До утра

      Я понятия не имею, что забыл здесь. Я ушёл с остальных пар сразу после звонка, а Тесса осталась. Сказала, что забрасывать учёбу на последнем курсе в начале года — слишком обидно. Ну да, потратить три года, чтобы тебя потом выперли. Я бы тоже никогда так не сделал, но сейчас было нечто более важное. Например, моя жизнь. Так драматично, что аж противно. У меня остаётся два дня, за которые я должен выбрать: умереть или найти способ, как с этим справляться. Но проблема вся в том, что я понятия не имею, жив ли я вообще. На секунду во мне вспыхнул гнев: я всё накручиваю себя, всё даже более чем хорошо, а я строю драму! Но он утих так же быстро, как и появился. Сил не было, да и здравый смысл понимал, что ни черта я не надумываю. Просто иногда самого важного не видно. Иногда это самое важное и тяжелое находится у нас внутри.       Так что сейчас я стою на этой чёртовой крыше, куда и приходил на днях. Бред, что я здесь забыл. Но ничего не могу с собой поделать. Просто стою и смотрю то вниз, то на вечерний город. Сентябрь… один из прекраснейших месяцев. Всегда питал особую привязанность к сентябрю и маю, понятия не имею почему. «О, надо же, вспомнил ещё кое-что», — думаю я, закусив губу. Может, я просто сам хочу вечно страдать, а может, и нет, но не знаю, как с этим справиться. Я потерян и ни черта не знаю.       В кармане разрывается мобильник. Он звонит уже наверно двадцатый раз. А я здесь… о, довольно долго. Чудо, что меня никто не заметил и не стащил. Я онемевшими от холода руками достаю телефон из кармана ветровки и нажимаю «ответить». Ветер сильный, и первые секунды я ничего не могу разобрать, потом наваливаюсь на перегородку, сглатываю и подношу телефон к уху. — Блять! Твою мать, Джек! Что за херня?! — Кричит Марк на том конце провода. — Хватит орать, — отрезаю я грубо.       Блять, веду себя, будто не виноват, будто не наложал опять. Как же я ненавижу себя и то, что я делаю. Это неправильно, я должен это исправить. Должен что-то сделать со своей жизнью, с собой, с тем, как я смотрю на мир и на все, что меня окружает. Как отношусь к людям. Это всё неправильно, я живу как-то неправильно. Дышу не так, смотрю не так, хожу не так, думаю не так, сплю не так, ем не так. Всё не так. Я неправильный. — Так, ладно, я перестану орать, ЕСЛИ ТЫ, БЛЯТЬ, СКАЖЕШЬ, ЧТО ЗА ХУЙНЯ ТВОРИТСЯ!!! — Завали, — у меня нет адекватных объяснений, и мне становится стыдно.       Снова. Снова я делаю то, что не должен. — Джек, — я прямо чувствую, как Марк сдерживается. Если бы сейчас я стоял перед ним, он бы мог мне сломать нос хуком справа. — Где ты? Я заберу тебя.       Я чувствую, что всего лишь какая-то йота отделяет Марка от того, чтобы бросить трубку и исчезнуть из моего жалкого существования навсегда, бросив все эти проблемы. Зачем ему лишний геморрой с непонятным парнем? Мне становится так горько от осознания истины. Глаза жжёт, и они наливаются слезами. Мне становится страшно, что Марк действительно сейчас отключится, соберёт свои вещи и свалит, а я даже не знаю, где он живёт. — Всё в порядке, — через силу отвечаю я. — Я скоро приду. — Марк молчит. Он обижен и зол. — Поставишь чайник? — Ничего глупее сказать я не мог, но это единственное, что сгенерировал мой жалкий мозг. — Ладно, — после долгой паузы, длившейся целую вечность, цедит Марк как можно мягче. — Буду ждать. — Хорошо, — шепчу я, скорее для самого себя, и отключаюсь.       Я отключаю мобильник. Дрожащими руками убираю телефон в карман. Плачу. Губы дрожат. Меня бьёт дрожь. Неуверенный шаг назад. Оступаюсь и падаю на колени. Ещё некоторое время сижу, дрожа от ветра и холода, забирающегося под кожу, чувствуя укоризненные огни города, и плача. Потом, глубоко вдохнув свежего воздуха с примесью автомобильной пыли и вони, собираюсь и встаю на ноги, закидываю рюкзак на спину, обхватываю себя руками и спускаюсь, думая, какой я жалкий и эгоистичный. Даже музыку не включаю, кажется, и она будет ненавидеть и осуждать меня.

