Запутались нити Тьеррхельма

…Нельзя отдавать себя во власть кого бы то ни было — ни Бога, ни дьявола, ни человека. Энн Райс. Вампир Лестат       Дождь лил без устали шестой день, а на горизонте клубился туман, такой же серый и холодный, как и все эти земли. Из-за дождя приходилось сидеть на ветке, нахохлившись и про себя ворча — крона деревьев едва ли защищала от непогоды, тем более, что листья стремительно опадали. Неподалеку послышалось карканье — обычные вороны мало чем привлекали его внимание, да и он был им не по нраву, потому что не понимал этих птичьих разговоров. А открыть клюв перед человеком — это все равно что напроситься самому, чтобы закрыли в клетку и показывали на ярмарках. Этакая диковинка — говорящий ворон.       Дорогу внизу уже размыло, и проезжавшая крытая телега постоянно застревала. Колеса протяжно скрипели, все больше увязая в грязи. Сидевший впереди мужчина что-то крикнул, и с телеги соскочила пара детей. Ворон таких видел часто в деревне — босые и худые, едва переживающие сезон болезней. Дети завозились в грязи, мужчина снова рявкнул. Слабая и тоже худющая лошадь, тянувшая телегу, протестующе заржала, когда щелкнул кнут. Телега дернулась вперед, один ребенок упал. Ворон только сейчас заметил, что это две девочки — наверное, обеим было около семи лет. Та, что упала, заплакала, и мужчина снова щелкнул кнутом — теперь удар пришелся по детскому тельцу, и ворон громко каркнул, не сдержав возмущения. Дети зарыдали в голос, скорчившись в грязи, а извозчик слез на землю и снова поднял кнут. На одежде, хоть и совсем изношенной, еще можно было разглядеть герб ближайшего лорда. Как-то бишь его… Ворон повертел головой, напрягая память. Лорды-лорды… всякий горазд назваться лордом, и в старой доброй Англии нет исключений.       Совсем рядом мяукнула кошка, и ворон не без труда вспорхнул на ветку повыше. Промокшие перья так и тянули к земле.       Мужчина внизу не останавливался, в ярости продолжая стегать детей. Ворон сорвался вниз и, спикировав, нацелился когтями в лицо человеку. Тот взвыл и уронил кнут, серое болезненное лицо окрасилось кровью, он завыл что-то про ведьм и треклятые проклятья и побежал к лошади. Ворон полетел следом, не собираясь останавливаться на достигнутом.       — Ну и беги! — не удержался крылатый, когда мужчина вскарабкался на лошадь, освобожденную от участи тянуть телегу. В ответ на слова, вылетевшие из клюва, человек забормотал молитву. Хороши такие люди — трусы, которым смелости хватает лишь на издевательства над беззащитными и слабыми.       Ворон подлетел ближе к избитым детям. Две девочки, бледные и замученные, длинные волосы у обеих спутались, упали на лицо, пряча глаза. Одежда старая, вконец истрепавшаяся, на тощих шеях болтаются посеревшие от времени амулеты — ворон такие видел прежде, в поселении в лесу, где жили одни женщины. Ведьмами их звали не то чтобы зря, но дурного они вроде бы не творили, просто жили себе и жили, пока местный лорд не натравил толпу.       Одна девочка уже не дышала, тельце заливала кровь, и ворон укорил себя за медлительность: надо было сразу сорваться вниз и обрушиться на голову негодяю, словно божья кара. Вторая дышала с хрипами, грудь ее неровно вздымалась при дыхании, и ворон лихорадочно соображал, что делать. Помнится, жила в чаще не так далеко отсюда знахарка… тоже ведьма, конечно, но отшельница. Может, и вправду дриада, как она сама утверждала, хотя ворон отчего-то был уверен, что это не так.       — Я приведу помощь, — пообещал пернатый, надеясь, что ребенок услышит, — ты только не умирай, — и тут же внутренне поежился, ну разве не глупость ляпнул: как будто это так просто — не умирать. Девочка от звуков чужого голоса вздрогнула, дернула головой, и крылатый взлетел немного, с трудом преодолевая сопротивление дождя на крыльях, чтобы ребенок мог его рассмотреть. Но когда пряди волос сдвинулись, не скрывая лица девочки, ворон отпрянул в ужасе. Глаз не было — только два блестящих черных камня в опустевших глазницах, которыми его точно нельзя было увидеть.

