Глава 2. Узорами твоей памяти. КЕССИДИ
26 мая 2019 г., 20:02
Маятник качался из стороны в сторону, поблескивая гранями черного камня. Голос терапевта мягко обволакивал, успокаивал, словно доказывая, что там, куда предстоит отправиться, нет ничего страшного.
— Что последнее ты помнишь?
Она помнила холод. Ощущение горячих пальцев в своей руке, успокаивающее, утешающее пожатие — но ей не было спокойно, только очень холодно и страшно. Она уже тогда догадывалась, ничем хорошим это дело не закончится. Особняк за изгородью казался тихим, обманчиво пустым: в окнах не горел свет, по расчищенной лужайке не бродила охрана. Все должно было быть просто.
— Что было дальше?
Она подтягивала рюкзак, нервно переминалась с ноги на ногу. Она не хотела туда идти. Она задыхалась — сейчас или тогда, но страх никуда не делся. В этом месте, в этом особняке… Она не хотела туда, сейчас еще меньше, чем прежде. В воздухе пахло розами, сладко и приторно, почти удушающе.
— Ты можешь вспомнить, что происходило в особняке? Зачем вы туда пошли?
Она могла бы, наверное, могла бы, но совсем не хотела. Возвращаться туда — снова пережить… Нет. Пустота была лучше, такая приятно густая и вязкая, что смола. В ней все утопало, исчезало, мысли утекали, как капли дождя, и ей хотелось, чтобы все это закончилось, чтобы все исчезло.
— Хорошо. Тогда давай вернемся назад. С чего все началось?
***
4 ноября 2014 года Колдбридж-сити
За стеной слышались крики: Стивенсоны ругались по пять раз на дню, а в этом здании стены были совсем тонкие, словно картонные. Лампочка под потолком немного мигала, а вокруг нее вилась одинокая муха. Сид швырнула ножик в раковину и открыла кран, потом ошалело взглянула в зеркало. Оно было такое же, как все здесь: грязное и к тому же с трещиной прямо посередине. Эта трещина каждый раз делила лицо Келлер пополам, стоило той посмотреться. — Черт! — громко, с вызовом глядя в зеркало, протянула девушка. Потом отвернулась и, стащив толстовку, не глядя швырнула на пол. Было душно, из-за вентиляционной решетки пахло сыростью и гнилью. Вот оно и случилось, подумала Кессиди, она ранила человека. Ранила осознанно, хотя он даже не выглядел опасным. Ее замутило, она с силой захлопнула дверь в ванную и бухнулась на низкий продавленный диван, служивший ей обычно кроватью. Небрежно брошенные бумажники при этом чуть подпрыгнули, один, задетый ногой, свалился на пол. Сначала Сид просмотрела остальные: не помнила, у кого их вытащила. Один явно принадлежал молодой девушке, одной из тех общительных красоток, что не расстаются с телефоном. Он был забит дисконтными карточками, наличных было совсем мало, кредитку — не глядя в мусорку. Во втором оказались только магазинные чеки — кто вообще засовывает чеки в бумажник? Остальные: тоже мало налички, зато имелись фотографии счастливых детей. Поморщившись, она потянулась за последним: бумажник из дорогой черной кожи, явно не новый, но и не потрепанный. Она погладила тиснение в виде птицы: красиво и наверняка дорого. Открыла с замиранием сердца и зажала себе рот ладонью. Пять сотен! Боже, да это ведь целое состояние! Она сможет покрыть долги за квартиру и оплатить следующий месяц, да еще останется. С ума сойти можно! Она вдруг вспомнила, как смотрел тот мужчина. Кажется, ей давно не приходилось так бегать, сердце потом долго колотилось… до чего было страшно — вдруг бы не удалось найти знак? И ей пришлось его поранить — от этого воспоминания так и мутило. Но ничего страшного, думала она, это всего лишь ладонь, заживет. А вдруг он ее запомнил? Нет, это невозможно. Колдбридж — достаточно большой город, в нем легко затеряться, а ее лицо никогда не было из тех, что задерживаются в памяти. В ней не было ничего, что стоит запоминать. В носу защекотало. Алая капля упала прямо на бумажник, который девушка держала в руках. Она непроизвольно попыталась стереть кровь, но та попала в желобок тиснения, словно крыло у узорного ворона окрасилось красным. — Черт! — снова выругалась Кессиди и, бросив бумажник, рванулась в ванную. Кровотечение