До утра

      Я открываю глаза. Голова гудит, в мыслях ничего ясного. Вот он, день, который не должен был наступить. Дважды. Солнце не слепит, значит, сегодня опять облачно. Это хорошо. Люблю пасмурную погоду, так не ты один хмурый. Когда сияет солнце, а тебе тошно и хочется удавиться, чувствуешь себя чужим ещё больше, а так будто небо обнимает тебя и принимает в свой волшебный мир. Одеяло съехало до поясницы, а на ногах… Блять, Марк закинул на меня свои ноги. Чёртов собственник, чтоб его. Я открываю глаза.       Приподнимаюсь на локтях и переваливаюсь на бок лицом к окну. Чувствую себя тяжёлым, уставшим и никчёмным. Голова вот-вот скатится. Вот каково пить после долгого перерыва. Марк что-то бормочет во сне, как обычно, на ирландском. Уже начинаю разбирать какие-то отдельные слова, которые он частенько повторяет. Не вижу его глаз из-за кудрей. Ума не приложу, как он с ними разбирается каждое утро каждого дня. Я поднимаю глаза, пытаясь увидеть свою шевелюру, но и без того знаю: пора бы уже подстричься. Последний раз я стригся в начале лета. Начинаю продумывать план, как выбраться из постели и сходить в душ, приподнявшись на локте. Блять, мы уснули в том, в чём и были… вчера. Воспоминания в мельчайших подробностях всплывают в моей голове. Утро, пары, Тесса в столовой, сильный ветер на улице, подсобка, Марк, поющий мне, Элизабет в коридоре, вечеринка у Боба, крыша… Помню, как он обнимал меня.       Марк ворочается, потом широко зевает и тяжело выдыхает. Я смотрю на него, поднеся руку к левой скуле. У него хороший удар, ничего не скажешь. А вот я и вправду мудак. Мне так страшно, что он сейчас откроет глаза и больше не захочет меня видеть. Я смачиваю горло. Боюсь смотреть на него. Марк открывает один глаз и, прищурившись, смотрит на меня. Не вижу его глаз, но не отрываю взгляда от его лица. Марк переворачивается на спину. Замечаю, что он не в моей куртке, а только в футболке и, видимо, в джинсах. Он поворачивает голову ко мне и постукивает ладонями по животу. Одеяло затерялось где-то между наших ног. — Знаешь что, — голос Марка звучит на удивление бодро. Я смотрю в его глаза. Они улыбаются мне. — К чёрту Францию. Хочу показать тебе Ирландию. — Я слышал, там много пьют, — почему-то говорю я. — Ага, тебе там понравится, — смеётся он. — Так я, по-твоему, алкаш? — Я изображаю изумление.       Мы ведь оба знаем, что я слишком много пью, и курю, и вообще не сторонник спорта. Ещё и Марка за собой тяну. — Не-а, алкаш — это статус, а ты так, любитель, — Марк прищуривает глаза. — Вот обожаю, как ты делаешь комплименты, унижая.       Марк смеётся, отводя взгляд. Я улыбаюсь, смотря на него. На душе неспокойно и безумно страшно. Марк снова смотрит на меня. С его лица не сходит улыбка, и его глаза тоже улыбаются мне, сверкая травинками летнего луга. За секунду его лицо делается серьёзным, у меня внутри всё напрягается от этого. Я ожидаю и опасаюсь худшего. Время замирает. Я слышу, как ветер гуляет за окном и как он топчется по старенькому полу. Даже слышу, как капает кухонный кран. На мгновение солнце показывается над облаком, но его тут же закрывают другие. Марк говорит: — Я приготовлю нам чай.       