***

3 ноября 2014 года Колдбридж-сити

      »…Рыцарь тяжело дышал после боя, под тяжелыми доспехами тело его изнывало от жары и затраченных сил, на снятом и зажатом под рукой шлеме смялся плюмаж. Все голоса тонули вокруг, обращаясь в неразборчивый шум, не имеющий более значения. Олейна смотрела с балкона, и ее руки подрагивали от пережитого волнения, выбившаяся из прически каштановая прядь липла ко лбу, но глаза смеялись. Она еще не решалась улыбаться, но Родрик видел, что девушка рада, что счастье вырывается из ее груди прерывистыми вздохами, что губы вот-вот изогнутся в нежной и сулящей наслаждение улыбке. К груди она прижимала его розу — знак королевы турнира, его дар победителя своей избраннице.»       Ричарду нравилось ощущение плотной дорогой бумаги под пальцами. Чернильный след на ней сперва казался влажным, медленно высыхал и впитывался, из черного становясь темно-серым, как металлическое перо ручки.       Небольшой стерильно белый офис пропах кофе и чернилами, солнечный свет отражался от стекол высотных зданий, проникал в окно и бликами рассыпался по столу, сваленным бумагам, по стенам, занятым в равной мере статистическими таблицами, вырезками из газет об издательстве и заметками по истории.       Ричард обычно приходил пораньше, когда сам офис еще спал, компьютеры еще не гудели, не стоял равномерный тихий гул людских голосов. Тишину сейчас нарушал лишь очень тихий шорох пера над бумагой. Это была дорогая перьевая ручка — из тех, что хранишь в изысканном футляре, увитом серебряными узорами, а в случае поломки всегда отправишь на починку, а не с грустью и раздражением отставишь в шкаф или — вот кощунство, — даже выбросишь.       Склоняясь над работой, мистер Блэквинг всегда делался отрешенным, погружаясь в придуманный мир. Вдохновение стирало напряжение и усталость с его лица, разглаживало жестокие складки у губ и рта, растапливало лед в глазах. В такие минуты он не замечал, что происходило вокруг, будущее и прошлое переставало существовать — и, закономерно, тогда он становился несколько растерян.       Даже громкий цокот каблуков, все приближающийся, не вернул мужчину к действительности. Но вот дверь шумно распахнулась, и Кассия с размаху опустила на стол кипу свежих газет.       — Ты это видел?! — она немного задыхалась то ли от быстрого шага, то ли от волнения.       У него дрогнула рука: на бумаге остался длинный нервный росчерк, хвостик от буквы «а». Мужчина поднял глаза медленно, словно просыпаясь после глубокого сна. Он и выглядел сонным: растрепанные иссиня черные волосы, короткая щетина на подбородке, в голубых глазах — непонимание, сонное неверие происходящему. Воротник рубашки расстегнут, рукава закатаны. Ослабленный достаточно, чтобы снять через голову, галстук сиротливо свисал с края стола, придавленный черной кружкой с надписью «The best boss ever» — подарок кого-то из иллюстраторов.       — Что я должен был видеть? — ошеломленно спросил Ричард. Кэт, похоже, успела догадаться, что он провел в офисе всю ночь, потому что немного смягчилась. Она выудила из кипы газет одну и положила перед ним — прямо на исписанный лист.       На первой полосе было его фото, к счастью, не очень четкое, так что лица разглядеть было невозможно, но на фоне темного неба достаточно хорошо рисовался мужской силуэт с распростертыми крыльями за спиной. Ричард растерянно провел пальцами по заголовку.       «Ангел над Колдбриджем.»       Ну они ведь это несерьезно? Газета была из тех, которым нет доверия, но все равно неприятно. И сейчас отводящий амулет еще холодил запястье — металлический пентакль на кожаном ремешке, он был зачарован скрывать владельца от глаз простых смертных: то есть люди могли заметить, но быстро забывали об увиденном. Должно быть, чары в этот раз накладывали небрежно, если амулет так быстро выдохся.       — Давай сюда, — Кэт вытянула руку, и мужчина послушно снял вещицу и передал ей, — я сама схожу.       