всегда начиналось внезапно и происходило достаточно часто, но не стало для девушки обыденным. Каждый раз она пугалась, как в первый, одинаково лихорадочно рылась в настенном шкафчике в поисках салфеток или платков. Пожалуйста, мысленно умоляла она, пожалуйста, пусть это прекратится, пусть она остановится, пожалуйста. Потянувшись за упаковкой салфеток, она задела баночку с таблетками, и те свалились прямо в раковину. Салфеток не было, картонная коробочка была пуста. С силой захлопнув дверцу шкафчика — так, что на зеркале могла бы появиться еще трещина, Сид стащила с себя футболку и, намочив в холодной, чуть рыжеватой воде, прижала к носу. Это началось год назад, как раз когда Кессиди арендовала эту квартиру. Она даже нашла работу, официантки в баре, и почти справлялась. В первый раз кровь пошла, когда она считала чаевые. Сперва упали две капли — словно краска, и запачкали банкноту. Когда девушка добежала до уборной, кровь уже заливала подбородок. Через пару недель ее уволили, когда кровотечение началось прямо в зале. «Ты пугаешь людей, » — сказал ей Джим, выдавая зарплату за последнюю неделю. Он понятия не имел, что больше всего она пугала саму себя. Она была в больнице, но препараты не смогли помочь. Ей не сумели даже поставить диагноз: какая-то аномалия, сказали врачи, словно бы отмахнувшись. У нее не было денег на долгосрочное лечение, с нее нечего было взять. Полгода назад появились другие симптомы: постоянно болела голова, кожа приобрела болезненный синюшный оттенок, на руках и ногах выделялись странно потемневшие вены. Она обращалась к магам, к лекарям, но становилось только хуже, даже когда ей пытались помочь. Пока какая-то ведьма не сжалилась: «ничего здесь страшного нет, — сказала она, — ты всего лишь умираешь.» Кровь остановилась. Кессиди швырнула окровавленную тряпку в раковину поверх ножика и испорченных таблеток и уставилась в отражение. У нее страшно лезли волосы и пришлось коротко постричься. От прежде роскошных светлых локонов остался по-мальчишески уродливый ежик. — Я тебя ненавижу, — зло прошептала она в зеркало и наклонилась умыться. Насчет больницы она не жалела, даже хорошо, что они не могут ей помочь, зато не нужно сидеть в стерильных помещениях, натужно бодро улыбаясь медсестрам. Умирающие не обязаны быть мужественными, не обязаны терпеливо ждать, когда придет их час — Кессиди не хотела ждать в больнице. Не скрючившись под безликим пропахшим таблетками одеялом. Она с детства ненавидела больницы и врачей, к которым ее тащили, стоило признаться, что она видит мертвых. Вот бы сейчас обрадовалась миссис Перлман, скажи Сид, что все прошло: вместе с силами утек и дар. Она осталась совсем одна. Вернувшись в комнату, девушка не глядя швырнула выпотрошенные бумажники в пустую коробку возле двери. Потом она выбросит их в мусорный бак где-то в паре кварталов отсюда. Из-под дивана выглядывал белый уголок — видимо, какая-то карточка упала. Сид потянулась за ней. «Мисс Кессиди Келлер» — было написано на белом глянцево поблескивающем картоне. — Это шутка такая? — нахмурилась девушка и перевернула картонку. «4 ноября, 17-00, Трилл-роуд-14, приходите, с уважением, мр. А. Кипер».***
Первое, что она помнила, было очень давно. В ту пору, которую большинство людей забывает, едва выйдя из нее. Она помнила, как училась говорить и ходить, помнила запахи пыли и детской присыпки, помнила грубые прикосновения нянек и мягкие — призраков. Там, в ее воспоминаниях, был белый потолок над головой, трещины на побелке — что следы молний в грозу. В старом здании было сыро, пахло стухшей водой, но тогда она не знала, как называются эти запахи, как можно их описать. Она не знала многого. Например, почему нельзя плакать в темноте, если страшно, почему нельзя цепляться за понравившиеся игрушки — они ей не принадлежали, почему люди вокруг настолько разные: одни собраны из плоти и крови с твердыми и грубыми руками, а другие мягкие и осторожные, с хрупкими полупрозрачными лицами, и прикосновения последних так легки и почти неощутимы. — Почему