Запутались нити Тьеррхельма

      — Черт! — выдохнула Келлер, прижимая к носу рукав толстовки. В голове загудело, нахлынула почти необъяснимая злость: на собственное жалкое тело, на дождь и на Блэквинга, который смотрел так… словно ему было не наплевать.       Хотелось бы ей ничего не чувствовать. Как в то время, когда перед глазами раскачивался маятник, когда ровный спокойный голос убеждал, что все хорошо — и эмоции исчезали, страх и обида таяли как пломбир под солнцем. Сейчас ей было страшно до одури, а хуже всего была и настойчивая неугомонная надежда — затоптать бы ее в себе, да ведь жалко, обидно даже.       Те слова, что говорил Мариус в кафе… ее собственные слова, мысли, от которых она пыталась убежать — так почему бы не убежать вновь? По-настоящему? Чего бы это ни стоило…       Кровь не останавливалась, пропитала рукав толстовки и бежала дальше, пачкая одежду. Дождь тоже не останавливался, но ему-то Сид была рада: настолько мерзко она не чувствовала себя еще никогда, и только эта болезненная острая ненависть к себе сейчас позволяла ей держаться на ногах. Лучше уйти, решила она, но сначала нужно попрощаться, даже если она все равно больше не увидит Ричарда Блэквинга. Тем более, если она его не увидит.       Но мужчина не дал ей ничего сказать, вытащил из нагрудного кармана пиджака платок и протянул ей:       — Прижми сильнее, — велел он и потянул девушку за собой к машине, — тебе нужно в больницу.       — Нет! — тут же вскипела Сид и попыталась отстраниться. Только не в больницу! Снова объясняться с докторами, терпеть бесполезные иголки и слушать полные напускной жалости голоса. Ей вдруг подумалось, что если оказаться там — уже не выберешься.       Ричард Блэквинг странно долго вглядывался в ее глаза, будто легко читая все, что она хотела, но не давала себе сказать. А потом все равно подтолкнул ее к машине.       — Куда тебя отвезти?       Она лихорадочно соображала. Назвать свой адрес… нет, она не хотела приводить его к себе. Просто невозможно было представить этого человека в ее маленькой пропахшей плесенью квартире, не среди полусгнивших коробок из-под пиццы… она словно наяву видела, как бы он тогда скривился, как безупречные черты исказились бы отвращением. Она вспомнила рыжие следы вокруг слива в раковине, мигающую лампочку под потолком.       Блэквинг сел на заднее сидение рядом с ней. В глазах все помутилось, как только машина двинулась. Кажется, таксист сказал что-то про нее, что-то неприятное, и еще про машину, и Ричард ему ответил — довольно резко. Сид прижимала к носу платок, хоть и знала, что от него нет толку. Блэквинг еще что-то сказал, спросил, кажется, но девушка не могла ответить. Все вокруг плыло разноцветными пятнами, потом потемнело, а после исчезло вовсе.