Ричард запоздало отметил, что девушка выглядит уставшей — не только он не спал всю ночь, но по счастью Кэтрин не нуждалась в том, чтобы бежать от дурных снов, вливая в себя кофе. Об усталости говорили только глаза, а о ночи, проведенной вне дома, вчерашняя же одежда: черная классическая юбка, кружевная блузка цвета красного вина, чуть смявшаяся под пальто. Бледная, почти белая, кожа не раскраснелась даже от волнения, макияж оставался безупречным — Ричард иногда смотрел, как подруга становится у зеркала, как почти небрежно обводит глаза черным, быстро и точно красит ресницы, а потом осторожно и медленно наносит помаду, пока губы не становятся карминово-алыми, тогда она улыбается, широко и довольно, ловит в зеркале его взгляд и посылает шутливый воздушный поцелуй.       — Тебе принести кофе? — спросила Кэт, похоже, приняв его задумчивость за сонливость. Он улыбнулся и покачал головой. Лучше уж в обеденный перерыв пойти вместе в ближайшую кофейню, и там посидеть немного, вдыхая ароматы горячих напитков и свежей выпечки. Это тоже был один из их ритуалов.       — Ладно, — девушка отвернулась и, сбросив туфли, босиком прошла к окну. Ричард, повернувшись вполоборота, смотрел на нее: как она потягивается, привстав на цыпочки, проводит по волосам — черное аккуратное каре с челкой, как открывает окно, впуская в кабинет запахи осени и улицы, смесь свежести и городского смога. Солнце, отражаясь в окнах высотки почти напротив, даже не кажется всего лишь отраженным — словно светит прямо в окно. На миг эта картина кажется Ричарду очень знакомой, появляется такое тянущее ощущение, словно нечто подобное ему снилось: Кэтрин на фоне солнца, вот она оборачивается к нему и улыбается. И ему кажется, что не хватает каких-то деталей, чтобы вспомнить: не хватает чего-то красного и белого. Бархатного.       Ощущение рассыпается — словно коричная пыль на молочной пенке, и мир снова цельный, наполненный шумом машин, доносящимся через окно. Где-то хлопают двери, слышатся первые смешки и разговоры: издательство начинает оживать.       «Блэквинг-букс» уже седьмой год оставалось самым молодым издательством Колдбриджа, оно же быстро стало самым известным — в немалой степени из-за своего владельца. О Ричарде Блэквинге никто ничего не знал, его происхождение оставалось загадкой, но по акценту судили, что он родом из Британии. Одинаково популярными были версии о Ричарде как о богатом наследнике, оставшемся без семьи и пустившемся во все тяжкие, и как о нищем англичанине, внезапно сорвавшем куш в казино. Ни одну из версий сам Блэквинг не опровергал.       Надо сказать, по большему счету ему было все равно, какие ходят слухи, если ходят достаточно далеко от истины, а к последней никто до сих пор не подобрался. По документам Ричарду Блэквингу было около тридцати четырех лет, местом рождения значился Лондон. На самом деле даже сам Блэквинг не мог припомнить, когда появился на свет, самые старые его воспоминания не относились к числу приятных, наоборот — именно они, трансформируясь, обрастая злобой и ужасом, превращались в ночные кошмары. Ребенком он себя не помнил.       В Колдбридже его знали как достаточно жесткого и холодного человека, расчетливого и безжалостного, когда речь заходила о деньгах, злого и несдержанного — если дело касалось девиц в лобби. Он был частым гостем на первых полосах «Колдбридж-ньюс» и «Вестника Стылых Мостов» — двух основных печатных изданий города, неисправимый холостяк, при этом он не чурался общества женщин, любил приложиться к бутылке и не раз затевал драку из-за первого или второго. Газетчики с любовью обзывали его местным доктором Джекиллом.       Вопреки ходившим слухам, Кэтрин Эльен не была его терпеливой девушкой, ожидавшей, когда жених перебесится. Они жили вместе в роскошном кондоминиуме Редфернлайф-билдинг, занимая пентхаус на верхнем этаже, а со стороны их было достаточно легко принять за брата с сестрой, как только проходило первое впечатление. Правда была в том, что на протяжении последнего столетия Кэт оставалась единственной, чье присутствие не претило Ричарду, наоборот в ее обществе было достаточно легко и свободно.       