Он приподнимается и садится. Я подтягиваюсь ближе к изголовью и наблюдаю за ним. Парень разминает мышцы после сна. Я поджимаю ноги к себе. Рыжий встаёт, разминает шею, руки, потом вяло тащится к выходу. Я смотрю, как свет играет в его волосах, как обрисовывает частички его тела, его натренированные мышцы, мятые изгибы одежды. Я откидываю рукой одеяло, уцепившееся за ноги, к стене, облизываю пересохшие губы. Сажусь на край кровати и спрашиваю, смотря на Марка: — Если мне прострелят голову, ты тоже чай для меня заваришь? — Тогда я скорее для себя заварю, — Марк ухмыляется и выходит в коридор, проходя в кухню.       Я сижу на кровати ещё некоторое время, кусая губы и сжимая простынь в руках. «Как. Мне. Себя. Вести», — стоит в моей голове вопрос. Делать вид, что всё в порядке? Глупо, просто, странно, ну, и единственное, что приходит мне на ум. Говорить о том, что было вчера, я не хочу и не могу. Да и о чём там говорить?! Я вспоминаю каждую минуту и откручиваю плёнку в обратном порядке, потом в ускоренном темпе, в чуть замедленном, прогоняю весь день перед глазами миллион раз. Потом я поднимаю взгляд на дверной проём, через который виден кусочек кухни, наполненной шипением чайника, и слышу Марка. Его вялое недовольное бурчание, вздохи огорчения и цоканье. «Окей, восьмой пункт выполнен. Лучший день в моей жизни был вчера…» Я поджимаю губы и снова смотрю на пол. Прогоняю мысли в голове, задумываюсь, реально ли всё это. Не так, как раньше, год назад или в начале лета. Я действительно мог умереть, но вот я здесь, сижу на кровати, в привычной квартире, пока Марк готовит чай в кухне, чтобы избавиться от похмелья.       Я встаю и плетусь в душ, закрыв дверь за замочный засов. Снимаю с себя одежду и кладу её на стиральную машину в углу. Решаю, что сегодня стоит постираться. Я остаюсь в одних боксерах и устало роняю голову. Всё тело в мерзких шрамах, кишащих по коже, как змеи. Меня тянет блевать только от одного их вида. Я продолжаю на них смотреть.       Заторможено поднимаю руку и начинаю их обводить, еле касаясь пальцами, с самого верха: правое плечо, затем предплечье. Я застываю над самым большим, который утягивал меня в темноту, и смотрю на него. Он смотрит на меня. Дерзко, с вызовом. Я смачиваю горло и дотрагиваюсь до него. Он фыркает, но больше ничего не делает. Я провожу вдоль него. Кожа стягивается. Вспоминаю мимолётно, как мне снимали швы, и тут же чувствую рвотный позыв. Падаю на колени перед унитазом, и меня выворачивает.       К счастью, длится это недолго. Я вытираю рукой рот и прислоняюсь щекой к кафелю на стене. Через несколько секунд занимаю усидчивое положение и возвращаюсь к начатому. Я провожу левой рукой по шрамам на правом предплечье. Усмиряю их. Затем на торсе. Сначала те, что на рёбрах, потом в солнечном сплетении, на животе, на тазобедренных косточках… Совсем свежие уже успели покрыться коростой. Перехожу к бедрам. Некоторые не видно из-за боксеров. Затем сажусь по-турецки и смотрю на голени и ступни. Здесь их меньше всего. Я дотрагиваюсь до каждого и пытаюсь припомнить, сколько же их, но сбиваюсь со счёту. Слишком много. Гораздо больше, чем стоило.       Поднимаюсь на ватных ногах и достаю из ящика за зеркалом лезвие. Кручу его между пальцами. Облизываю губы. Зажимаю лезвие в руке. Медленно разжимаю ладонь и смотрю на лезвие. Оно не исчезло, как в глупых фокусах. Оно со мной и будет здесь всегда. Я беру его двумя пальцами и смотрю на игру света. Втягиваю воздух и зажмуриваюсь. Машинально приставляю лезвие к животу и провожу вдоль линии рёбер. Чувствую, как рана саднит, как кожа разрывается, как проступает кровь. Я кладу лезвие на раковину и мою руки, протираю пальцами довольно длинный порез. Кровь немного утихает, но ненадолго. Я убираю лезвие и залажу в ванную.       