Канон Грозового мира

Он забыл купить цветы. Никаких изысков: просто колокольчики, как семь лет назад, в родовом гнезде Мистералей, где за ним с криками гонялся садовник. Колокольчики, которые очень нравились его маленькой сводной сестре, не были ценностью, но, чтобы до них добраться, пришлось потоптаться по длинной лилейной клумбе. Он знал, что Илана любит нежно-фиолетовый на границе голубого, и хотел порадовать её в честь приезда в столицу. Но забыл. Эвальд Мистераль раздражённо взлохматил волосы и подумал, как странно в нём сочетается восторженное ощущение контроля над жизнью с состоянием загнанной лошади, на которую решили взвалить все бурдюки на свете. Спотыкаясь от усталости о любой высокий порог, он не думал, что чего-то не может, а думал, как обустроить процесс, чтобы получалось легче. В голове вертелось множество дел, разобранных на составные части, но Эвальд забыл купить цветы сестре, когда она наконец-то приехала в столицу. Удручающе. У него было оправдание. Дела, ради которых Эвальд втайне от всех сорвался в Грозовой край, действительно многого стоили. Блеск и шум победы в войне сошли на нет, а проблемы остались. Они потихоньку вздымались из глубин, вспучивали красивую, но хлипкую мостовую общественного благополучия, воздвигнутую правительством. Грозовой мир, узкая вытянутая полоска суши на самом юге, которую назвали громким словом «мир», потому что в старом языке оно означало также и «край», «земли», — этот регион будто бы и впрямь был отдельной вселенной, полной неудержимых и опасных в своём великолепии молний. В нём проблемы вспыхивали от одной искры; на других материках лишь тлело, видоизменялось, да стелились по скалам потревоженные дальним огнём тени. И пока на территории Грозового мира военная полиция и сыскные службы под предводительством адмирала Иушнице неистовствовали, уничтожая всякий намёк на противников нынешней власти, Эвальд Мистераль смотрел на величавые улицы столицы и знал, что даже здесь не может чувствовать себя в безопасности. Сюда под отзвуки далекого грома проникли отравленные идеи и расползлись по умам. Тени на стенах приобрели угрожающие очертания. А правительство, кое-как зализывающее раны гражданской войны, считало главной проблемой расшатанный магический баланс и возлагало все надежды на грядущий Объединённый энергетический форум. Никто не хотел думать о других опасностях. Эвальд был бы последним подлецом, если бы говорил о подобных мерзостях с сестрой. Так что он проявил малодушие и сбежал в библиотеку в дальнем крыле, не желая встречаться с Иланой без колокольчиков, ведь она наверняка видела в окно, как его автомобиль разворачивается, чтобы заехать в так и не перестроенный под самодвижущиеся экипажи каретник. Библиотека оказалась занята: за круглым столом листала книгу немолодая женщина с суровым выражением лица, которое подчёркивали морщины, и короткими тёмными волосами. Её платье было очень красивого голубого оттенка, какой пошёл бы юной девушке, но очень скучного фасона, идеального для старой девы. Нистария Эссентессер, самая влиятельная женщина Объединённого мира, замужем не была, и Эвальд не мог представить себе человека, который осмелился бы сделать её своей женой. Их страна, в отличие от ортодоксальных Островов, давно распрощалась с убеждением, что править могут только мужчины. Двадцать лет назад даже во главе армии оказалась женщина-маршал, ну а Нистарию справедливо называли одним из лучших правителей за пятидесятилетнюю историю страны. У неё хватало дел, и личный визит был событием выдающимся. — Зал совещаний из правительства переместился в наш скромный особняк? — Удивление традиционно выплеснулось в шутку. — Зал совещаний может поместиться у меня в голове, — ответила Нистария, не поднимая взгляда от книги, — но Рондер Мистераль в любом случае посещает его слишком редко. Я думала, хотя бы в своём доме ваш отец появляется пару раз в день. — Министерство финансов более надёжный вариант. — Присев в кресло, Эвальд провёл тонкими загорелыми пальцами по ручке и украшавшей её резьбе. — Министерство — улей. Но в отсутствие главы фамилии я могу удовлетвориться и наследником. К слову, вы же выросли в Грозовом, вы были знакомы со старшим сыном Арктера Хорана, Мальсом? Эвальд поморщился. — Очень дальнее знакомство. Куда лучше его знает моя сестра Адилунд, не я. Хотя только глухой не слышал эту историю со сменой фамилии и отказом от военного дела. При чём здесь он? — Я надеялась, что вам известно об этом человеке больше. Видите ли, она сказала: «2134 год — это множество людей с фамилией Эссентессер, и лишь один отличается. Мальс Хор», — последние два слова были произнесены таким тоном, каким девушки называют счастливых соперниц. Обычно Эвальда забавляло её эмоциональное подчёркивание некоторых фраз, но сейчас, заинтригованный, он не хотел, чтобы чувство юмора Нистарии замедляло разговор. — Кто — «она»? — Она сама не знает, кто она, а мы располагаем лишь отдельными сведениями. Вы же изучали возможности временного дара? Эвальд моргнул. Конечно, он проходил это, но не думал, что когда-нибудь пригодится. Временники встречались крайне редко, а их магия требовала, во-первых, хорошего навыка, во-вторых, — большого количества энергии. Так что эксперименты на этом поле обходились дорого. — «Она», о которой вы говорите, — временник? Нистария покачала головой. — Она человек, перенесённый во времени. Эвальд протяжно присвистнул и одним рывком наклонился вперёд, опираясь локтями о край стола; ничего не говорил, но один его взгляд с нетерпением голодного или влюблённого требовал как можно больше подробностей как можно быстрее. — Да, это очень редко и неоднозначно, — Нистария не торопилась. Может, надеялась, что Рондер придёт до того, как придётся принять решение. Может, надеялась, что Рондер будет наблюдать, как она решает самое главное с его наследником. Эвальду доводилось многое слышать о чувстве юмора Нистарии. — Согласно официальной теории, временник может спасти жизнь умирающего человека, перенеся его в прошлое. В момент смерти выделяется огромное количество энергии, особенно у магов, и это позволяет вмешаться в ткань времени, но история знает много временников, которые теряли близких им людей, и мало случаев перенесения. Человек, знающий о будущем не пару строчек, а объёмную картину, способен на многое, он расшатывает баланс. Впрочем, вернёмся к делу. Ко мне привели девушку. Она не понимает, где находится, и, судя по ответам на вопросы, переместилась сюда из недалёкого будущего. Говорит, что её зовут Юнари Мистераль, и потому