тебя и мне надо убедиться, что ты в порядке иначе, кто же будет платить алименты, — будничным тоном отвечает Тесса. — Ты бы видел её лицо! — Она снова смеётся. — Я хотел сказать тебе спасибо, — аккуратно говорю я. — Спасибо? — Она удивлена, украдкой смотрит на меня. — За всё. Ты так много сделала для меня. — Неловко смотрю на свои руки, сжимая ладони в кулак. Собираюсь и поворачиваюсь к девушке, — Спасибо. — Брось, это тебе спасибо, — Тесса обнимает меня и улыбается до ушей, заставляя улыбнуться и меня       И одарив этот мир самой радостной улыбкой, я приблизился на шаг к неизбежному концу.