Выхожу, надев какую-то одежду, которая лежала на подоконнике непонятно откуда. Наверно, я её туда положил ещё весной. Марк сидит по-турецки в центре кровати и дует на чай. Моя кружка стоит на тумбе. Я прочищаю горло и подхожу к постели. Немного лучше стало после пореза и того, как почистил зубы, вымыл голову и побрился. Я сажусь так же, как и сидел раньше: прижимаюсь к подушке и вытягиваю ноги. Порез немного тянет, но я беру с тумбы кружку и слегка улыбаюсь. Марк выглядит задумчивым. — Я хочу пригласить тебя… — он делает паузу, видимо, осознав, что сказал это вслух. -…на свидание? — Я с усмешкой приподнимаю бровь. — Слушай, мы вроде как живём вместе, это и так странно. — Иди к чёрту! — Марк кидает в меня подушку с грозным видом. Я ловлю её, чуть не разлив на себя чай. — Хочу пригласить тебя в парк аттракционов завтра. — Он серьёзно смотрит на меня, но от этого выглядит ещё смешнее. — Почему, когда я с тобой, у меня чувство, что мне двенадцать? — О, этот вопрос долгое время уже всплывает в моей голове. — Что-то не устраивает? — Марк склоняет голову на бок, и волосы закрывают его лицо. — Отказаться ты не можешь, — выдыхает Марк, откидывая рукой чёлку. — Я знаю, где ты живёшь, и могу спалить твою квартиру к чертям. — Чёртова стерва! — В сердцах говорю я. Марк напускает на себя требовательный вид. Это смешит меня ещё больше. — И где же тогда будешь жить ты? — Перекантуюсь у друзей, если уж на то пошло, — Марк отпивает чая. — Так иди сейчас к ним, — без упрёка говорю я, но Марка уже заебал этот уклон от ответа. — Окей, как я понимаю, ты ведь всё равно с меня не слезешь. — Я ещё на тебя и не залазил, — Марк закатывает глаза и отпивает из кружки. — Как ты?       Ладно, возможно, это именно тот момент, когда стоит сказать, что хуево, как и всегда, что я возвращаюсь мыслями к смерти и не имею понятия, где мне черпать силы для каждой следующей минуты. Возможно, этот тот самый момент, когда стоит рассказать всю правду, выложить, как на духу. Но я этого не делаю. Предпочитаю игнорировать проблему, пока она не исчезнет. Я делаю глубокий вдох и буднично отвечаю: — Порядок, голова гудит. А ты? — Сейчас сдохну, — Марк допивает чай.       Я забираю у него кружку и ставлю её на тумбу, где до этого стояла моя. Марк закрывает глаза и замертво плюхается на кровать. Я продолжаю сидеть и смотрю на него. Мне неспокойно. Марк через несколько секунд ложится нормально, вытянув ноги, поджав под голову подушку, которую кидал в меня, и отворачивается в сторону окна. Я сижу, держа в руках чай. Вспоминаю, что ел в последний раз, когда учил Марка готовить пирог. Я отпиваю чай, подтягиваю ноги к груди, что отдаётся лёгкой болью в боку. Пальцы начинают замерзать и через секунду у меня трясутся руки от холода, потом ноги. Я пытаюсь согреться от кружки, но понимаю, что это бесполезно, ведь она уже остыла. Я ставлю чай на тумбу, пододвинув кружку Марка, подальше от края, и залажу под одеяло. Я ложусь на бок и обнимаю Марка сзади. Вдыхаю его дурацкий вишневый аромат вперемешку с дезодорантом. Марк ёрзает, переворачивается на бок и прижимается ближе ко мне спиной, тихо посапывая. Мне становится и тепло от этого, и неимоверно больно. Я закрываю глаза и закусываю нижнюю губу, пытаясь не думать. Марк берёт меня за руку и переплетает наши пальцы.