я вынуждена обратиться к Рондеру, чтобы он взял её под своё покровительство. — Что ещё она помнит про 2134 год? — Вы услышали единственное внятное сведение, кроме того, что 2156 был високосным и она встречала его на холодном морском берегу. Девушка не в себе, к сожалению. Я бы даже сочла её сумасшедшей, а не перенесённой во времени, но тогда надо причислить к сумасшедшим тех почтенных горожан, на чьих глазах она появилась из ниоткуда. — Или ею должен заниматься не Рондер, или вы не знаете нашу семью. — Была в этом вполне осознаваемая наглость или, как выражалась Илана, «чудовищная прямота». Но Эвальд Мистераль знал, что через десять лет станет новым главой фамилии и от Эссентессеров, правителей страны, его будет отделять лишь небольшая ступенька иерархии. — Я слишком хорошо знаю вашу семью и её главу. Разумеется, молодую девушку лучше отдать на попечение вам или Гэйзу, а не Рондеру. Но у неё истощённый дар, а это в скором времени влечёт за собой либо Центр Одарённых, либо свадьбу. Ах да, прекрасные законы их страны: раз не повезло с магическими способностями, выходи замуж за мага или отправляйся влачить жалкое существование в специальном заведении для таких же несчастных, родившихся с известной фамилией, но без дара. — Насчёт свадьбы сомневаюсь, её здесь никто не знает, а пока узнают, магия окончательно пропадёт. Разве положение перенесённой не даёт каких-то привилегий? — Не думаю, что это надо разглашать, пока мы не докажем, что она не простая сумасшедшая. В словах «не думаю» мелькнули какие-то капризные нотки, и вместе с непроницаемым выражением лица Нистарии это говорило о том, что за разглашением последует множество неприятностей. «Пока мы не докажем», ну конечно. Ни слова про то, что человек из будущего — это козырь, которым не хочется ни с кем делиться, особенно если она вспомнит побольше. Эвальд осмотрительно промолчал. — Девушка сейчас в моём особняке. Было бы хорошо, если бы вы сами съездили за своей сестрой. — Последние два слова она произнесла с оттенком заботливости, который совершенно ей не шёл. — Сейчас не могу, надо на встречу, — отозвался Эвальд очень аккуратно и выдержал тяжёлый взгляд Нистарии, после которого хотелось прилечь в тишине под балдахином. — Но сегодня вечером я в вашем и её распоряжении. — Ничего страшного не произойдёт, если вы опоздаете на встречу, — сказала она. — Хорошо, — Эвальд поднял ладони. — Но мне не нравятся процитированные вами слова. Даже если не думать про характер Мальса Хора как потенциальный источник проблем — ему двадцать два, и дар у него на нуле. 2134 год заканчивается через четыре месяца. Как за это время молодой человек без магии и образования умудрится прогреметь на всю страну наравне с Эссентессерами, мне интересно? Уж явно это будет неординарный, не слишком благопристойный способ. По-хорошему, Эвальд должен был сказать ещё две вещи. Но он не имел права раскрывать тайну, что жгла и давила последние месяцы, то давая надежду на просвет, то безжалостно её отнимая. Не дай Эвальд слово молчать, он сегодня же вечером бросился бы к малышке Адилунд, прося её прекратить связь с этим упрямым гордецом. Ведь, вполне возможно, они с Мальсом Хором сойдутся в таком противостоянии, из которого выходят трупами. — Кто знает, какие таланты кроются в этом молодом человеке, — непривычно уклончиво заметила Нистария. — Никто не знает, — вздохнул Эвальд. — Впрочем, у нас и у него есть ещё четыре месяца. За окном расшалилось солнце, столица Объединённого мира кипела и звенела, маленькая муха, усевшись на библиотечный столик, сосредоточенно чистила лапки. Был последний день лета 2134 года. *** Кей растянулся в кресле, наслаждаясь отдыхом после бессонной ночи и беготни по эссентессерскому особняку. Да будут благословенны и прокляты одновременно те, кто строил в нём потайные коридоры: очень удобный способ перемещаться незаметно, но до чего же сложная система открытия дверей в проходах! Казалось, запах плесени и извести въелся глубоко в носовые ходы. Он выбрал для встречи именно этот ресторанчик, потому что здесь на стене висел огромный портрет Байониса Эссентессера при полном параде. Художник явно переборщил с героичностью черт, так что на фоне полыхающих развалин, где полагалось лежать поверженным врагам, господин маршал выглядел свирепо. На деле он был пронырливым хорьком, а события последней ночи подтвердили, что правители Объединённого мира — всего лишь люди из плоти и крови. Люди, которые постоянно ошибаются и грызутся между собой. Кей занял столик в углу, подальше от окна, из которого слишком ярко, до боли в глазах светило солнце, решившее отыграться за две по-осеннему холодные недели. Не считая портрета, ресторанчик не являл собой ничего примечательного: затёртая скатерть, треснувшая перечница, какое-то пожухлое тёмно-коричневое напоминание о цветке в запылённой зелёной вазе. Девушка, подававшая обед, смотрела на него тусклыми равнодушными глазами и постоянно поправляла кудрявый локон. Её платье на груди было забрызгано свиным жиром. Маршал Байонис снисходительно взирал на это со стены. Хотелось спать. Кей расплатился и почувствовал лёгкую досаду: этот протухший мир не желал поздравлять его с победой. А кто ещё может похвастаться тем, что забрался в дом к правителям страны, унёс оттуда ценные вещички и справился с самим маршалом? Эссентессеры слишком много о себе мнили. Пятьдесят лет назад Фэйн Эссентессер сокрушил божественность королей, теперь совершенно чужие ему люди, носящие по традиции его фамилию, сделали его богом, а себя — его законными преемниками. Памятуя о судьбе предыдущих божеств, нынешние старательно заигрывали с народом, пытаясь создать себе благостный непогрешимый образ. Они не понимали, что это демонстрирует их слабость. Герцог, маршал, магистр, регент. Не звания, а мешанина. Герцогский титул Фэйна Эссентессера, вымуштрованная армия его лучшего друга, очень быстро попавшего в опалу, хоть об этом и не любили вспоминать, магистр права Чэвелен, незаметно подчинивший себе страну, и, наконец, сумасшедшая Гевитт, управляющая энергией так же легко, как её тезки — сводными оркестрами; когда-то регентами называли выдающихся дирижёров, потом это слово перепрыгнуло на не менее выдающихся магов. Волшебная четвёрка, новый пантеон страны. За пятьдесят лет никто не смог приблизиться к их святости, кроме, пожалуй, Нистарии Эссентессер, которая больше других заслуживала свою фамилию. Чэвелен это предвидел. Он ограничил четвёрку лидеров в правах, оставив им только почести, но Байонис и Нистария выгрызали себе власть за