Она никогда не стремилась залезть к нему в голову, а также никогда не спрашивала, что заставляет с криками просыпаться по ночам, даже когда эти крики будили ее саму. В такие ночи она терпеливо улыбалась и варила кофе на кухне, а потом предлагала посмотреть какой-нибудь фильм. Она не выпытывала, где он проводил ночи вне дома, но всегда приезжала забрать его из лобби, и ее контакты всегда имелись у администрации. Ричард так же никогда не спрашивал, где она проводит время, но неизменно порывался разобраться с любым ставшим чересчур навязчивым бойфрендом.       Мало кто хотя бы догадывался, что вместе их держало нечто покрепче любых романтических или родственных уз — то была забота друг о друге, искреннее понимание и доверие.

***

      И никакая это была не дриада. Старая и сморщенная, словно залежавшаяся тыква, сколько же лет ей уже минуло? Знахарка остановила кровь заговором, а потом легко подняла девочку на руки, ворча про себя, что вся испачкалась в грязи. Ворон, не дождавшись приглашения, уселся на плечо старухи, и та его не прогнала — знала, что в такую погоду крыльями тяжело взмахнуть.       — Ты же ей поможешь? — не унимался пернатый.       — Молчи, дурная птица! — проворчала старая женщина, — прилетаешь, вопишь на всю чащу, заставляешь тащиться через овраг в такую погоду… чтоб тебя мор поел, дурная птица, дурная.       — Ну поможешь ведь?       — Ущербная она, девочка-то. Глянь.       — У нее глаз нет.       Старуха хрипло рассмеялась, поудобнее перехватывая ребенка и прижимая к себе. Громыхнул очередной раскат грома, дождь пошел еще сильнее, словно кто-то на небе опрокинул гигантский ушат воды. На каждом шаге знахарка утопала в грязи — и сама невысокая, маленькая, едва повыше ребенка. Бурые тряпки ее от воды посерели, дождь заливал глаза, едва давая рассмотреть дорогу.       — Чего сидишь? — не выдержала старуха, — лезь за пазуху, авось так не утопнешь.       Просить дважды не пришлось — ворон закопался в тряпки, прячась от дождя, а знахарка продолжила путь. Многие деревья уже скинули листву — голые темные ветви напоминали вытянутые руки с растопыренными пальцами, неподалеку жалобно и во всю глотку вопила кошка. Знахарка даже остановилась на миг, чтобы оглянуться. Дурное зверье, — подумала она, — нет бы найти себе сухую нору и пересидеть там. Забиться в деревне по сараям да чердакам — и молиться, чтоб дождь наконец закончился. Нельзя ведьм обижать — теперь непогода не пройдет, пока не изведет всю округу, дождь размоет и поля, ничего с осеннего посева не выдержит.       Добравшись наконец до дому, знахарка облегченно выдохнула — наконец-то обсохнет и отогреется у огня, в тепле-то полегче станет старым косточкам. Избушка у нее была, как и сама старуха, — маленькая, да крепкая. За скрипучей дверью сразу становилось спокойно и хорошо. Ворон с трудом вспорхнул на балку под крышей, а старуха уложила ребенка на низкую деревянную кровать, на соломенный матрас, продолжая тихо ворчать. Вот теперь солома промокнет, плесень пойдет. А где новую взять? Так и придется на голых дощечках спать. И все доброта ее, все доброта…       Знахарка разожгла огонь в очаге и потянулась за тряпкой, чтобы лицо вытереть.       — Девочке, девочке помоги! — напомнил ворон, и старуха поморщилась, задрав голову.       — Тсс, на похлебку пущу.       — Помоги!       — Да иду я, иду, — проворчала старуха, возвращаясь к ребенку. Девочка мелко дрожала и едва дышала. Мало того, что избитая до полусмерти, так еще в грязи сколько валялась. А амулеты-то, амулеты! Все из того поселения. Глядишь, тоже ведьма растет — если выживет. А ведь вроде бы всех детей там повырезали, там и были-то лишь женщины да дети, а эта откуда взялась живая? Уж неделю как…       Старуха подняла руки, растопырила пальцы и забормотала заговор.