***

      Я открываю глаза с диким ощущением боли. Мне ничего не хочется. Темно, мрачно, серо. Я убираю с Марка свою руку и отворачиваюсь на другую сторону кровати, сворачиваюсь в калачик. Кажется, от этого станет легче. Но это не так. Я закусываю кулак, чтобы не начать скулить и выть. Паршиво. «Почему я не умер. Почему я не умер. Почему я не умер», — бормочет внутренний голос. Глаза слезятся. Я жмурюсь и пытаюсь дышать. Воздуха мало. Меня бьёт дрожь и начинает жутко лихорадить. Надоедливая головная боль и лёгкое чувство тошноты из-за похмелья испаряются, взамен возвращается то, что преследуют меня без остановки, от чего я пытался убежать.       Мне хочется встать и уйти, но я чувствую, что силы исчезли. Меня начинает тошнить, давление повышается. Просто лежу, съежившись, понимая, какой я жалкий и никчёмный. Мне снова хочется вскрыть себе вены или спрыгнуть. Горло начинает болеть. Всё тело болит, и я чувствую боль от порезов. Начинаю дрожать от холода и истощения. Наверно, меня бы вырвало сейчас ещё, если бы было чем. Я закусываю кулак, сильнее прижимая его ко рту. Мне надо выбраться отсюда, доплестись до ванной, хотя бы… — Джек?       Чувствую движение на кровати. У меня начинается паника. Марк не должен меня видеть таким. Я в ярости, что не ушёл раньше. Чёртова слабость, говорю я себе, какой же я жалкий! Марк пододвигается ко мне. Я вздрагиваю от его тепла, от лёгкого осознания, что он рядом. Я отодвигаю ото рта кулак и поджимаю губы. Марк опускает руку мне на плечо и кладёт голову. Его волосы падают и щекочут мне шею. Я тихо дышу. Марк обнимает меня и накрывает ладонью мои холодные руки. Я зажмуриваюсь. Марк поддаётся вперёд, целует меня в висок и встаёт со словами: — Я принесу тебе лекарства.       Мне становится ещё хуже. Так тошно. «Лекарства», «таблетки», если бы они могли лечить, а не толкать в бездонный сон. Я поджимаю ноги ещё ближе к груди. Чувствую свои выпирающие кости. Я хочу поесть, то есть хочу захотеть есть, но ничего не выходит. Было бы круто съесть бургер или сырную пиццу, а может запеченную хрустящую курочку, как на Рождество, или мясной пирог, но я ничего не хочу. Не могу ни спать, ни есть, ни дышать, ни пить из-за вечного беспочвенного страха.       Марк возвращается в комнату. В одной руке у него стакан воды, в другой, очевидно, несколько таблеток. Меня тошнит только от одной мысли от них. Марк садится передо мной на корточки и мягко улыбается. Я смотрю на него из-под закрытых век. Марк улыбается. Помню, как он нелепо улыбался в магазине в нашу первую случайную встречу, которой вообще не должно было быть. Я не особо люблю шоколад, а выбрать тогда эту чёртову «Милку» было так спонтанно. Марк протягивает мне на ладони таблетки. Я нехотя беру их и подношу ко рту. Марк протягивает мне стакан воды, а свободной рукой помогает сесть. Я тяжело сглатываю, смотрю на свою открытую ладонь. Белая продолговатая, жёлтая и белая круглые… Все они одинаково заставляют чувствовать себя слабым.       Я закидываю таблетки в рот и запиваю их водой. Марк ободряюще улыбается и легко касается губами моего лба. Он забирает у меня стакан, ставит его на тумбу и перепрыгивает через меня на кровать. Рыжий ставит подушку к изголовью. Я смотрю в никуда. Уже привыкаю к холоду и перестаю дрожать. Марк расставляет руки в стороны. Я понимаю его, но шевелиться — так трудно. Во рту горький привкус, я через силу сглатываю. Марк наклоняется вперёд и подтягивает меня к себе. Я хмыкаю. Марк укладывают мою голову у себя на груди, ближе к ключицам, обвивает руками, заключая в замок и зарывается носом мне в волосы, утыкаясь в мою макушку. Губы дрогнули в улыбке, но сразу же я ощущаю выстрел. Глаза начинают закрываться, а голова окутывается в мрачную пелену.