пределами полномочий, один — хитростью, другая — настоящей внутренней силой. Стоило ли говорить, что в этом конфликте Кей был на стороне госпожи герцога, а не маршала? Но при воспоминании о неподвижном белом лице Байониса по горлу прокатывалось крайне отвратное ощущение. Пускай его раздражали неуместные люди — неуместные смерти были во много раз хуже. Иногда Кей мог посмотреть на человека и понять, что ему осталось недолго. Если же не видел этого, не дерзнул бы нанести ему смертельный удар ни в минуту самого сильного гнева, ни в момент самой сильной необходимости. Он умел делать невозможное, но не переступал эту черту. То, что другие считали интуицией, Кей называл Вселенной Смерти в своём нагрудном кармане и всегда прислушивался к ней. — Добрый день, — прозвучало рядом. Он не знал имени переговорщика, с которым встречался уже второй раз, но отлично помнил это лицо и тёмно-зелёные глаза, разрезающие его от груди до живота, методично потрошащие и зашивающие обратно. Мерзкое явление — люди, которые, кажется, о тебе знают всё. Незнакомец был одет в чёрный плащ, забрызганный грязью, тёмные волосы, небрежно завязанные в хвост, свешивались с плеча, на запястье застыли мелкие пятна воска или парафина. — Вообще-то, вы опоздали, — сообщил Кей. Незнакомец кивнул, присаживаясь, и пристально посмотрел на него. Кажется, это было приглашение говорить. — Я открыл сейф и взял оттуда все приборы. Возникла небольшая проблема с владельцем, который решил посреди ночи прогуляться в другое крыло дома, где я копался в сейфе. Но я справился, и маршал без понятия, кто вмешался в его жизнь. А приборы вот здесь, — он указал на лежащий рядом свёрток. — Как мы и договаривались, парочку я взял себе. Нашёл кольцо — это действительно меранский образец, но воспоминание заблокировано, снять блок может только автор. Этого человека зовут Мальс Хор, и он потерял дар несколько лет назад, так что ничем нам не поможет. Пару минут незнакомец молчал, ожидая продолжения. Затем наконец разомкнул губы: — Где кольцо? — Оставил девочке поиграться. Договор был лишь о прочтении воспоминания. — Но вы его не прочли. Кей с картинным сожалением всплеснул руками. — Сделал всё, что мог. Признаться, в какой-то момент ему захотелось оставить кольцо себе, а с ним и знакомые ощущения энергии, пропускаемой сквозь миниатюрную батарею под слоем кроваво-красной эмали. Кей соскучился по меранским кольцам памяти. Они были куда большим, чем обычные колечки, куда степенные дамы записывали скучные воспоминания о свадьбе старшей дочери вместо не менее скучных фотографий в альбоме. — Вы могли бы взять его и потом потребовать отдельную плату за то, что не входило в договор, — изрёк незнакомец. — Возможно, мы нашли бы общий язык с Мальсом Хором и предоставили ему энергию, чтобы он смог снять блок. — Чужая энергия не сработает, только своя, родная. А её вы из тела, потерявшего дар, не выковыряете, только если не решите этого молодчика прирезать и взять магию, которая выделится при смерти. Но вот этого я уже не допущу. — Не считайте нас мясниками. Есть куда более гуманные способы вытащить из человека магию, и ведь именно вы их применяли. Кей нахмурился, демонстрируя непонимание. — С Кларенсом, разве не помните? — Вы слишком много обо мне знаете. — Это моя профессия. Ну так что? — Совсем разные вещи: провоцировать истощенные, но живые магические резервы на более эффективную работу или же добиваться энергии от давно потерянного дара. Во-первых, гарантии никакой. Во-вторых, я помогал Кларенсу до войны, когда никто не отслеживал меранскую энергию и не мечтал её уничтожить. А сейчас она не может не всколыхнуть общую картину магии, и об этом узнает регент, а значит, узнают все. — Общая картина не заточена под меранскую энергию и не позволяет отследить, кто именно её использовал. Пусть волнуются и ищут мятежников. Всю необходимую маскировку мы берём на себя. Кей задумался. Вспомнился первый разговор с этим странным человеком, так и не назвавшим своё имя, когда они обсуждали детали проникновения в эссентессерский особняк. После недавней войны немногие смельчаки хотели бы обладать вещицами, которые можно было добыть лишь из гниющего трупа Меранской Империи. И уж тем более немногие хотели бы связываться с маршалом Байонисом, о хитрости и мстительности которого травили байки. Тогда он поинтересовался: — Раз вам не страшно обкрадывать первых лиц государства, то хотелось бы знать, с кем я имею дело? — Нам тоже хотелось бы знать, с кем мы имеем дело, — незнакомец чуть заметно улыбнулся: видимо, уже понял, что лицо его собеседника — лишь мастерская иллюзия. — Но, что ж поделать, ради уважения к чужим желаниям приходится поступаться своими. В конце концов, мы просто деловые люди. Кей рассмеялся и сказал, что будет называть их деловыми людьми. Больше он ничего о них не знал. Предполагал, что это агенты Нистарии, а в ответ получил: «Мы можем сотрудничать с Эссентессерами, но им не подчиняемся». Странная организация, не похожая ни на бандитскую группу, ни на тайную армию политической фигуры. А теперь они предлагали замаскировать использование меранской энергии, за что грозила виселица, и, кажется, не считали это риском. Забавно, когда-то ему казалось, что Мэйл Иушнице гоняется за призраками, считая, что мятежники уничтожены не до конца. Кей вспомнил последнее письмо адмирала Иушнице с просьбой помочь в раскрытии его любимых меранских заговоров и чуть усмехнулся, представив, как бы выглядело невозмутимое лицо «делового незнакомца» при виде этого документа. Но через мгновение веселье сменилось каким-то тягостным ощущением. Совсем недавно он был в восторге от того, как ловко работал и на меранских умельцев, и на их врагов, попутно утирая нос Эссентессерам. Но, кажется, это… надоело? Кей понимал, что при желании может сделать что угодно — вот только чего он желал? Уж точно не становиться на определённую сторону в этом противостоянии. А вечно играться посередине со смертельным риском — для чего? Кей подумал ещё минуту, и его осенило. — Хорошо, мы можем попробовать. Но мне нужно два люминескария. То есть меранских кольца, я просто привык называть их термином. — Вы знаете, где добыть одно такое. — Нехорошо грабить бедную девочку. Да и после моих манипуляций оно нескоро восстановится, так что воспоминание вы не увидите. И какой тогда смысл возвращать Мальсу Хору дар? Хотя это и не возвращение — так, выцарапать немного личной энергии. Если вам важно воспоминание — с вас два кольца. — Почему два? Кей насмешливо прищурился. — Потому что я хочу достать энергию