***

      В кофейне было тепло, Ричард с подругой заняли места у барной стойки перед окном, в таком случае они могли не видеть сам зал, словно отгораживаясь от любых доносившихся разговоров. Кэт грела подмерзшие пальцы, вцепившись в чашку капучино, то и дело встряхивая головой, от дождя волосы у нее немного завивались, а по коже непроизвольно шли мурашки. Мокрое пальто висело на крючке рядом.       Блэквинг тоже не питал приязни к дождю — от воды крылья сильно тяжелели, так что полет становился невозможным. Он тоже повесил пальто подсохнуть, но дождь успел залиться за шиворот, и теперь рубашка неприятно липла к телу. С волос капала вода.       Дождь за окном почти закончился, оставив после себя редкие лужицы, солнце снова выглядывало из-за туч. В Колдбридже ясные деньки были достаточной редкостью, но короткий ливень все равно застал врасплох. Уже пахло холодом, чувствовалось приближение зимы, по утрам дорожки подмерзали.       — У тебя все нормально? С Адрианом? — спросил Ричард, не отводя глаз от торопливых прохожих за стеклом. Любое движение Кэт он все равно как будто чувствовал всем телом. Сейчас она чуть встрепенулась, но тут же хмыкнула.       — Он хочет познакомить меня с родителями.       — Впечатляет, — похвалил Ричард. Насколько он знал, эти отношения у Кэтрин оказались самыми долгосрочными, хотя он ни разу не видел Адриана. Девушка тихо рассмеялась, но больше ничего не сказала.       Мир за окном казался шумным, но сюда шум не долетал. Лишь изредка открывалась дверь, впуская запах улицы, короткий звук автомобиля, звякал колокольчик над дверью. Ричарду нравилось наблюдать за людьми, спешащими по делам. Нравилось даже само ощущение спешки, обходящей его стороной. Фокусируясь на людях за окном, он на миг забывал о зданиях вокруг — о высотках, вырастающих к небу, о металле и бетоне, сделавших современные города похожими на клетки.       Он всегда был внимательным и теперь легко замечал детали — тех прохожих, в которых не было человеческого. Они легко могли смешаться с толпой, но мелочи их выдавали. Бледнокожая девушка ускорила шаг, прикрыв лицо рукой в перчатке от солнца. Мужчина слишком быстро отпрянул от проехавшего велосипеда, глаза его на долю секунды сверкнули желтым. Фокусник на углу развлекал детишек, и никто не догадывался, что взлетающие в его пальцах карты не были обычным трюком.       В этот час многие сверхъестественные существа уже убирались с улиц — уже не столько вынужденно, но по старой привычке. Оставшихся же можно было узнать, угадать по таким вот деталям, как свечение глаз. Насколько знал Ричард, города вроде Колдбриджа были особенно любимы среди подобных ему: кому-то по душе был сумрак, кому-то — постоянная занятость окружающих. В таких местах легко было затеряться, не всегда требовались даже дорогостоящие отводящие чары. Как ему было известно, сейчас в Колдбридже функционировал даже ночной базар — так называемое свернутое пространство, полностью закрытое от смертных, где можно было как отыскать необходимые амулеты, так и удовлетворить любые свои нужды. Сам он питал стойкую неприязнь к местам подобного рода, но Кэт свободно посещала их, она и купила ему отводящий амулет.       Девушка допила кофе, Ричард тоже быстро выпил свой напиток — ему нравился ристретто, а Кэтрин посмеивалась, что его просто так и тянет на разные гадости. Ей горький кофе был не по вкусу.       