***

      На улице очень шумно. Ума не приложу, как Марку вообще удалось вытащить сегодня меня из кровати. Со вчерашнего дня я так и не вставал. А потом он запрыгнул на меня около двенадцати часов, как какой-то ребёнок, и начал трясти, пока я не согласился встать. Полный придурок. Я отправился в душ, а когда вышел Марк начал кормить меня омлетом. Благодаря таблеткам я проспал довольно долго и два раза — вчера днём и ночью, но чувствую я себя всё равно паршиво и тоскливо. А сейчас… В этом грёбаном парке развлечений в последние дни не так много народа, но всегда такой ажиотаж, будто вот-вот грянет конец света. Мне не нравится тут; хотя, вроде бы, хорошая погода, на небе рассыпались облака, несильный ветер, Марк, и я, правда, пытаюсь почувствовать себя лучше.       Марк занял очередь в кассу на Колесо Обозрения. Без этого чёрта не в одном парке развлечений не обойтись. Мы пришли сюда всего минут сорок — от силы час — назад и Марк носился, улыбаясь, ярче солнца, и делая нелепые фотографии. Я не мог не смеяться с него, он слишком придурок. Марк пытался быть серьёзным спустя минут двадцать. Он твёрдо сказал: всё, хватит, шутки в сторону. И мы просто шли рядом и сдерживали смех. Я — потому что видел, как он смеётся, в его глазах читалась это, а он — просто потому, что это Марк. Он всегда смеётся, а если не смеётся и не дурачится, то говорит что-то спонтанное или проникновенное. У меня до сих пор волосы встают дыбом от его странных перепадов. Меня начинает дико тошнить, что от этого чувства не избавиться. Я стою рядом с фонарным столбом. Голова немного кружится. Я оглядываюсь в поисках скамейки. Всё немного расплывается, как в замедленной съёмке. Я прикусываю нижнюю губу. Делаю несколько неуверенных шагов в сторону и падаю на деревяшки. Упираюсь лопатками в спинку и роняю голову вперёд. Стоило остаться в кровати, думаю я.       И тут же появляется жизнерадостный Марк. Ну, естественно, куда без него. Странно, но меня даже не бесит его веселость, в отличие от всех остальных людей. Когда я слышу, как смеётся кто-то другой, мне хочется перерезать ему горло. Рыжий сидит, улыбается, закинув ногу на скамейку, и держит сладкую вату. Одну — это хорошо, есть я не хочу. — Я собираюсь скормить её тебе.       Чудно, он ещё и мысли мои читает. Придурок. — Мудила.       Так, а вот это уже реально страшно. — Может просто пойдём в гребаную очередь? Я устал, — на выдохе говорю я и, собрав все свои силы, встаю.       Марк тут же вскакивает. Он решительно вздёргивает подбородок. Я закатываю глаза и засовываю руки в карманы. Разворачиваюсь и иду в сторону небольшой красной будки, у которой собралось несколько человек прокатиться на Чёртовом Колесе. Ветер обдаёт прохладой. Марк нагоняет меня и выравнивается со мной, держа в руке сладкую вату, а в другой — билеты. Ведёт себя так беззаботно и радостно, что я просто не понимаю, как он это делает. Неужели он не видит всех проблем? Это… я не знаю, у меня слов нет. Мне бы хотелось быть таким, но я просто не хочу испытать преломление ещё раз на себе. Когда думаешь, что, в принципе, всё хорошо, жизнь кидает такое, что ломает тебя. Нет ничего хуже, пережить подобное, так что, скажем, подготовился заранее. Некий предусмотрительный уёбок. Мы встаём в очередь, но долго ждать нам не приходится. Марк протягивает билеты контролёру, он надрывает их и возвращает нам. Рыжий засовывает бумажки в карман и тепло мне улыбается. Мы проходим в кабинку.       