***

      Я уже у дома. Деревянными ногами поднимаюсь на четвёртый этаж. Темно и холодно. Понятия не имею, сколько прошло времени. Мне было страшно возвращаться. Это просто необъятный страх перед каждой следующей секундой, потому что я ни в чём не могу быть уверенным. В следующую секунду всё может исчезнуть или стать ещё хуже, а я буду бессильно наблюдать за этим. Такое чувство, что я потерян в кромешно тёмном лесу, кричу во всё горло, зовя на помощь, но никто не хочет услышать меня. Я понятия не имею, где я и что мне делать. Страшно, когда ты ни за что не можешь ухватиться.       Стою перед дверью. Рука зависла над ручкой. В ушах стоит шум, я судорожно вдыхаю воздух. «Не хочу возвращаться в пустую квартиру», — думаю. Я кусаю губы, сдирая кожу. Мне страшно. То, что я увижу, может мне не понравиться. Я опускаю руку на ручку. «Хуже ведь не будет, так?» — Спрашиваю себя и зажмуриваюсь. Я сейчас в том состоянии, чтобы просто упасть, схватиться руками за голову и рыдать. Я сжимаю челюсти и надавливаю на ручку.       Дверь поддается, я захожу, кидаю рюкзак на пол. Темно. Озираюсь по сторонам и вижу свет из кухни. «Просто в глазах потемнело, всё в порядке», — говорю себе и прикрываю за собой дверь. Кажется, проходит целая вечность полного одиночества, пока на пороге не появляется Марк.       Я смотрю на него и не дышу, потому, что боюсь и потому, что он не ушёл. Не могу в это поверить, но… он же тут, значит, не всё так плохо? Марк стоит, сложив руки на груди, с каменным выражением лица. Я поджимаю губы и шумно сглатываю. В одно мгновение Марк оказывается около меня. Я смотрю ему в лицо. Он пихает меня в плечи, и я врезаюсь в дверь: — Какого чёрта, Джек?!       По-моему, я никогда его ещё таким злым не видел. Да что «его», никого и никогда я не видел таким злым. По коже пробегает холод. Этой злости я от него и заслуживаю, а не всего прочего. Вот так он должен ко мне относиться всегда, потому что это то, чего я стою. — Отвечай! — Звенит его голос в моих ушах после недолгой паузы. — Отвечай, блять! — Он с силой ударяет о стену совсем рядом со мной.       Я с тревогой смотрю на его руку. Он трясёт ею, шипя. Я делаю шаг к Марку. Беру его руку, но Рыжий её отдёргивает. Я смотрю на него, и он тоже поднимает взгляд на меня. Смотрю в его почерневшие зелёные глаза, наверно, с секунду, но эта самая прекрасная секунда за всё последнее время. Марк опускает плечи и, сдвинув брови, опускает голову. Я бережно беру его руку и осматриваю её, а затем резко дёргаю за два пальца, вправляя их. Марк вскрикивает и отдёргивает руку: — Что за херня?! — Он трясёт рукой, старается не смотреть на меня и вообще делать вид, что перед ним вовсе не я. — Лучше приложить лёд, — говорю я и, задержав на нём взгляд, ухожу в кухню.       Марк ещё некоторое время стоит в коридоре, а потом заходит за мной. Я открываю морозильную камеру холодильника. «Расскажи ему!» — Вопит внутри голос. «Замолкни!» — Тут затыкает его второй. Я поджимаю губы. Достаю пакетик льда, беру кухонное полотенце, болтающееся на одном из шкафчиков, оборачиваю им лёд. Поворачиваюсь к Марку, он наблюдает за мной. Я неловко отвожу взгляд и подхожу к нему, по-прежнему смотря в пол. Беру его повреждённую руку и прикладываю лёд, задержавшись всего на мгновение.       