неощутимы? Кто задает вопросы, ей уже было не вспомнить. Слишком глубоко, слишком далеко она погрузилась, и воспоминания быстро набирали силу, крепли, окутывали ее. Люди вокруг были разными — почему? Сейчас этот вопрос казался глупым, она знала ответ. Потому что первые были живы, вторые — нет. Бывают и другие, припоминала она, граней всегда больше, есть и те, что так и застыли между жизнью и смертью, дети ночи, которых в искусстве окрестили чудовищами. Были и вовсе не люди — магия и кровь, пыль и лунный свет. Все это она узнавала позже. — Ты помнишь приют? Расскажи о нем. Да, она помнила. Серое и мрачное здание с маленькими окнами, со старыми батареями, в которых все время что-то шуршало и стучало и которые совсем не грели. Летом там была жарко — так, что горло болело, а на утро одеяла были насквозь липкие и мокрые от пота. Там было много детей, маленьких и шумных. Этот постоянный шум… она слишком хорошо помнила непрекращающийся гул в голове, словно рой обозленных насекомых, помнила страх, порождаемый какофонией звука. Желание зажать руками уши и забиться в угол, чтобы шум прекратился, чтобы наступила тишина. Голоса сверстников казались резкими, грубыми, лишь мерзкой пародией на настоящий звук, они смешивались и теряли всякий смысл. Почему словам придается такое значение? Но ей нравилось слушать других — тех, кого никто больше не слышал. Их всегда было много вокруг, они слетались, привлеченные ее силой, притянутые ее жаждой видеть и слушать — а они желали быть замеченными больше всего на свете. Они ощущали ее зов на расстоянии и обступали, защищали ее и берегли, как бережет бедняк единственное свое сокровище. Она была для них последним желанным глотком воды в пустыне, последней корочкой хлеба в голодный год — была расходным материалом, но самым дорогим и ценным. — Достаточно. Сейчас ты вернешься, как только… Зачем возвращаться? Ей захотелось смеяться. Нет, не назад, только не туда, где так больно и горько. Сейчас безопасно и так спокойно, почти тепло и уютно. Сейчас никто не мог ей навредить. Мир живых и мертвых сходился в одной единственной точке, которую не увидишь, пока не подойдешь ближе. Незаметная и могущественная — так бывает? Может, бывает только так. Она была там, в самом центре мироздания, пусть и чужого. Зато она была не одна: они ее ждали, ждали всегда, оставались верны ей. Все эти лица… они не стерлись из памяти. Все люди, прожившие свой век до конца, но не сумевшие уйти насовсем, в них так много несказанного, несделанного — они нуждались в ней. Она была их последней миссией. Она была их мессией. — Кессиди… Голос затихал, гас. Ее звали другие, они так ждали ее — и она пошла.***
Белая картонка неприятно холодила и без того замерзшие пальцы. Сид вертела ее в руках всю дорогу: чудилось, что чернила отливают багряным. Изредка она оглядывалась по сторонам, словно теряясь в лабиринте улиц, чаще вздрагивала, захваченная врасплох шумом проезжающих мимо машин. Колдбридж не нравился ей своей сыростью и мрачностью улиц. В центре город казался красивым, состоящим из четких выверенных линий, но ближе к окраинам он обрастал мусором, дома тесно жались друг к дружке, высотки соседствовали с небольшими трехэтажными зданиями. Бетон уступал место коричневому крошащемуся кирпичу, окна зияли черными дырами, из которых по ночам наблюдали внимательные звериные глаза. Парки здесь казались настоящим лесом: неухоженные дорожки заросли, неподрезанные ветви переплелись меж собой, и проходя под ними, горожане часто вспоминали детские сказки про ведьм и чудовищ. Название городу дал старый мост, перекинутый через карьер, по которому когда-то текла вода. От реки не осталось следов, но мост стоял, продуваемый всеми ветрами, соединяя район аккуратных отстроенных зданий и самую старую часть города. Как в любом уважающем себя и своих жителей городе, в Колдбридже имелось с пол дюжины местных легенд. И почти все они были правдой. Дети верили, что если ровно в полночь пройти по старому Стылому мосту, то попадешь в иной мир, где обитают