у двоих человек. Её зовут Адилунд Раль, но она вернёт себе фамилию Мистераль и дар, о чём так мечтает. Даже если придётся облагодетельствовать самонадеянного глупца, которого она считает другом. Незнакомец молча приподнял брови, требуя пояснений. — Я могу договориться с Мальсом Хором через его ближайшую подругу. Но с ней я проделаю то же самое, мне нужна её личная энергия, чтобы помочь её исчезнувшему дару. Кей мог бы додуматься до этого раньше. Адилунд, в отличие от её дружка, потеряла магию спонтанно, в результате несчастного случая, а не из-за планомерного опустошения резервов. Если с Мальсом Хором уже вряд ли что изменится, то ей можно было помочь. Да, люминескарий сложно добыть, да, процедура опасная, но раз уж эти деловые люди обещали содействие… — Пустая трата сил, — наконец разомкнул губы незнакомец. — Не держите меня за дурака. — Кей чувствовал внутренний подъем, и ничьи возражения уже не могли его остановить. — Меня наняли не из-за этого барахла в сейфе, пусть оно было настолько хорошо, что маршал Байонис посреди ночи отправился его защищать. Барахло лежит там долго. Вы обратились ко мне именно потому, что в особняке появилась девушка с кольцом. Мы чудесно поболтали, она рассказала, что заявилась сюда из будущего с каким-то посланием, которое вы и пытаетесь разгрызть, как скорлупу ореха. И почему-то вокруг нашего золотого ореха танцуют первые лица страны. В самом деле пустая трата сил? Незнакомец снова удостоил его лишь молчанием. — 2134 год — это много Эссентессеров и непонятно откуда взявшийся Мальс Хор. Почему-то его воспоминание такое важное, что временник из будущего надела кольцо на палец умирающей дочери и сказала, — Кей наморщил лоб, припоминая тот пафос, — что это ключ к новому времени, но не к ней самой. Ключ к 2134 году нужен не только вам. Если вы хотите, чтобы я это сделал, имейте в виду двух человек, говорю сразу. Мне нужны люминескарии и запас энергии для двоих. — Я вас услышал, — отозвался собеседник и замолчал, раздумывая. Мысли Кея опять унеслись к некогда забытому, однако обретшему краски в последние несколько лет лицу. Мягкое выражение карих глаз, закруглённые брови, аккуратная линия подбородка и волосы, убранные в простую прическу. Ничего примечательного на первый взгляд, и всё же пропитанные каким-то неземным спокойствием черты не позволяли их забыть. Они даже не были как следует знакомы. Но среди давно сошедшего с ума города, среди сотен спешащих, тревожащих, требующих и борющихся людей — если Кей и хотел кому-то помочь, то только ей. — Мы сможем найти меранское кольцо. Одно, — заговорил тем временем незнакомец. — После того, как мы увидим воспоминание, вы возьмёте кольцо леди Юнари и воспользуетесь им. — И как вы намерены убеждать Мальса Хора сказать вам, что увидит на кольце? Помощь подруге была бы хорошим аргументом. — Ему совершенно необязательно видеть, достаточно предоставить свою энергию, которая снимет блок. Я знаю, как это работает, поверьте. Находить для вас кольцо, чтобы за одно-единственное использование вы сделали его непригодным надолго? Особа, ради которой вы стараетесь, может и подождать. Кей смотрел на него, слегка улыбаясь, и думал о том, что как раз-таки Мальс Хор может подождать. — Я вас услышал. — Он прислушался ко Вселенной Смерти в нагрудном кармане, однако она не подавала знака: видимо, брезговала оценивать этого человека. — И я над этим подумаю. *** Стрелки на часах обогнули пятёрку и двигались к шести. Солнце почти нырнуло за дома на противоположной стороне улицы. В замке, запертом на три оборота, торчал маленький ключ с порыжелым пятнышком. Раль сидела за узким столом, заполненным такими несочетаемыми предметами, как письменный прибор, тарелка с горячей водой и кусок пемзы. Раль растворяла в воде размолотый кофе, размешивала кисточкой и наносила на бумагу. Правая рука промывала кисточку. Левая брала перьевую ручку и выводила на пожелтевших деформированных листах округлые буквы. Когда текст был написан и чернила просыхали, Раль несколько раз протирала письмо пемзой. Она делала это не раз, придумывая метод на ходу. То рвалась бумага, то дёргались пальцы, искажая букву, то кофе оказывалось слишком много, но в конце концов всё получилось. Раль держала в руках письмо, написанное чужим почерком и выглядевшее так, словно его десять лет всюду возили с собой. «Здравствуй, дорогая кузина! Я обращаюсь к тебе так в первый и в последний раз: когда ты окажешься в нашем скромном жилище, ты станешь нам сестрой, пусть и названой. Но, пока господин глава фамилии оформляет документы о твоём переходе в его дочки, я могу называть тебя кузиной. Мы встречались, когда я приезжал в Крылатый мир. Ты можешь и не помнить меня: мальчишку, который недостаточно рыж, чтобы считать его полноценным Мистералем, и недостаточно серьёзен, чтобы считать его наследником фамилии. Но мне кажется, что ты помнишь. Я знаю, как ты себя чувствуешь, я тоже три года назад переезжал в другой регион к другим родителям. Да, наши уважаемые маги приучают детей к мысли, что возможен переход в новую семью и перемена всей жизни. Но, как ты сейчас наверняка осознаёшь, этого чудовищно мало для того, чтобы прогулка по мосту между двумя семьями не обернулась падением в бездну. Я не хочу, чтобы ты испытывала то, что испытывал я, а потому пишу это письмо. Я знаю, что ты — до чего же редкость в наших кругах — любишь своих родителей. Успокойся, ты сможешь с ними видеться раз в месяц, а если господин глава фамилии говорит что-то другое — посылай его подальше. Например, ко мне. Каждый месяц, понятно? Все хлопоты я беру на себя. Только учти, что я — Мистераль и ничего не делаю даром. В ответ я потребую очень многого, того, на что мой нынешний и твой будущий названый отец — признаем честно — не способен. Это — дружба и тёплые отношения. Рядом со мной — две очаровательные мордашки, твои будущие сестрёнки. Одна из них старается вести себя дисциплинированно, другая хихикает и вечно пачкается углём среди своих рисунков. Они могут говорить так, что дурное настроение разом проходит, и слушать так, что я с моей кошмарной дикцией ощущаю себя великим оратором. Как ни пытается взрослый мир превратить нас в своё подобие, мы втроём живём, чудим и стараемся друг друга согреть. Мы будем рады тебе и сделаем всё, чтобы тебе стало у нас хорошо. И в ответ, мы надеемся, ты будешь улыбаться и останешься живой. Не позволяй тоске и одиночеству выстудить тебя, не грусти и не злись, чтобы каждый месяц твоя мама видела прежнюю девочку, которую она любит. Мы поможем. А если у тебя возникнет