Чувствую лёгкое прикосновение к коже его тёплых пальцев и облизываю губы. Они солёные и потрескавшиеся. Я упорно пытаюсь найти что-то на полу. Марк проводит пальцами по тыльной стороне моей ладони. Я забываю, как дышать. Марк накрывает ладонью мою руку и ищет мой взгляд. Я поднимаю глаза на него. Если честно, я в каком-то трансе. Его большой палец оказывается на моём запястье, и я даже не боюсь, если он почувствует мои шрамы, хотя всё-таки бросаю на руку быстрый машинальный взгляд. Возвращаюсь глазами к Марку и просто… перестаю существовать. Это чертовски странно, но, если бы он сейчас меня попросил убить сотню людей одним ножом и ограбить правительство, я бы тут же сказал «да» и всё сделал. — Я здесь ради тебя, — тихо говорит он.       Он смотрит прямо мне в душу. Я, до этого момента держа одной рукой его ладонь, а второй придерживая лёд, поворачиваю кисть и беру его за руку, сжимая изо всех сил — ну, второй рукой я всё-таки придерживаю лёд. — Я стараюсь, — хриплю я. — Правда. Очень сильно.       Марк смотрит на меня совсем немного, но так долго. — Я знаю, — отвечает он. — Я знаю.       Он обнимает меня, прижимая к себе. Я обнимаю его в ответ за спину, сжимая футболку. Пакетик со льдом падает на пол. Марк утыкается носом мне в шею, а мне становится теплее от его дыхания. Я ещё отчаянней цепляюсь за него, боясь, что он исчезнет в следующую секунду. «Я никуда не уйду, Джек», — шепчет Марк мне в шею. Мне щекотно, но хочется вовсе не смеяться, а плакать. Я внезапно чувствую всю боль, которую избегал до этого.       Может, это и было моей ошибкой.

***

      Сегодня на пары я не пошёл. И вообще никуда из дома выходить не собирался. Проводил с утра Марка и лёг обратно в постель под старый плейлист на моём телефоне. За окном пасмурно и идеальная атмосфера, чтобы посидеть одному и подумать. Но, к счастью, я не думал, я всего лишь растворялся между строчек Курта Кобейна, Тревора Уэнтворта, Энди Бирсака, Джоэла Мэддена, Дэйва Грола и всех остальных. Марк не один раз спрашивал, собираюсь ли я обновить свой плейлист на «что-то более современное», но я слал его нахуй, потому что ничего менять в этой области своей жизни я не собирался. У меня есть несколько «современных» групп, мне хватает. Для меня нет ничего лучше рока, не в обиду остальным жанрам. Вот послушаешь Rop от Foo Fighters и сразу немного спокойней. Так что в ближайшие мои планы вылазить и сосуществовать в такт с этим миром у меня запланировано не было.       Я подтягиваюсь к краю кровати и тянусь к тумбе. Целый куплет уходит на то, чтобы открыть грёбаный ящик и не оказаться на полу, а потом ещё одна песня, чтобы найти там блокнот с ручкой. Я возвращаюсь на место, под одеяло, но подальше от края. Оказываюсь на стороне Марка. «Блять, у него есть своя сторона кровати?» — Спрашиваю у самого себя, но не отвечаю. Здесь его запах: зелёный чай, который он постоянно пьёт, одеколон и какой-то девчачий вишнёвый шампунь, которым он начал пользоваться недавно. Я криво улыбаюсь, а потом открываю блокнот, но, конечно же, ни черта не вижу и откидываю одеяло. Понимаю, что ужасно хочу курить и последний раз курил только ночью, а сейчас уже три часа дня или около того.       