чудовища. В старой части города водились легенды о безликом убийце, подстерегающем в подворотнях и ждущем, чтобы забрать твою жизнь и надеть новую личину. Кто-то верил, что если трижды позвать повешенного, глядя из окна, то он придет за тобой. Проходя Стылый мост, Кессиди одернула старую серую толстовку и перехватила капюшон, чтобы не слетел с головы, наугад выудила из кармана монету в пять центов и кинула в сторону. Перелетев через каменные старые перила, та тоскливо сверкнула и утонула во тьме подступающих сумерек. Звука падения не последовало, девушка услышала только как глухой надтреснутый голос поблагодарил ее и пожелал доброго пути. Сид никогда не встречалась с местным троллем лицом к лицу. Он никуда не выходил из-под своего моста и, судя по всему, был весьма смирного нрава: детей не едал, не пугал прохожих. Но считалось хорошей приметой одарить его чем-то, переходя мост. Чем дальше шла девушка, тем больше ей делалось не по себе, казалось, что следуя тайному приглашению она ввязывается в какую-то весьма опасную авантюру — и при этом сердце замирало от сладкого предвкушения, почти постыдного. Быть кому-то нужной и долгожданной, хоть ненадолго… это казалось таким заманчивым. Было почти приятно, что незнакомец знал ее имя. На аккуратных чистых улицах ей встречались прохожие — мужчины и женщины, смотрящие с презрением или скрываемой тревогой, молодежь, вроде нее самой, только одетые получше и с лицами, которых не коснулась тревога. Кессиди старалась не ловить их взгляды, опускала голову, ускоряла шаг. Их яркие, цветные, словно картинки из комиксов, лица вызывали у нее почти отвращение и тоску — по другим, совсем другим созданиям, не из плоти и крови. Когда призраки покинули ее, Келлер впервые познала одиночество. Настоящий животный ужас остаться одной, без малейшего существа, заботящегося о ней… это было почти так же страшно, как умирать. По адресу Трилл-роуд-14 располагалось небольшое светлое кафе. Остановившись на другой стороне улицы, Кессиди жадно впилась глазами в вывеску. «Белль» было выписано витиевато и украшено зелеными листочками. За широким окном виднелась часть заведения: уютные диванчики и квадратные столы из светлого дерева, лампы напоминали старинные светильники с рядами свечей, которые успешно заменяли маленькие золотистые лампочки. Идти или нет? — думала Сид, прикусив губы. В груди жгло от нетерпения, пальцы немного дрожали. Глядя на незнакомцев, видневшихся через окно, она гадала, которым из них окажется мистер Кипер. Что ему нужно от нее? Когда-то давно… она помнила похожую встречу. Помнила тусклое освещение в полицейском участке, помнила, как было холодно и до смешного страшно — а потом стук каблучков по бетонному полу, скрежет ключа в замке и теплая улыбка нежданной спасительницы: «я могу помочь тебе.» И сейчас Кессиди по-детски мечтала, что это повторится. Что кто-то скажет эти же слова… Она перебежала дорогу и, не давая себе больше времени на сомнения, толкнула тяжелую дверь. Звякнул колокольчик. Справа тянулась деревянная барная стойка с рядом высоких стульев. Стены были обшиты светлым деревом, только местами виднелась отделка под камень. Пахло кофе и свежей выпечкой. — Простите, — окликнула Кессиди, шагнув к стойке. Невысокая пожилая женщина заполняла какую-то бумагу, но тут же подняла голову, чтобы выслушать заказ посетительницы. — Простите, — хрипло повторила девушка и неуверенно протянула вперед карточку с приглашением, — вы не знаете… — Вон тот столик, — кивком головы указала хозяйка, — в углу. Сид обернулась, чтобы взглянуть в указанном направлении. Этот столик не просматривался через окно, прячась за увитой искусственной зеленью ширмой, что создавало иллюзию уединения. Там было темнее, чем во всем зале, от ширмы падала мягкая тень. За столиком, низко склонившись над блокнотом или книгой, сидел мужчина. Келлер отшатнулась и выронила карточку на пол. — Это мистер Кипер? — тихо выдохнула она, не решаясь отвернуться. Если это шутка, то весьма жестокая и не смешная. — Нет, что ты, — отмахнулась