***

      Она лежала на крыше, раскинув руки в стороны и уставившись в небо. Оно было голубым, безоблачным, настолько ясным, что быстро заболели глаза. Легко было забыть обо всем, просто глядя вверх, представлять себя кем-то другим.       Не думать о приюте. Снаружи он был ярким, со стенами из красного кирпича, с оконными рамами, свежевыкрашенными, с высокой зеленой изгородью, посаженной так, чтобы прикрывать другую — из проволочной сетки. Изнутри все это оказывалось серым: серая проволока, серый бетон, серая краска на стенах в узеньких коридорах.       Не думать о других детях. О тех, что любят читать, устроившись под раскидистым деревом, или качаться на качелях. Или о тех, которые подстерегают за углом, чтобы забрать припрятанную мелочь. О тех, которые молча наблюдают за всем, чтобы потом рассказать воспитателям, тоже не думать.       И о себе. Не думать — ни минуты. О неудачной попытке побега, уже девятой за последние три года. Она считала, пыталась учиться на своих ошибках — а потом ее перевели сюда, где под потолком в темных углах прячутся камеры, где не выпускают за ворота кроме как в школу. И все ее знания, выученные улочки — все это впустую, потому что отсюда не сбежать.       Поговори со мной.       Она немного скучала по школе. Это лето выдалось жарким, и серые спальни и коридоры пропитались запахом пота, случайные прикосновения делались липкими, противными, от вездесущих мух было некуда деться.       Пожалуйста, давай поговорим.       Ей не хотелось отвечать. Хрупкая чужая ладонь погладила ее по щеке — словно дуновение прохладного ветерка. Сид зажмурилась. На крыше было хорошо, ей подумалось, что вот оно — почти идеальное убежище, любые окрики детворы доносятся словно из другого мира. А ведь не так уж и высоко, хотя… хотя если упасть, наверное, разобьешься.       Хочешь, расскажу тебе историю?       — Не хочу, — прошептала она.       — С кем ты говоришь?       Она вздрогнула, словно от удара, и резко распахнула веки. Это был голос живого — слишком громкий, почти режущий уши, так не похожий на любимые ей звуки и голоса. Его обладатель замер в метре от нее, мальчишка — ровесник, из тех, что она видела в коридорах. Тощий и высокий, с россыпью прыщей на загорелой физиономии и лысой черепушкой, наводящей на мысли о скелетах.       — Эй, да ты же полоумная Сид! — восхитился мальчишка, широко улыбнувшись. А вот Кессиди тут же подорвалась и быстро вскочила на ноги.       — Иди ты к черту, — прошипела она в ответ, подхватывая сумку. Звякнули многочисленные значки и брелки на булавках. Полоумная Сид — она ненавидела это прозвище, как и каждого, кто произносил его. Миссис Перлман была первой: девочка совсем полоумная, сказала она одной из воспитательниц, и та в ответ рассмеялась. Кто-то услышал — и обидная кличка закрепилась.       — Стой, подожди, не уходи! — мальчишка попытался ухватить ее за руку, когда она промчалась мимо, но она отшатнулась и бросилась к лестнице.