Когда они вышли на улицу, показалось, что за какой-то час стало еще холоднее. Толпа стала плотнее, люди торопились кто куда, и на миг мысль о том, чтобы шагнуть туда, смешаться с этим потоком тел, заставила Ричарда вздрогнуть. Но Кэт привычно потянула его вперед, ухватив за руку. Он задохнулся, окруженный со всех сторон, сознание на миг затопила паника. Но подруга что-то взбудораженно объясняла, и он сосредоточился на голосе, несмотря на то что не улавливал смысла слов.       — Вот черт! — в какой-то момент выпалила девушка, разворачиваясь на ходу. Они как раз подошли к пешеходному переходу, — забыла сумочку в кафе. Подожди.       Она ловко высвободила ладонь из его пальцев и растворилась в толпе. Блэквинг автоматически шагнул за ней, будто желая поймать и остановить, но вовремя одернул себя. Даже Кэт не знала, что иногда в толпе его накрывает ужас — слепая и бессмысленная паника, будто сжимает со всех сторон. Небо словно поднимается выше, становится недостижимым, а здания в его воображении обступают еще теснее. Странные люди, думал он, построили себе клетку из проводов и высоток и живут в ней с удовольствием, полируя прутья, заковываясь еще сильнее.       Он вынырнул из толпы, вырвавшись едва ли не на дорогу. Кто-то взглянул с упреком или отрешенным удивлением. Ричард зажмурился, восстанавливая дыхание. Кольнуло странное предчувствие: он ощупал карман и обнаружил, что бумажника нет на месте.       — Эй! — взгляд его выловил быстро удалявшуюся фигуру. Похоже, какой-то подросток, он только немного повернул голову и, поняв, что заметили, тут же побежал. Блэквинг понял, что не ошибся.       — Стой! — закричал он и побежал следом, расталкивая прохожих. Кто-то выругался вслед, кто-то болезненно охал. Ричард только помнил, что этот бумажник ему подарила Кэт больше полувека назад. Дорогая черная кожа с тиснением в виде ворона в полете — ему очень нравилось пальцами проводить по этому рисунку.       На воришке были серые джинсы и влажная после дождя толстовка с капюшоном. Наверняка, беспризорный мальчишка, думал Ричард, не теряя цель из виду. Подросток легко лавировал в потоке прохожих, по-детски тонкий и ловкий. Блэквинг то и дело врезался в людей, пальто казалось тяжелым.       Он все же догонял мальчишку — медленно, но неотвратимо. Подросток метнулся в переулок, когда Ричард уже протянул руку, чтобы схватить того за локоть. Это мало что изменило — мужчина догнал его на минуту позже, потому что переулок пополам пересекала высокая кирпичная стена. Подросток ощупывал преграду, будто не веря в неудачу.       — Верни мне… — начал было Ричард, остановившись. Теперь можно было перевести дыхание, мальчишке никуда не деться.       — Не подходи! — резко обернувшись, выпалил вор, выставив перед собой руку с ножиком.       Ричард и в самом деле замер. Перед ним, прижавшись к стене и свободной рукой все еще ощупывая кирпичи, стояла девчонка. На вид не больше шестнадцати, совсем ребенок и бледная, как смерть, очень худая. Лицо с бесцветными бровями и большими серыми глазами, почти неправдоподобно светлыми, словно кто-то выкачал из них весь пигмент.       — Все хорошо, — Ричард поднял руки, показывая, что не собирается навредить, — не бойся…       — Не подходи, сказала! — снова закричала девчонка, рука с ножом дрогнула, и Блэквинг тут же шагнул вперед, намереваясь поймать за запястье и обезоружить. Казалось, девочка скорее сможет поранить себя, чем его. Но она словно и ожидала его поспешности, потому что тут же мазнула рукой не глядя.       Ричард зашипел от боли — скорее неожиданной, чем нетерпимой. Взглянув на руку, он с удивлением увидел длинный тонкий порез, быстро набухающий кровью, — на всю ладонь.       