Марк заходит первым, я второй. Народу, к счастью, немного, так что я закрываю дверцу. Кабинка начинает медленно двигаться. Я съезжаю по сиденью, поворачиваю голову к Марку, устроившись в углу. Парень улыбается и отщипывает ваты. Он поддаётся вперёд. Я улыбаюсь. Не знаю, всё так паршиво, а я улыбаюсь. Я чувствую, как поднимается ветер. Кабинка начинает раскачиваться. Марк кладёт мне в рот вату, и я смеюсь. — Да, очень смешно, — язвит он.       Марк пытается выглядеть саркастичным и холодным, но он выглядит как счастливый ребёнок. Это прекрасно. Марк садится, прижимаясь ко мне. — Если сейчас эту кабинку сорвёт, и мы разобьёмся, — начинает Марк, и я смотрю на него с ожиданием, — то эта чёртова вата пропадаёт, — с этими словами он засовывает мне в рот ещё немного сладкого. — Почему ты не ешь, — проглотив, говорю я. — А я ем, — Марк демонстративно отщипывает ваты и ест.       Я поворачиваю голову к окну. Смотрю на скопившиеся облака. Скорее всего, будет дождь. Ветер бушует. — Откуда у тебя деньги? Я думал, мы на мели. — Сара вернула мне долг в пятницу. Кстати, как тебе её песня? — Марк снова протягивает мне вату и причмокивает. — Я не слышал. Она точно пела до тебя? — Смотрю на Марка. Он тоже чуть съехал по сидению. — Ага, только не говори, что ты всё пропустил! Я видел тебя в зале!       Значит, мне действительно не показалось, что он смотрел на меня. — Нет-нет, — на выдохе отвечаю, — я слышал, как ты пел. Мне очень понравилось, — я расплываюсь от воспоминаний о том чувстве. Марк застенчиво улыбается. Щёки порозовели. Он снова даёт мне ваты. — Я завтра поговорю с Линдси, восстановлюсь и попрошу аванс, — проглотив, говорю. — С Линдси? Ты будешь работать в клубе? — Я киваю. — Мне теперь одному засыпать? — Марк недовольно смотрит на меня, подняв брови. Ему бы в актёры.       «Ты и так один засыпаешь, у меня сна нет», — думаю я, но говорю следующее: — Я могу взять другую смену и работать до одиннадцати, — снова смотрю за окно и ёжусь. Становится ещё холоднее.       Словно почувствовав это, Марк прижимается ко мне и кладёт голову на плечо. Он вертит в руках вату на палочке. Мне передается тепло Марка, и становится чуть легче. Легче, что он рядом, да и всегда был. Я инстинктивно нахожу рукой руку Марка. Она тёплая. Я беру Марка за руку. Он сжимает мою ладонь сильнее и гладит большим пальцем. У меня снова чувство, что он знает меня лучше меня самого. Помню, как ещё в нашу встречу на вечеринке у меня появилось это странное чувство. Мне вдруг захотелось, чтобы время остановилось, не из-за страха перед будущем, а потому что мне хорошо сейчас. Марк подносит к моему лицу сладкую вату, и я со смешком откусываю. Желудок странно урчит в ответ на еду. Мне даже начинает хотеться съесть что-нибудь более существенное, однако головокружение это перебивает. И всё-таки я бы остановился в этом моменте.       Когда круг на Чёртовом Колесе завершается, наша кабинка останавливается, сладкая вата закончилась, а я уже мечтаю оказаться в тёплой кровати, Марк тянет меня за рукав в сторону пляжа. «Чудно», — думаю я, но всё равно повинуюсь. Он как ребёнок, очень, очень капризный, шумный и весёлый. Рыжий выкидывает пластмассовую палочку в урну, хватает меня сильней за рукав и настойчиво идёт по дорожке к пляжу. Я закатываю глаза и смотрю на небо свинцово-сиреневого оттенка с алюминиевыми облаками и горящим солнцем.       