***

      Все вокруг было белым, слышался тихий писк прибора — по трубке от капельницы бежала жидкость. Во рту стоял металлический привкус.       Сид немного приподнялась и от отчаяния чуть не застонала. Все-таки больница. Окно в коридор было закрыто жалюзи. Девушка откинулась обратно на подушки, прижала свободную руку к лицу и закусила костяшки пальцев, сдерживая рвущийся всхлип. Ей вдруг отчаянно захотелось домой, как бы ни было грязно там, как бы ни орали соседи за стенкой. А еще лучше — как можно дальше отсюда, хоть под проклятый Стылый мост, только бы убраться.       Она огляделась и выругалась сквозь зубы: неподалеку, у стены, в кресле, предназначенном специально для посетителей или родных, спал Ричард Блэквинг. Мужчина выглядел вполне себе умиротворенным, скрестив руки на груди и запрокинув голову. Медицинский халат ему точно не шел — белый вообще мало кому идет. Может, если бы халат был черным, как его дорогое пальто, да еще с каким-нибудь дизайнерским ярлычком… Кессиди захотелось что-нибудь в него швырнуть, но на тумбочке рядом с кроватью нашелся только стакан воды. Жажда тут же напомнила о себе, но когда девушка потянулась к воде, то поняла, что такими дрожащими пальцами попросту не удержит стакан.       — Эй, — позвала она. Голос звучал хрипло, горло тут же заболело.       — Ричард? — имя его звучало непривычно, словно неподходяще для всего вокруг. Как будто Блэквинг был выходцем из другой эпохи: сейчас такие имена встретишь редко. Ричард, Эдвард, Леопольд — имена что надо для литературных героев, каких-нибудь слащавых джентльменов, созданных только чтобы издалека наблюдать за главной героиней и томно смотреть на нее в нужные моменты. Среди стерильности больничной палаты и пикающих медицинских приборов такие имена звучат странно.       — Блэквинг! — уже громче окликнула его Сид, и мужчина наконец пошевелился. Сид нахмурилась, глядя на него — как он часто моргает, будто припоминая, где находится, потом потирает переносицу и наконец поднимается на ноги.       — Как ты себя чувствуешь? — поинтересовался Ричард, подходя к кровати.       — Какого черта?! — резко оборвала его Кессиди, — я же сказала, только не в больницу! Куда угодно! Ты мог отвезти меня куда угодно!       Прибор запищал быстрее — тот, что регистрировал ее состояние, кривая пульса на мониторе рядом как будто подпрыгнула. Ричард коротко взглянул на монитор, а потом поспешно наклонился к девушке, вглядываясь в ее лицо — Сид это не понравилось, не понравился его пристальный и чересчур обеспокоенный взгляд. И что он вообще о себе возомнил? Они даже не знакомые, они вообще никто друг другу, так какого черта он ведет себя так, словно ему не все равно? Обычно люди вроде него — холеные и одетые в дорогие костюмы — так не поступают. Уж она-то знала, откуда-то точно знала.       — Успокойся, — серьезно и как-то слишком спокойно велел мужчина, — ты здесь не останешься, ладно? Договорились? Через пару часов отвезу тебя куда захочешь.       — Почему? — не унималась девушка.       — Что почему?       — Почему ты еще здесь? — выдавила Кессиди сквозь зубы. Мужчина вдруг чуть улыбнулся — почти тепло, а она этого не ожидала. Она все вглядывалась в его глаза — голубые, ясные, словно небо, но глубокие настолько, что она не могла разглядеть в них ответов на свои вопросы.       — Хотел кое-что обсудить, — после недолгой паузы отозвался Блэквинг, и девушка отвернулась. От этих его глаз одни проблемы: невозможно было выдержать его взгляд, слишком сильным становилось искушение улыбнуться в ответ, слишком делалось совестно от того, что она сделала — ранила его. Хотя что с того?       