хоть одна проблема с господином главой фамилии — обращайся ко мне. Будь он тысячу раз моим наставником, он совершенно не умеет обращаться с детьми, и приходится его этому учить. Грозовой мир сильно отличается от Крылатого — порой сложно поверить, что такие разные места ютятся на одной планете и из одного в другой можно добраться по комплексному билету объединённых транспортных линий. Тут жарко, зато небо синее-синее, много солнца, а в море можно купаться до середины осени. Я покажу тебе интересные уголки, и ты полюбишь этот кучерявый край с его красотами и недостатками. Здесь вечно творится что-то невообразимое. Может, потому что жарко, а может, потому что здесь живут самые интересные люди нашей страны. Когда-то легиссинские карнавалы были известны повсюду, сейчас их звон утих, но масок у нас хватает. Похоже, быть простыми жители Грозового мира не умеют. Потому тут и царят Мистерали. Мы тебя ждём. Наши горячие головы давно пора освежить рассудительностью, привезённой с севера страны. Надеюсь, мы сможем стать друг для друга семьёй, и, надеюсь, это письмо хоть немного тебе поможет. Наследник фамилии, он же главный клоун Грозового мира, Эвальд Мистераль». Эти слова были написаны множество раз, но при перечитывании всё равно пахнуло теплом — достаточно, чтобы заглушить беззубую глухую досаду. За прошедшие две недели Раль не раз укорила себя в том, что потеряла исходник письма, но в конце концов это надоело. Копия вышла удачной, значит, Эви не будет думать, что его сестра растяпа, и говорить который раз, что памятные вещи лучше не таскать с собой. Копировать чужой почерк Адилунд Мистераль умела ещё в те годы, когда её не называли Раль и она жила в Крылатом мире, на самом тихом и холодном материке их огромной страны. Туда и пришло это письмо — поддержка для десятилетней девочки, которая обижалась на весь мир из-за предстоящего расставания с матерью. Она убегала с семейных ужинов, ссылаясь на головную боль, пряталась в дальний угол и прижимала к глазам большую мягкую салфетку, в которую быстро впитывались слезы. Нельзя было плакать при других: начнут осуждать, переживать или утешать. И юная Адилунд тосковала в одиночестве, злясь на себя: у других переход протекал легче, так что же с ней было неправильно? Мать молчала, наморщив бледный лоб, и нюхала соли, а когда в доме появлялся глава фамилии Рондер Мистераль, демонстративно удалялась к себе. Но она не плакала. Она ведь знала, что это нормальная ситуация для их страны, и была готова. А значит, и дочери не полагалось всхлипывать, вдавливая ткань салфетки в покрасневшую кожу. Всё казалось, что это должно кончиться. Что какое-то чудо сойдёт со старых витражей их особняка и в мгновение ока осветит жизнь. Каждый день Адилунд проживала с мыслью о том, что завтра проблемы решатся сами собой, потому что не может же всё оставаться таким плохим. И: «Держи спину, держи голову, настоящая леди среди жизненных штормов должна быть прямой, как стержень». Мамины слова отдавались в ушах, до хруста выгибалась тонкая шейка едва оперившегося птенца, запрокидывалась голова, умоляюще глядя в молчаливое небо и прося у него чуда. И чудо случилось. Пришло письмо, которое обнадёжило теплом, ждущим её по ту сторону океана. Уже потом Раль поняла, что дело было не только в милых словах и обещании устраивать встречи с мамой. Дело было в том, что ей пообещали дом. И она запомнила, что чудеса действительно существуют, но не выпархивают из небесных обителей, а совершаются людьми. Переехав в Грозовой мир к «главному клоуну региона» и тем самым «двум мордашкам», Адилунд Мистераль обрела настоящую семью. Она каждый месяц встречалась с матерью, улыбалась ей, обнимала за прямые плечи и прижималась к тонким шёлковым — мама едва выносила плотные материалы — платьям. Но, хотя эти встречи приносили радость, они перестали быть жизненно необходимыми. «Откуда у меня в тумбочке леденцы? Мамочки, они же липкие…» — «Не липкие, я сама выбирала!» — «Степень чувствительности к липкости обратно пропорциональна степени засахаренности организма…» — «Вы опять ударились в лженауку, господин Мистераль?» — «Не-а, я просто зацепил ключами кулёк и порвал бумагу». — «А кулёк-то красивый был — жаль, выкинуть пришлось». — «Да при чём здесь кулёк?» — «При леденцах». — «А при чём леденцы?» — «При кульке. Ой, тьфу, то есть уже при тебе». — «Ты оставила книги в прихожей и не вернулась за ними. Мы все знаем, как ты ценишь свои книги, и мы поняли, что ты сейчас очень устаёшь…» — «И решили немножко влезть. Извини». — «Но они же не липкие! Я протру полку, я её уже протирала от пыли, чтобы леденцы положить!» — «И после этого удивляешься, почему они стали липкими?» — «Ой…» — «А я говорила, надо было открытку с лентами купить». Когда Адилунд слышала это, губы сами собой растягивались в удивлённо-радостной улыбке, пальцы тянулись к горячим чужим ладошкам, и всё мешалось, сплеталось в один липкий счастливый комок с ароматом мятных леденцов. Точно так же соединялись их голоса, и она, не любившая громкие тона, порой не различала, кто что говорит, — но какая разница? Все разношерстные восклицания, разноцветные взгляды, разнообразные лица были одним целым: ею, её братом и её двумя сестрёнками. И эти леденцы, испачкавшие тумбочку, стоили больше, чем вся карьера их названого отца. Разумеется, они ссорились и расходились во взглядах. Но в одном были единодушны: в отношении к тому положению, какое занимало сословие магов. Им завидовали. А как не завидовать семьям, занявшим все важные должности в стране? Это было их право в обмен на огромное количество энергии, которая шла на нужды государства: человеческая магия, обладая необыкновенной пластичностью, могла превращаться в любой другой вид энергии и в результате обеспечивала сложную технику заводов и армии. Без неё останавливалось производство, а без созданной регентами общей картины магии неконтролируемые природные выбросы приводили к стихийным бедствиям. Пятьдесят лет назад Фэйн Эссентессер при помощи именно этого рычага опрокинул старую аристократию. «Все знакомы с великой формулой: «Маги должны стране, страна должна магам», но не все понимают, что она означает, — говорил Эвальд. — Мы отдаём государству не только энергию, но и право распоряжаться собой, а ещё мы должны своей фамилии, потому что дар делает нас ценными фигурами, которые нужно поставить в выгодное положение. Предполагается, что нас распределяют по восьми фамилиям в зависимости от талантов, но эти таланты определяются не нами, а людьми, которые редко понимают, чего мы по-настоящему