Я ступаю на песок вслед за Марком. Его рука скользнула вниз, и он сжал мою ладонь. Марк всё ещё идёт чуть впереди. Есть особая романтика в том, чтобы гулять вечером по песочному пляжу на берегу пролива. Дует солёный прохладный ветер. Я догоняю Марка и иду с ним вровень. Рыжий поворачивает голову и улыбается мне. Мы продолжаем идти. Я смотрю на песок. — Знаешь, всё когда-то заканчивается, — говорит полушёпотом Марк. — Знаю, — голос звучит по-другому, словно не я говорю.       Рука Марка выскальзывает из моей. Рыжий делает пару шагов вперёд. Поворачивается к воде, засовывает руки в карманы и смотрит. Сейчас Марк выглядит другим. Чёрт, да даже на крыше он не выглядел так. Сейчас он словно напуган правдой мира. Марк делает глубокий тихий тяжёлый вдох, оглядывается на песок и опускается, вытягивая ноги перед собой, опираясь на ноги. Я смотрю на Марка. Моя тень падает на него. — Пройдёт пара сотен лет, и это место исчезнет. — Марк говорит проникновенно и очень грустно. Я сажусь рядом с ним. — Мы с тобой исчезнем. — Да, так и будет, — упираю локти в колени и смотрю на волны.       Чувствую на себе взгляд Марка, тихий и рассудительный. Я не поворачиваюсь. Смотрю на бескрайность океана, недосягаемость неба и чувствую себя беспредельно мелким. — О чем ты думаешь? — Голос Марка не застаёт меня врасплох. Он и должен быть здесь, рядом, сладкий и мелодичный, гармонировать на фоне серо-синего вечера воскресенья в сентябре под заходящее солнце, срытое облаками. Что рядом с тобой, я дома. — Ни о чём конкретном, Марк. — Разве? — Я поворачиваюсь к Марку. Он наклонил голову набок, чуть откинувшись назад. — Я так не думаю.       Я смотрю на Марка. Он красивый. Лёгкая прохлада обдаёт нас, ветер приносит с собой запах попкорна и веселья. Все посторонние шумы отходят на второй план: и птицы, и музыка с пирса, и смех из парка, и шум волн, и даже тихие перешёптывания песчинок у нас меж пальцами. Я поворачиваюсь корпусом, поддаюсь вперёд и целую Марка, положив вторую руку ему на затылок. Марк обвивает меня руками и ложится на песок. Представляю реакцию «праведных», если нас сейчас застанут, но я слишком одурманен, чтобы трезво мыслить.       Я отрываюсь на три дюйма и тяжело дышу. Марк смотрит на меня. Мой взгляд мечется от его лиственных глаз к его влажным мягким губам. — Ты хочешь меня прямо здесь изнасиловать? — Шепчет Марк с пошлой улыбкой. — Заткнись, — отвечаю на выдохе и робко целую его.       Ложусь рядом и смотрю на небо слишком далекое, чтобы чувствовать себя счастливым. Чувствую тепло Марка. Его грудь мерно поднимается. Порыв ветра сдувает чёлку Марка на бок. Волосы падают ему на глаза, но он, кажется, вообще не обращает внимания. Я тихо дышу. Просторно. Лежишь на берегу под шум прибоя и ветра, а вокруг — ни души. Стоишь ты и держишь человека за руку. Потом поворачиваешь голову, смотришь на него и улыбаешься, потому что, чёрт, этот человек тоже сжимает твою руку и тоже улыбается. Марк касается моих пальцев. Меня как током бьёт, я замираю. Марк берёт меня за руку, захватывая запястье, и переплетает наши пальцы. Внезапно все мои порезы на предплечье исчезают; от одного его прикосновения моя кожа становится чистой и обычной, словно ничего не было.