Она рывком села и выдернула иголку из своей руки, а потом отодрала от кожи и датчики. Прибор все пищал, не унимаясь. Сид зажмурилась, надеясь, что пол в палате перестанет качаться, а потом обернулась к мужчине.       — Вытащи меня отсюда сейчас же, — потребовала она и чуть не добавила «иначе я выпрыгну в чертово окно». Но намерение ее, видимо, и так читалось во взгляде, потому что Ричард улыбнулся и вышел в коридор. Конечно, он улыбался, разозлилась Сид, она ведь такая смешная! Смешная девочка Сидни, которая вот-вот умрет. Она стукнула кулаком по больничной койке.       Может, уйти сейчас? И пускай потом ищет, бегает по больнице. От этой мысли сделалось одновременно стыдно и смешно. Но она все еще была в толстовке, безвозвратно испорченной кровью. Ей почему-то не верилось, что в таком виде удастся уйти далеко. Поэтому она решила воспользоваться одиночеством, чтобы привести в порядок мысли. Успокоиться — да, это ей сейчас было необходимо.       Было множество вещей, которые выводили ее из состояния равновесия. Странно, как постепенно их становилось все больше — они накапливались, наваливались всем скопом, и от них едва удавалось отделаться. Прошлое представлялось цербером, который рвался с поводка, истекая слюной — слишком мерзко, слишком грязно и больно. Все, что не хотелось вспоминать, так и лезло в голову, напоминая, чем опасны доверие и слабость. Более того, разве доверие и слабость не взаимосвязаны? Чем больше ты доверяешь — тем скорее все надежды рухнут. И если выбирать, кому верить и за кем идти — то почему бы не выбрать самый безболезненный вариант? Почему бы не выбрать спасение — сколько бы ни пришлось заплатить?       Когда-то она была уверена, что сама может вершить свою судьбу, но с тех пор изменилось многое. Воспоминания… странно, какими мучительными бывают одни только картинки прошлого, какими пугающими. Она знала, что смерть — это еще не конец, но от этого только еще больше боялась. Вдруг она не просто умрет, но останется прикованной к этому миру до скончания веков? Вдруг она превратится лишь в тень себя прежней, вдруг потеряет не только жизнь, но и разум? Тоже станет искать любого, кто сможет с ней поговорить? Шептать глупости, сбивать с истинного пути? А если… что, если ее душа… странно, почему от этих слов вдруг становилось до боли жутко. Что-то еще было связано с ее душой, что-то, что тонуло в темноте, в которую даже она не могла заглянуть. Там было что-то еще, и в этом было мало хорошего. Много имен и лиц, много того, от чего хочется сбежать.       Мужчина вернулся, и вместе с ним врач — в белом халате и с бланком на планшете.       — Как ваше самочувствие, мисс…?       — Нормально, — коротко отозвалась Сид.       — Часто бывают кровотечения?       — Не так уж, — соврала девушка, — уже давно не было.       — Я хотел бы заглянуть в вашу историю болезни…       — Кессиди Келлер, — сдалась девушка, — девяносто пятого года рождения, моя карточка должна быть в вашей базе данных.       В любом случае, хуже уже не станет, подумала она. Есть только один выход, единственный путь спасения. Да, сложно даже поверить, но если это правда, если ей смогут дать жизнь без боли, без этого кошмара… Все равно, у нее ничего не осталось, чтобы бояться потерять.       — Хорошо, если понадобится уточнить, я могу связаться с вами…?       — Свяжетесь с ним, — махнула рукой Сид, внутренне почти злорадствуя. Раз уж он притащил ее сюда, то пусть расхлебывает сам. Но Ричард странно спокойно воспринял и эту ее выходку и просто продиктовал врачу свой номер телефона. За окном было уже темно — и, возможно, это спасло Сид от еще каких-либо расспросов. Блэквинг протянул ей руку, желая помочь встать на ноги, но Кессиди даже не взглянула на него. Принимать его помощь снова… это всегда приводит к привязанности, к благодарности, и в этом не будет ничего хорошего.