хотим. И после этого нас называют счастливчиками. Загляденье». Их позицию разделяли не все. Один из гостей дома Мистераль, серьёзный мальчик с вечно наморщенным лбом, сын близкого друга Рондера, слушал их разговор минут пятнадцать. Потом бросил холодным тоном: — Замечательно. Продолжайте жаловаться на горькую участь магов, что вы себе не принадлежите и родители не пылают любовью к детям. Продолжайте. Но, знаете, если бы вы родились в бедной семье, вы бы загнивали в шахтах, задыхались в трубах или уродовали себе руки на фабриках, куда ваши родители послали бы вас в пять лет со всей горячей любовью. Вы — счастливчики, вот и цените то, что имеете. Как малые дети, честное слово… Ему было лет пятнадцать или шестнадцать, но о его высокомерии и стремлении действовать наперекор знали все. Его звали Мальс Хорана; два года назад он именовался Мальсом Ричарделем и готовился сделать великолепную карьеру в армии, но внезапно отказался продолжать обучение. Почему — так никто и не понял, но упрямство Мальса оказалось сильнее любых возражений, и вместо того, чтобы стать полководцем-Ричарделем, он вернулся к фамилии Хорана, в семью промышленников, в которой и родился. В тот день Эвальд не удержался и ответил на холодную тираду, поинтересовавшись, не из-за того ли уважения к имеющемуся его собеседник расстался с армией. Завязался спор, из которого Раль запомнила лишь последние слова. — Я сделал выбор и заставил всех принять его, — сказал наследник семьи Хорана. Наследник фамилии Мистераль грустно улыбнулся. — Вы не боитесь рисковать всем, но дело в том, что для вас «всё» — это только вы и ваша карьера. Я тоже не побоялся бы поставить это на карту, но владею гораздо большим и не имею права им разбрасываться. Увы, шли годы, и связь между ними истончалась. Обе дочери Рондера углубились в учебу, Эвальд — в дела Мистералей, ну а Адилунд… В шестнадцать у неё резко истощился дар. Она больше не относилась к магам, а потому лишилась привилегий и гордой фамилии, сохранив от неё только огрызок. Раль. Адилунд Раль. Из Грозового края она переехала в Облачный, в столицу, где находился Центр Одарённых: учебное заведение для таких же лишившихся дара. Здесь с ними работали, выясняя, какой деятельностью им лучше заняться, затем переправляли в институты и академии, но уже на тех небольших правах, какие получали безродные студенты. В первые месяцы в столице Раль не могла отделаться от чувства одиночества в толпе. Здесь она сходилась с людьми так же легко, как и дома, но слишком часто замирала, ощущая внутри сгусток страха и тошноты, и лица окружающих становились чужими далёкими картинками. «Я не могу быть здесь, я должна быть не здесь», — билось в висках, а цвета, вкусы и запахи тускнели, подтверждая нереальность нового мира. Слова и фразы звучали отдалённо, будто бы на незнакомом языке. Особенно долго она привыкала к еде. Здесь пользовались совершенно другими приправами и даже в самую простую выпечку добавляли какую-то пряную траву, оставлявшую долгое послевкусие в горле. Один раз Раль не выдержала и расплакалась, стоя в булочной посреди чужих ароматов и осознавая, что вкус хасского хлеба остался в прошлом. Вытирая слёзы и мечтая провалиться сквозь землю, она вдруг поняла, что слышит ласковые и добрые слова на грубоватом диалекте простых горожан. Хозяйка булочной усадила Раль на шатающийся стул и долго внимала сбивчивому рассказу, держа её пальцы своей морщинистой рукой с потрескавшейся кожей. Потом отходила, чтобы обслужить немногочисленных посетителей, и снова возвращалась. Спустя полчаса этого разговора непривычные запахи булочной показались вкусными и уютными. Хозяйка даже заинтересовалась рецептами Грозового края, а Раль помогла ей вытащить новую партию хлеба из пышущей жаром печи и положить на его место пироги. Довольные, с раскрасневшимися щеками, будто две девчонки, они стояли посреди духоты и смеси резких ароматов, и Раль наконец ощутила, что говорит с кем-то на одном языке. Потом она рассказала об этом Эвальду. Он притащил карту с отметками ресторанов и кофеен, где готовили по хасским рецептам, и, кажется, ничего по-настоящему не понял. Спустя полгода на одном из занятий Раль увидела знакомый холодный взгляд карих глаз из-под нависших бровей. Мальс Хорана, вернее, уже Мальс Хор, потому что и он остался без фамилии, тоже лишился магии и оказался рядом с ней. Хотя в детстве они никогда не дружили, но человек, от которого при всей его сдержанности веяло домом, привлёк внимание Раль. Безукоризненно аккуратная одежда и вечно взлохмаченные волосы цвета кленовых стволов в аллее возле дома Мистералей. Одно сплошное противоречие. Мальс держался подчёркнуто отстранённо, ни с кем не дружбы не водил, с преподавателями придерживался выработанной ещё в детстве тактики: всё наперекор, с аргументами по пунктам. Когда она на занятии заспорила с приглашённым историком, то увидела на лице Мальса одобрение, хотя сама ощущала неудобство. Они были очень разные: Мальс Хор с лёгкостью отодвигал семью ради своих принципов, а Адилунд Раль с лёгкостью отодвигала принципы ради семьи. Но это не мешало им поддерживать друг друга. И в то время как прочие ученики Центра ненавидели остатки фамилий, они двое выставляли их напоказ, называя друг друга не по именам, а именно по этим остаткам: Хор и Раль. Прошло ещё несколько месяцев, и в Грозовом мире разгорелась никем не ожидаемая война. Мятежники захватили половину региона, одновременно развернув кампанию на враждебных Объединённому миру Островах. Хор почти не появлялся в Центре, посвящая всё время изучению газетных материалов и карт. Раль неизменно находилась рядом, потому что он мог лучше других предсказать развитие событий. Войска Объединённого мира терпели поражение за поражением, а она смотрела на бледно-жёлтую точку Хаса, столицы Грозового Мира, и отчаянно надеялась, что чёрная лавина мятежников-меранов не доберётся до её прекрасного города. И чудо случилось — очередное чудо, сотворённое людскими руками. Военные маги наконец поняли, как можно справиться с врагами, а с другой стороны на меранов обрушились войска Островов. Две армии встретились в городе, в котором начался мятеж, и для Грозового края наконец-то наступили мирные времена. А значит, пришла пора вернуться на родину. Сейчас, спустя год после победы, дар Раль ещё не восстановился, но она верила, что это произойдёт — очередное рукотворное чудо. Верила с тем же упорством, с каким Хор отстаивал свою свободу, а Эвальд — права своих сестёр. И потому знала, что настанет день, когда они снова будут беззаботно