Девчонка тоже словно бы удивилась, но в следующий миг тихо выдохнула, словно от облегчения, — и провалилась сквозь стену. Ричард тихо выругался и, наклонившись, увидел на кирпиче знак — словно бы неуклюжий мазок краски, но присмотревшись, мужчина узнал один из тех символов, которыми маги отмечали проход в пространство своего сообщества.       Нужно было лишь прикоснуться к символу, позволить магии взять каплю крови, — и тоже шагнуть на улицы ночного базара, всегда шумные и тесные. Но Ричард не захотел преследовать девчонку дальше. Почему-то сейчас ему стало совестно, словно это не его обокрали, а он сам пытался взять чужое.       Привалившись к стене, он запустил руку в волосы, зажмурился и тихо сдавленно рассмеялся. На грязном асфальте прямо у носка его ботинка белела какая-то карточка. Мужчина наклонился и прищурился.       «Мр. Ричарду Блэквингу» — серебрились чернила на белом. Это еще откуда, подумал Ричард и, заинтересованный, поднял карточку. Написанное на обратной стороне ничего не объясняло: «4 ноября, 17-00, Трилл-роуд-14, приходите, с уважением, мр. А. Кипер».

***

      Дождь не прекращал лить, лил всю ночь и следующий день, так что через маленькое окошко невозможно было разглядеть ничего за плотной стеной воды. Уж не зальет ли эту избушку? Казалось бы, давно должно… ан нет — не иначе как все дело в магии старой знахарки. Женщина суетилась у очага, в котле булькал суп, пахло грибами и еще какой-то зеленью. Интересно, а маленький огородик позади избушки тоже не затопит?       — Куда лезешь в котел?! — возмутилась знахарка, отгоняя ворона подальше. — И в окно не лезь, утопнешь. Дурная птица, ой, дурная…       Зато у старухи еще было несколько книжек — какие-то колдовские фолианты c поеденными червями корешками, да еще на застежках — наверное, когда-то они немало стоили и достались ведьме от… от кого? От учителя, наверное? Или от родственника, ведь магия должна передаваться по роду? Так ведь говорят?       Девочка на кровати спала — об этом говорило ее мерное дыхание и то, что выглядела она куда лучше. Дождь смыл с нее грязь, а старуха переодела в наскоро пошитое платьице, но все амулеты оставила. С ней сила предков, — сказала старуха, — пусть защищают, пусть берегут. То ли заговоры помогли, то ли и амулеты — а ребенок уже не умирал, даже щечки порозовели.       Она очнулась под вечер — вдруг села на кровати и слепо повертела головой, будто до сих пор не привыкшая к слепоте.       — Чего села? — тут же оборвала ее знахарка, — лежи и набирайся сил. Слышишь меня хоть? Прислал мне боженька нахлебника на седую голову! — проворчала старуха, и девочка испуганно сжалась, так что у знахарки дрогнуло в сердце, — да не бойся ты, не бойся. Останешься пока у меня. Как звать-то тебя?       Девочка все равно боялась, это и ворон видел: совсем растерянно вертела головой, прислушиваясь, будто это помогало ей успокоиться.       — Мэгги, — тихо отозвалась она наконец. Голос был слабый, но чистый и звонкий, таким бы песенки петь да смеяться. Девочка снова откинулась на подушки — но как будто нерешительно, да и свернулась клубочком, словно котенок. Ворон из-под крыши смотрел на нее с облегчением и радостью, а за узким окошком словно сразу посветлело, в хижину пробились маленькие, но теплые лучи солнца.       — Ведьменыш-таки, — хмыкнула старуха, выглянув в окно. Повисла непривычная почти зловещая тишина, и ворон сперва не понял, к чему все это, но потом подлетел к окошку и сообразил: просто дождь перестал.