Я, снова не вставая, тянусь к тумбе, наваливаюсь всем телом на телефон и приглушаю динамики телефона. Достаю сигарету, чуть не опрокинув стакан воды, заготовленный перед сном, потом закуриваю и возвращаюсь в исходное положение. Комната прокурена в любом случае, ничего не поменяется, если я покурю в кровати. Порезы на косточке и на лодыжке начинает щипать. Я проглатываю эту боль. Нахожу глазами пункт четыре и вычёркиваю его. Остаются незавершёнными только шестой и восьмой. Я закрываю блокнот, прицепляю к нему на резинку ручку и убираю его обратно в ящик, окурок сигареты оставляю на тумбе.       За окном собирается дождь. Очень удачное совпадение. Смотрю на грузные, тёмные, давящие на плечи и заставляющие прогнуться облака, которые сгрудились на небе в одну кучу и яростно спорят. Гремит гром, я вздыхаю. Выпутываю ноги из одеяла и откидываю его к стене. Начинает накрапывать дождь. Пожалуй, сегодня будет целый ливень и, возможно, он довольно долго не закончиться. Благодарю Англию за её плаксивую непостоянную погоду и съезжаю на край кровати, слушаю игру Тома Делонга и Марка Хоппуса. Ловлю на мысли, что я помню много имён и думаю, это хороший знак. По крайней мере, мог бы им быть.       Выхожу из квартиры, поправляя ветровку. Сил нет, но я должен хотя бы дойти до остановки. Хотел выкурить сигарету, но меня дико тошнит, так что я приберёг эту затею. Убираю ключи в карман куртки и добавляю до максимума громкости в телефоне. Выхожу на улицу, где уже вовсю льёт дождь. Из-за серой мокрой стены ничего не видно. Я выхожу из-под козырька и иду чисто механически по дорожке вдоль дома в сторону остановки. Этот путь я и с закрытыми глазами, и без сознания смогу проделать.       Тяжёлые капли останавливаются на моей одежде, отяжеляя её. Ткань прилипает к телу и тянет вниз, но мне легко. Я задираю голову к небу, принимая капли на себя. Несколько падает в рот, несколько в нос. Чувствую, как капли стекают по лицу, по шее, по ключицам и тонут в моей футболке. Волосы намокают, кеды безвозвратно испорчены, курточка тяжелее меня, а я продолжаю идти и легко, по-детски улыбаться. Даже музыку не слышу, она словно звучит на заднем плане. В желудке что-то булькает, будто бутылка упала в пропасть. Я облизываю искусанные губы.       Останавливаюсь на дороге, разведя руки в стороны и предоставляю себя небу и этому дождю. Чувствую, что я парю. Да, стою на месте, на земле, но это чувство… Это чувство невесомости и полёта овладевает мной. Я улыбаюсь ещё шире. Хочется упасть на спину и просто лежать здесь, смотреть на небо, ждать, когда пройдёт дождь и унесёт с собой то, что плохо лежит. Но я вновь продолжаю идти, со временем опуская руки. Наверно, многие бы посмотрели на меня, как на полного, обдолбанного придурка, но я их не вижу и, следовательно, клал я на их мнение.       Я сам не замечаю, но вот уже стою на остановке. Прячусь под навесом. Мимо проезжают машины. Я пытаюсь переключить песню, но телефон глючит из-за влаги. Я залажу рукой под кофту, которую надел под куртку, ищу сухое место на футболке и вытираю ладонь. Зачем-то то же проделываю с телефоном и всё ж таки переключаю песню. Присаживаюсь на скамейку и закрываю глаза, опустив голову. Дождь замедляется. Открываю глаза, делая глубокий вдох. Подъезжает автобус. Вижу несколько пар ног выходящих. Девушка, женщина, мужик, два ребёнка, парень и ещё один парень. Узнаю эти кеды и поднимаю глаза. — Джек? — Я смотрю на него, вынимая наушник. — Гарольд, — говорю я и поднимаюсь. — Привет. — Привет, — он заходит под навес и снимает капюшон синей куртки. — Ты куда-то пропал. Всё в норме? Мы ведь после той вечеринки у твоего приятеля не виделись…       Я усмехаюсь, ведь все эти вечеринки Боба влекут за собой такие огромные последствия. — А, да, всё путём. Надо было срочно уехать, — пожимаю плечами. — А ты как? — Да так же. У меня ещё книга твоя осталась, ты её так и не забрал. — Точно, — задумываюсь и опускаю взгляд, разглядываю свои испорченные кеды. — Можешь себе оставить, хорошая книга. — Идёт, как скажешь. Не думаешь возвращаться на мойку?       