хозяйка, — вот уж Кипера ни с кем не спутать… а это, кажется, Ричард Блэквинг. О нем иногда пишут в газетах. Кессиди, спохватившись, подняла картонку. Ричард Блэквинг… это имя ей ни о чем не говорило, девушка не читала газет, в ее маленькой квартирке не было ни телевизора, ни радио. Но сам мужчина был ей, к несчастью, знаком. — Хотите кофе? — продолжала улыбаться хозяйка кафе, — с пяти у нас счастливый час, при заказе кофе и десерта вторая чашка бесплатно. Она покачала головой. Если уйти сейчас, никто не узнает, подумалось ей, никто никогда не узнает, что ты была здесь. Нужно лишь забыть о странном приглашении, как о неудавшемся розыгрыше. Забыть о Блэквинге и его крови на лезвии ножа. Всего лишь отвернуться и уйти. Мужчина за столиком вдруг поднял голову, словно почувствовав ее пристальный взгляд, и обернулся. У Кессиди задрожали ноги, мысли в голове заметались: узнал. Что он сделает теперь? Если он поднимется… если пойдет к ней — она убежит. Вырвется за дверь — уже не поймают. Она знала, как исчезнуть, знала, как найти на стенах правильный знак, как даже в кромешной тьме отыскать путь к спасению. Но мужчина даже не шелохнулся, только прищурил глаза, словно ожидая, как она поступит. Это наверняка просто шутка — может, он тоже маг? И эта картонка… А вдруг нет? И тогда, сбежав, Кессиди лишится чего-то важного, любопытство и сомнения сведут ее с ума. Она прошла к столику и села напротив Блэквинга на диван, положив перед собой карточку с приглашением, словно щит. Мужчина продолжал смотреть на нее — ровно, практически равнодушно. А он красив, подумалось девушке: бледноватый, с прямым тонким носом, четко очерченными губами — профиль такой, что хоть монеты чеканить. Иссиня-черные волосы аккуратно зачесаны назад, подбородок гладко выбрит. Одет он был тоже хорошо, в элегантный темно-серый костюм, галстук под горлом с ромбическим рисунком серебряной нити. На крючке рядом — хорошее твидовое пальто. Перед мужчиной на столе лежал блокнот, страницы были почти целиком исписаны ровным почерком, мало походящим на надпись на карточке-приглашении. Заметив это, Кессиди вдруг разом успокоилась и тут же увидела другое: рука, в которой мужчина еще держал ручку, была перевязана, бинт шел поперек ладони. — Хочешь вернуть мне бумажник? — тихо предложил Блэквинг, проследив за ее взглядом. Девушка вздрогнула от звука его голоса, ровного и на удивление мягкого. — Я его уже выбросила, — солгала она. — Понятно, — отозвался мужчина и, положив ручку, откинулся назад и отвернулся. Он ничего больше не сказал, но Сид все равно стало совестно: и за бумажник, и тем более за то, что не глядя мазнула ножом — и не промахнулась. — Как твоя рука? — Твоими молитвами, — хмыкнул Блэквинг не без яда, подняв ладонь. — Я испугалась, — неожиданно для себя призналась девушка, и мужчина почему-то опустил голову, словно пристыженный. — Будешь кофе? — спросил он, кивнув в сторону нетронутой чашки. Кессиди не стала отказываться, придвинула чашку к себе и обхватила руками, согревая пальцы и надеясь так скрыть дрожь. — Твой бумажник еще у меня, — тихо сказала девушка, — не знаю, зачем я соврала. Я его верну. И деньги тоже. — Мне хватит бумажника. Она подняла голову и очень удивилась, увидев, что мужчина улыбается. Он быстро закрыл блокнот и убрал ручку в специальный футляр. Кессиди тоже захотелось улыбнуться, но она удержалась: это было бы глупо. А у него красивые глаза, заметила девушка, даже очень красивые, без малейшего намека на холод и пустоту. Пронзительно-голубые, как небо… каким должно быть небо — не серым, а ясным и голубым, без малейшего облака. Она вдруг пожалела, что совсем ничего о нем не знает. Не знает, на что похож его мир — без тени смерти, нависающей над ней самой. Без страха или лишений… на что похожа такая жизнь? Ей захотелось узнать, разгадать его секреты, затаившиеся в тонких едва заметных морщинках в уголках глаз и безупречного рта. — Ладно, — улыбнулась она в ответ и вдруг вспомнила, что он первый, с кем она разговаривает за уже очень долгое время.