болтать с Эви и Адилунд Мистераль вытащит из сумки точную копию письма, которое он написал десять лет назад. Письма, бережно хранимого ею, выученного наизусть, но потерянного две недели назад вместе с сумкой. Подделав почерк и искусственно состарив бумагу, Раль могла быть уверена, что Эвальд не заметит подмены. Она поднялась из-за стола и распахнула небольшой висячий шкафчик, где нижнюю полку занимало несколько коробок печенья из лавки мадам Гризаут. Вытащила одну штучку, поднесла к лицу, втянув ставший привычным и приятным за два года запах, и отправила печенье в рот. Вдруг подумалось, что и это закончится. Раль замерла в недоумении. Она ведь мечтала о воссоединении с семьёй, но почему-то ей делалось на удивление тускло при мысли о том, что эти вручную раскрашенные милые коробочки и печенье, посыпанное кусочками раскрошенных леденцов, уйдут в прошлое. А вместе с ними — прогулки по улицам Квемеры на рассвете и бесконечные разговоры новых друзей, набившихся в маленькую комнату общежития. Внезапный стук в дверь вспугнул спутанные мысли. Минутная растерянность — и почти сразу же Раль подхватила со стола пемзу и исписанные листы, убирая их подальше, чтобы не выглядело подозрительно. И только затем сделала несколько шагов к двери. Замерла. Нерешительно повернула ключ на один оборот. — Кто там? Ответом было молчание. Ещё два раза повернуть ключ, с осторожностью надавить на ручку. За дверью оказалось пусто, лишь на полу лежала её пропавшая сумка, а рядом белел тонкий сложенный лист бумаги. Будто сцена из старой сказки, той, где волшебные палочки и маленькие человечки, будто невидимая сила решила, пролетая мимо, стукнуть в дверь и вернуть утерянное сокровище. Раль развернула бумагу.

«Здравствуй! Ты оставила её на скамейке в парке, задумавшись. Я даже смотрел за ней полчаса, но ты так и не вернулась. Хорошо, что я знаю, кто ты и где живёшь, так что могу вернуть твою пропажу, но это не единственное, что нас связывает. Мы во многом похожи, и от этого уже никуда не деться. Надо поговорить. Да, я наблюдал за тобой, но, думаю, ты не испугаешься из-за этого письма и не сочтёшь меня сумасшедшим, поэтому вот ключик к тому, где и когда меня искать. Если шестеро человек купят рыжего коня и почти долетят на нём до луны, будет ли им весело? Ответивший «да» рискует порезаться. Ответ «нет» меньше в два раза и больше на семь. До встречи. Кей».

*** На перекрёстке он остановился в задумчивости. Можно было пойти Багряной улицей — на каждом углу по полицейскому, — либо Сенным переулком — на десять минут быстрее. Хор очень не любил после своих вылазок ходить по Багряной и именно поэтому — вопреки, как всегда, почему для своих чувств надо делать исключение — сворачивал на неё раз за разом. Было… неуютно. Перед хмурыми полицейскими, перед разливами толпы. При всей своей дерзости он до конца не привык к роли нарушителя закона, что не могло не раздражать. Контактировать с преступными сетями города, переспорить любого, доказав необходимость некоторой незаконности, — всё без особых усилий, однако стоило оказаться посреди широкой многолюдной улицы с маленькой коробочкой — поводом сесть на пять-десять лет — в кармане, и рассудок уступал место чувству. Тогда внутри просыпался, глухо ворча, зверь упрямства, который был сильнее рассудка и всех чувств. И Хор раз за разом сворачивал на Багряную. Сегодня он опаздывал, а потому позволил себе пройти через Сенный к небольшой Прудовой улице. Зверь упрямства шевельнулся и заворчал. В ответ ему неподалёку зазвонила часовая башня: половина шестого. Замечательно. Опоздал. Здесь находились дома для рабочих с завода дирижаблей. Люди трудились в позднюю ночную смену и приходили домой за час до того момента, когда Мальс Хор двигался между безнадёжно серыми зданиями с небольшими окнами — просто большие коробки, чтобы все поместились. Их уставшие обитатели спали, не думая о том, что происходит за окнами, какие молодые люди бродят по улице, тихонько нарушая закон. В одной из «коробок» располагалась снятая им квартира, где Хор и оставил в тайнике небольшую шкатулку с контрабандным товаром. Это заняло минут десять, и он покинул квартиру, чтобы двинуться дальше по давно знакомому маршруту. В шкатулке лежало несколько эмалевых колец, выглядевших простенькими украшениями, но хороший маг увидел бы в них нечто большее. Технологии Серебряного мира: кольца, способные записывать человеческие воспоминания. В столице они могли появиться только по лицензии, но благодаря Хору и ему подобным это правило можно было обойти. Похожее кольцо висело у него на шее на тонкой цепочке: знак связи с прошлым и одновременно формообразующий элемент будущего. «Спасти человека, о котором известно только то, что он не должен умереть». Именно ради этой цели Хор занимался контрабандой и был в курсе сделок по кольцам памяти. Когда он, предъявив швейцару на входе пропуск, прошёл в двери общежития Центра Одарённых, часовая башня в отдалении уже пробила шесть. Лестница на второй этаж, двенадцать и десять ступенек, затем пятнадцать шагов по коридору — этот путь Хор мог проделать с закрытыми глазами. На миг остановившись перед знакомой дверью, он вошёл без стука. — Здравствуй. Я опоздал, прости. Адилунд Раль, стоявшая возле окна, порывисто развернулась, и на её губах появилась улыбка. Механическая кисть правой руки сжимала ремень сумки, которую, кажется, она потеряла неделю назад, а левая держала квадратик письма. Хор отметил уличную одежду: длинную кофту и берет на голове, — однако знал, что Раль может просто не снимать эти вещи, когда возвращается в комнату, и носить до вечера. Тёмная коса отброшена за спину, в зелёных глазах чуть больше задумчивости, чем обычно. — А я и забыла, во сколько мы договорились, извини. Она вытянула из-под свитера часовой кулон и щёлкнула замочком. Башенного звона, как и прочего мира за пределами комнатки общежития, для Раль не существовало, и она вспоминала об о нём, лишь переступая порог. Её умению погружаться в себя Хор как человек раздражительный завидовал. — Что так тебя увлекло, что ты забыла? — поинтересовался он, пододвигая второй стул и садясь. — Кое-что увлекло, — ответила Раль с загадочной улыбкой. Несколько шагов к столу и обратно — и в руки Хора лёг исписанный лист бумаги. — Интересный почерк, — пробормотал он. Нижние «хвостики» букв заканчивались изящными завитушками, но верхние были ровны, строги и скучны, как юрист со стажем. Хор нахмурился. Перечитал и снова нахмурился, хотя внутри загорались искорки: это была головоломка, и он должен был её решить.