Как-то наша беседа принимает чисто формальный и шаблонный характер, думаю про себя, но тем не менее отвечаю, криво улыбнувшись: — Не знаю пока, — я закусываю губу, — думаю, мне вполне хватит работы в клубе. — Лады, как знаешь. Что-то этот дождь совсем не кстати. — А ты чего на автобусе? Как же твоя Хонда? — Да, — протягивает Гарольд с досадой, — она в ремонте пока. — Он кидает взгляд на наручные часы. — Чёрт, мне пора! Был рад с тобой повидаться, Джек!       Гарольд, снова накинув капюшон, убегает и машет мне рукой. Я стою некоторое время — пару мгновений — и смотрю на него. Дождь стихает. Гарольд переходит через дорогу и скрывается, повернув за дом. Машины всё продолжают и продолжают ездить. Я вдруг осознаю, сколько времени прошло: полтора месяца! Скоро уже два будет. Пожалуй, эти дни были самыми насыщенными за всю мою жизнь. И я так чертовски вымотан. Никак не ожидал увидеть здесь Гарольда; думал, он живёт в райончике получше, просто работает здесь. Здесь ведь устроиться проще. Серая стена становится всё прозрачней и прозрачней. — И кто это был? — Раздаётся нежный голос у меня над ухом.       Я вздрагиваю и чуть не падаю от неожиданности. Я бы наверно машинально ударил этого шутника, но узнаю этот голос при любых обстоятельствах. Вынимаю и второй наушник. Разворачиваюсь на звук. «Ох, блять! — Ругаюсь я про себя, выпучив глаза. — Я, что б его, даже не удивлён, что он именно так и появился!» Наверно, приехал на следующем автобусе, пока мы с Гарольдом говорили. — Ты точно чёртова ревнивая сука! — Кричу я.       Хорошо, что на остановке больше никого нет. Он смеется, и я нервно дёргаю головой: смеётся он, блять, у меня чуть сердце не остановилось, а он смеётся! — Так кто это был? — Серьёзно спрашивает Марк, почесывая бровь. — Изменяешь мне? — он усмехается.       Меня переполняет негодование. Усмехается он, блять, чтоб его голым на костре сожгли! Я стою в шоке и тупо пялюсь на него, пока он с ухмылочкой раскачивается взад-вперёд, ожидая ответа. Что-то в его виде толкает меня на мысль, что его действительно эта ситуация задела. «Наверно, всё потому, что мы оба парни, — думаю. — Но ведь эта даже не девушка была, твою мать!» Тем не менее, я засовываю свою язвительность куда подальше и спокойно отвечаю: — Конечно, — Марк не оценивает мой сарказм, поэтому я, уже совершенно успокоившись и взяв себя в руки, говорю, — Гарольд. Мы раньше работали на автомойке, не далеко от магазина и моего колледжа.       Марк поднимает на меня взгляд и чуть наклоняет голову набок. — А ты что тут забыл? В такой ливень? Ты весь промок! — Что? А, да, ерунда, — я выключаю музыку и оставляю наушники болтаться. — Ерунда? — Марк снимает свою ветровку. — С тебя вода бежит! — Он сует мне ветровку, и, растерявшись, я беру её. — Давай, давай, — Марк стягивает с меня мою куртку и сворачивает её, выжимая воду. Ладно, должен признать, что-то я погорячился идти в такой ливень. Но с другой стороны, я и так скоро избавлюсь от всего этого. — Давай, надевай мою, и пошли. — А как же ты? — Я застываю с курткой Марка в руках и совсем растерян. — Переживу, — бурчит он, снова выжимая мою ветровку.       Я надеваю куртку Марка, и, чёрт, она пахнет им. «Я точно не тринадцатилетняя девчонка?» — спрашиваю у себя в голове. Похуй, она так по-родному пахнет Марк, что я готов ходить только в ней. Всегда. Она немного маленькая мне в рукавах, ведь Рыжий ниже меня. От этого я глупо улыбаюсь и смотрю сначала на вытянутые руки, а потом на него, с усердием пытающего привести мою ветровку в нормальное состояние. Хорошо, думаю я, что он кеды мои не видел, у меня там целое море, блять. Я засовываю руки в карманы куртки, нахожу там ключи от квартиры, а ещё жетон. Марк бросает затею с исправлением моей куртки и зовёт меня за собой, пока дождь не начался вновь. Дождь, несущий осень.

***

      Марк укутал меня в одеяло, в покрывало и ещё в какой-то старый плед, который я не помню. Возможно, Рыжий где-то его отрыл (хотя у меня здесь не особо много место, где что-то может заваляться; особенно, если это «что-то» — огромный синий плед!) или же стащил с собой у родителей. Марк полностью заставил меня переодеться, принять горячую ванну, которую до этого набрал, пока кипел чайник, а потом чуть ли не на руках донёс до кровати и укутал. Понятия не имею почему и зачем он так печётся обо мне. Даже Линдси ограничивалась простым бульоном и недолгим визитом. Марк развесил всю мою одежду по дому на батареи, которые, впрочем, ещё холодные, выставил кеды на подоконник и всё время ворчал и чертыхался. А его слегка вьющиеся волосы от влаги стали напоминать шерсть барана. От этого Марк ворчал ещё больше и изо всех сил пытался как-то их прибрать, но они всё время мешались и лезли ему в лицо. Я сказал, что Марк похож шизофреника-учёного с параноидальными наклонностями, и он попросил меня заткнуться и пить чай. Я спорить не собирался, поэтому просто пил чай, который Рыжий заварил в стареньком чайничке. Конечно, это был зелёный чай со смородиной.       Марк сидит прямо передо мной на полу по-турецки, разложив перед собой тетради, две книги, и вся эта картина напоминает мне оккультиста из старых готических фильмов. Я усмехаюсь этому. Марк что-то бормочет себе под нос, то склоняясь над бумагами, то поднимая их перед собой, чтобы прочитать. Затем откладывает, делает какие-то пометки, морщит нос, хмурит лицо, откидывает волосы и всё повторяется снова. Я греюсь о горячую кружку чая под тоннами одеял. Честно, из всей этой груды видна лишь моя голова и две ладони с кружкой, так что это очень странно. — Что ты делаешь? — Наконец решаюсь спросить я. — Забочусь о тебе, так что заткнись и пей грёбаный чай, — ворчит он.       Я вздыхаю, закатывая глаза. — Заебись, Марк. Очень содержательный ответ, — он отрывает взгляд от листка, который держит перед своим лицом, и смотрит на меня, изогнув бровь. — Что всё это? — Бумага, ты тупой что ли, — отвечает непоколебимо Марк.       Когда-нибудь я врежу ему. Кажется, я совершенно полностью его испортил. Сарказм? Серьёзно? Марк и сарказм были двумя несовместимыми вещами, как поля магнита. — Не хочешь говорить, так и скажи, а не строй из себя Джимми Карра, придурок, — отпиваю из кружки и философски смотрю в пол, ни о чём не думая. — Мудила, — буднично говорит Марк и вчитывается в какую-то толстую тетрадь.       