«Здравствуй! Ты оставила её на скамейке в парке, задумавшись. Я даже смотрел за ней полчаса, но ты так и не вернулась. Хорошо, что я знаю, кто ты и где живёшь, так что могу вернуть твою пропажу, но это не единственное, что нас связывает. Мы во многом похожи, и от этого уже никуда не деться. Надо поговорить. Думаю, ты не испугаешься из-за этого письма и не сочтёшь меня сумасшедшим, поэтому вот ключик к тому, где и когда меня искать. Если шестеро человек купят рыжего коня и почти долетят на нём до луны, будет ли им весело? Ответивший «да» рискует порезаться. Ответ «нет» меньше в два раза и больше на семь. До встречи. Кей».

— Я бы после таких писем по десять раз оглядывался на улице, чтобы вычислить этого поклонника. — Хор издал лёгкий смешок. — Но если серьёзно, то он самоуверен. Не сомневается, что ты захочешь встретиться. — Одно это стало бы для тебя поводом не встречаться. — На губах Раль появилась прежняя аккуратная улыбка. — Но речь идёт не обо мне, а о тебе. — Хор замолчал, выжидающе глядя на неё. — Интересный почерк, — повторила Раль его слова. — Сначала он писал буквы, а потом пририсовал к ним завитушки, чтобы больше запутать. Возможно, работал левой рукой. — В этом ты больший специалист, чем я, — хмыкнул Хор. В отличие от него, Раль владела обеими руками, потому что на месте ее правой кисти красовались изящные механические пальцы, не приспособленные долго держать ручку. — У тебя есть предположения, кто бы мог это написать? Она покачала головой. — Намерена встретиться? — Да. Что думаешь о загадке? — быстро спросила Раль. Хор замолчал, перечитывая восхитительную нелепицу про коня и луну. — Первую часть не могу расшифровать, — признался он. — Но, раз речь идёт о встрече, то во второй части наверняка указывается время, тем более что «меньше в два раза и больше на семь» — отлично подходит для часов. — Хор прикрыл глаза, представил себе циферблат и неторопливо подсчитал возможные варианты. — Ответу «да» соответствует десять часов утра: стрелка образует острый угол, так что можно порезаться. А ответ «нет» — это пять часов вечера: с одной стороны, пять в два раза меньше десяти, с другой, семнадцать на семь больше. — У меня те же выводы, — кивнула Раль. — Но что с первой частью? — Выглядит как полная ерунда. Подозреваю, всё решается проще, чем с часами, но нужно угадать ключ. Она снова кивнула. — Ты ведь хорошо играешь на рояле — помнишь музыкальную теорию? — Тот редкий случай, когда я предпочёл теории практику. Основные какие-то вещи, — он порылся в памяти, извлекая старые обрывки строк, — сформулировать могу, но с частностями — увольте. — В Грозовом я ходила заниматься музыкой к очень интересной женщине, — заговорила Раль. — Она мне рассказывала, что у каждой ноты, помимо названия и номера в октаве, есть свой цвет и символ. Если шестеро человек купят рыжего коня и почти долетят на нём до луны, то, вычленив шестёрку как номер ноты ля, рыжий как цвет ноты до и луну как символ ноты ми, мы получаем последовательность нот, задающих тональность ля минор. Так что «будет весело» — ответ «нет»: пять вечера. — Ты до сих пор помнишь тональности? Удивительно. А место? — В ля минор нет диезов и бемолей, мне нравилось играть белыми клавишами. Что же касается места — та женщина, о которой я тебе говорила, переехала в Квемеру и по-прежнему даёт уроки музыки. К слову, раньше мы с ней занимались либо в пять вечера, либо в десять утра, так что мне было угадать проще, чем тебе. — То есть ты думаешь, что встреча должна произойти у неё? Раль кивнула. — Мудрёно, — пробормотал Хор. — Можно было бы сделать загадку поизящнее, хотя так он даёт понять, что действительно посещал одни занятия с тобой. Вы там познакомились? — Я занималась одна. — А кого-нибудь из учеников той женщины знаешь? — Нет. — Раль отвечала спокойно, но ему показалось, что она недоговаривает. Хор вздохнул. — Моё присутствие нужно? — Нет. — Уверена? — Уверена. Отпускать её на столь странное свидание не хотелось, однако Адилунд Раль была взрослым человеком и сама делала свой выбор, а Хор не имел права ей препятствовать. — Ты пойдёшь сегодня? — Сегодня выходной, а мы не занимались по выходным. Я отправлюсь завтра после занятий — посмотрим, насколько верны мои выводы. — Если он скажет, что ты — любовь всей его жизни, — шли его подальше, — с усмешкой произнёс Хор. — Если он прав и мы действительно похожи, — Раль усмехнулась в ответ, но как-то грустно, — то в чувствах он не признается.