Картина, кажется, застывает. Я думаю, какие пары сегодня пропустил и у кого мне брать конспекты потом. Но потом я вспоминаю, что это мне не понадобится через полтора дня. Точнее: через одну тысячу семьсот пятьдесят три минуты. Мы сидим в тишине, я лишь слышу, как Рыжий перебирает бумаги и тихо что-то бормочет. Загвоздка у меня лишь с восьмым пунктом. Что же мне сделать, чтобы всё вышло? — Джек? — Зовёт меня неожиданно Марк, я перевожу на него взгляд. — Ты ведь придёшь завтра? — Я пытаюсь найти силы, чтобы ответить. — На концерт, я тебе говорил. — Я помню, — с обидой замечаю я. — Да. — Чудно! Он начнётся в шесть, придёшь на полчаса раньше? — Глаза Марка игриво сверкают. — Зачем? — Я допиваю чай. — Покажу тебе закулисную жизнь, — закатывая глаза, говорит Марк. — Ты уже допил? — Я киваю в ответ.       Марк поднимается, разминая мышцы спины, шеи, рук, даже ноги встряхивает. Потом зевает и, перешагивая через кипу бумаг, идёт к кровати. Его глаза прикрыты, ресницы дрожат. Я слежу за каждым его движением. Он берёт у меня из рук кружку и ставит её на тумбу, подвинув мой телефон ближе к центру, потом откидывает трёхслойный кокон, в который старательно меня прятал, и садится рядом со мной. Марк тоже окутывает себя и одеялом, и покрывалом, и пледом, устраиваясь удобней. Я слышу только его тихое сердцебиение. Боюсь дышать. Марк кладёт голову мне на плечо и ещё раз зевает. Потом я чувствую, как его плечи опускаются, его рука ложится поверх моей. Марк засыпает. Ближе к ночи, когда часы показывают одиннадцать часов тридцать минут, я чувствую, что изрядно устал сидеть в одном положении. Мне становится жарко под всеми этими одеялами, а губы ноют, моля о пощаде — надо прекратить их кусать, в который раз думаю я. Марк ёрзает, и я замираю, боясь, что разбудил его. Делаю короткий прерывистый вдох. Волосы Марка щекочут мне скулу, а я лишь упорно это игнорирую. Марк поднимает голову, несколько раз сонно моргает, оглядываясь, а потом полушёпотом говорит: — Я что, уснул? — я киваю. — И ты меня не разбудил? — Я снова киваю, и Марк целует меня в щёку.       Я поворачиваю голову к нему. Он невинно улыбается, в глазах пляшут огоньки. Уже почти стемнело. Под свет сиреневого неба ему особенно идёт такой помятый домашний вид. Марк обхватывает меня руками и валит на кровать. Мы оказываемся в полной неразберихе со всем, что на нас было, но Марк просто и быстро решает эту проблему: достает из-под себя плед, стелет его на нас, а остальное остаётся под нами. Меня всё устраивает. Мы лежим почти, что у подушек, и мои лодыжки висят. Марк зевает и ложится мне на грудь. Я как-то инстинктивно начинаю играть с его волосами, и Рыжий улыбается. «Чёртов придурок, ненавижу его», — думаю про себя и тоже улыбаюсь. — Мне завтра петь две песни, — делится Марк. Я чувствую усталость в его голосе, он изрядно вымотан. — Какие? — Это две песни Ширана, ты их не знаешь, — вздыхает он. — Одну ты слышал, когда приходил ко мне, на репетиции. — Как называется вторая? — Я играю с его волосами, совсем позабыв обо всём. Мне хочется просто быть здесь целую вечность, чувствовать Марка рядом и растворяться в его бархатном голосе, напоминающий холодный чай в жаркий солнечный день, видеть блеск в глазах дикого леса, касаться и понимать, что он совсем близко. — «Give me love».       Марк отвечает очень тихо, словно боится чего-то. — Волнуешься? — я закусываю нижнюю губу в ожидании ответа. — Немного. Но это ерунда, не думаю, что меня закидают помидорами, — усмехается. — Да, мне бы тоже потом не хотелось весь вечер вымывать томаты из твоих волос, — я смеюсь, а Марк что-то бурчит. — В любом случае, ты справишься. Ты хорошо поёшь. — Думаешь? — Он прогибает спину и смотрит на меня, запрокинув голову. — Конечно, — я наклоняюсь и легко целую его в губы. — Споёшь для меня? — Я спрашиваю прежде, чем успеваю подумать. Слова сами собой срываются с языка.       Что ж, наверно, если бы я подумал, я бы никогда и не попросил этого. Иногда, выходит, лучше не думать. Тем более я ужасно хочу услышать, как он поёт в полной тишине, без музыки, без посторонних взглядов, без лишнего света и только для меня. — Что? — Сначала Марк теряется, думает, что ему послышалось. — Я мало песен помню. И даже не называй ни одну из своего плейлиста, я там знаю от силы одну! — Я даю ему затрещину, хватит уже оскорблять мой музыкальный вкус. — Ну, всё! — Марк прочищает горло. — Так какую? — Не знаю, без разницы, — я отвечаю. — Твою любимую или любую другую, какую помнишь. — «Любимую» он точно должен знать. Если честно, мне плевать, что это будет за песня. Я хочу почувствовать его голос у себя под кожей, снова.       Марк некоторое время думает, я слышу его сердцебиение, своё тихое дыхание. Мне становится интересно, а бьётся ли сердце у меня, но эта мысль в эту же секунду отходит на второй план. Если я и сплю сейчас, то можно, я проснусь позже? Я поджимаю губы и смотрю на Марка, по-прежнему продолжая играть с его волосами, этим можно целую вечность заниматься. Марк прочищает голову, ёрзает, поворачивает голову лицом к потолку, потом делает глубокий вдох — я затаиваю дыхание — и начинает: — Things were all good yesterday And then the devil took your memory And if you fell to your death today I hope that heaven is your resting place…       Он спел для меня целую песню, а я просто вслушивался и дышал его голосом. Марк делает паузу, потом набирает воздуха в лёгкие, чтобы продолжить, но всё-таки замолкает. Всё это время его глаза были закрыты, и он пел так проникновенно, будто сам написал эту песню. Прошло около двух минут, которые я не дышал и вообще ничего, кроме как смотрел на Марка, не делал. Его плечи опускаются, он судорожно выпускает воздух. Это было прекрасно, думаю я. Небо за окном сгущается, и даже за облаками виден насыщенно-тёмный, синий, покрывающий город. — Это был Эд Ширан? — Спрашиваю я, смотрю в потолок. — Ага, — Марк говорит так, будто очень, очень сильно боится чего-то. — Как ты понял? — У него очень грустные песни, — выдыхаю я, а потом после паузы говорю. — Это было так прекрасно.       Я приподнимаюсь и целую его в макушку, зарывшись в волосы. Марк берёт меня за руку. Когда я ложусь обратно, он поворачивается набок, ко мне лицом, ложась рядом. Я смотрю в его бездонные глаза. «Бездонные, потому что не видно выхода или потому что нет дна?» — спрашиваю у себя. Губы Марка дрогнули в лёгкой полуулыбки, и парень прищурился. Я нелепо улыбнулся, приподняв брови. Марк придвигается ко мне и целует. Я обнимаю его второй рукой, чувствуя боль в предплечье, но не обращая на неё никакого внимания. «Пускай болит, — говорю я себе в мыслях, — пускай ноет, пускай кровоточат и напоминает о себе, что есть силы, но, пока я здесь, пока я не думаю о том, что реально, а что нет, жив ли я вообще — я могу и забыться».