***

      Их было слишком много — они смешивались с живыми, только глядели слишком внимательно, так что нельзя было притвориться, что их нет. Они смотрели и смотрели, шептали… порой — утешали и пытались помочь, но она-то знала, что они всегда думают только о себе. Поговори, поговори, побудь с нами, — шептали они или кричали, умоляли и приказывали. И так было всегда.       Мальчишка подсел к ней за обедом — прошел сквозь пелену несуществующих лиц, прорезая брешь, на миг разгоняя тени и заставляя посмотреть на себя. Сид не любила разговоров с живыми — особенно, когда они смотрели так пристально и изучающе, будто прикидывая, правду ли слышали, желая проверить и убедиться. Кессиди с лихвой хватало общения с психиатрами — в детстве она еще не умела скрывать, что видит призраков, поняла только гораздо позже, что люди не любят тех, кто отличается, что таких избегают или загоняют, как зверей. Она не была зверем, она просто не позволяла никому приблизиться к себе настолько, чтобы ее смогли напугать или причинить боль. Сид ничего не боялась — и это было главное ее достижение.       — Привет, — мальчишка ей даже улыбнулся. Ему было, наверное, как и ей, лет четырнадцать. Брови у него были темные и густые, а глаза — карие.       — Чего тебе надо? — осведомилась она, фокусируя на нем взгляд. Он не любил, когда его называли по имени, звал себя Вепрем и по ночам убегал рисовать на стенах дурацкие граффити. Она прочитала это в его глазах так легко, что это ей не понравилось — большинство людей лучше прячут свою душу, запирают за семью замками, так что ничего и не поймешь, но у Вепря душа была видна, плескалась в глазах, выставленная на всеобщее обозрение, словно стриптизерша в дешевом баре. Никаких тайн, никаких секретов, деньги можете запихивать в любую щель. Мерзкая откровенность.       — Просто сел рядом. Ты же… черт, ты же никого не ждешь? Потому что если меня турнут, это будет очень неприятно, — он еще и улыбался во весь рот, демонстрируя крупные зубы.       Она отвернулась. За окном на баскетбольной площадке играли ребята постарше — все высокие и загорелые, из тех, что слушают дурацкую музыку и не слезают со скейтбордов даже в помещении. Шумные — поэтому выходить и не хотелось, а на крышу она больше не совалась, тайное место, оказывается, было не таким уж и тайным и теперь в ее глазах было почти что осквернено.       Невидимки были везде — неяркие и бестелесные. Но голоса их казались приглушенными, будто кто-то подкрутил настройки громкости. Мальчишка напротив за низким металлическим столом активно работал челюстями.       Сид поднялась на ноги и подхватила поднос. Аппетита у нее обычно и так не было, тяжело есть, когда все смотрят, а она с детства по популярности могла сравниться с суперзвездой — Мадонна среди мертвых! Выступление двадцать четыре часа в сутки, билеты можно не покупать, приходя, не забудьте плюнуть в душу.       — Эй, стой, ты куда? — похоже, Вепрь был из прилипчивых. Тоже схватил свой поднос и пошел следом. Сид мысленно выругалась — он ей нравился столько же, сколько металлическая столовая мебель.       — Слушай, со мной это не пройдет, — честно предупредила она, — я не из этих девчонок, с которыми можно тусоваться, а потом прикалываться за спиной, рассказывая, как чуть в штаны не наделал от ее выкрутасов.       — Я и не думал! — возмутился мальчишка, — стой, слушай, то, что я тебя на крыше так назвал… ну, полоумной, так ведь все так зовут, ты же вроде не против? Ну если так, то больше не буду. Сид, верно? Просто Сид. Идет? — казалось, он бы примирительно поднял руки вверх, если бы не держал в них поднос.       — Ты не понимаешь. Мне это не нужно, — ощерилась в ответ девчонка, обернувшись, — не надо за мной ходить. Шоу не будет, отвали.       Лучше поговори с нами. Все правильно, поговори со мной. И со мной. Хочешь, я расскажу тебе что-нибудь хорошее? Я жила в Миннесоте, я хочу рассказать…       Они снова набросились, словно пытаясь просверлить дыру в ее голове, вколачиваясь гвоздями в опухший от постоянного шума мозг. Она швырнула поднос на стойку и смела недоеденное содержимое мисок в контейнер с отходами. Хватит. Хватит, — велела она себе. В любом случае, все эти голоса были для нее как ее собственный, она успела сродниться с ними, успела привыкнуть. Их голоса все равно лучше людских, все равно тоньше и мелодичнее, тише, спокойнее. Всегда-всегда-всегда. Нужно только немного передохнуть.       Она выскочила за дверь, но мальчишка юркнул следом, не желая оставлять ее в покое. Сид ускорила шаг, преодолевая узкий коридор, вымытый дочиста, но все равно невзрачный и серый, лишенный каких-либо ярких красок. И очень пустой, даже безжизненный в этой своей пустоте: детей здесь было мало, в основном — трудные подростки, собранные из других мест. Сид вполне устраивала атмосфера «я не трогаю того, кто не трогает меня». Вепря она не трогала, но его это, похоже, не заботило.       — Ты нормальным языком не понимаешь?! — не выдержала она, повернувшись к нему и приготовившись пойти на крайние меры. Расквасить ему нос у Сид бы сил хватило — тем более, судя по всему, Вепрю уже было такое знакомо. Теперь уже он поднял руки.       Не надо, остановись, лучше побудь с нами, поговори с нами, мы тебя защитим, мы всегда будем рядом!       — Да заткнитесь уже, — вдруг прошипел Вепрь, оглядываясь. Сид застыла, сжимая пальцы в кулак. Он их слышал и видел — так же, как и она, вглядывался в серые мертвые лица. Может, она была неправа, может, его секреты не были обнажены.       — Ну так что, теперь мы поговорим? — вздохнул мальчик, поймав ее взгляд.

***

      В машине она задремала — ненадолго и без снов, как будто просто моргнула. Так и хотелось забраться на сиденье с ногами, но это было бы уже перебор — сидящий рядом Ричард Блэквинг одолжил ей свое пальто, в которое Сид куталась со смесью благодарности и чувства, схожего с защитной реакцией на тот случай, чтобы эту благодарность никак не проявлять. Город уже накрыла ночь — за окошком мелькали огни, проносились машины, пульсировали неоновые вывески. Ночью жизнь казалась более яркой, чем днем, как будто у города открывалось второе дыхание.       — Согрелась? — осведомился мужчина, и Сид отвернулась. Голова у нее еще немного кружилась, сильно хотелось спать, она пыталась вспомнить, о чем думала в тот момент, когда согласилась поехать к нему домой. Кажется, о том, что это лучше, чем позволить ему увидеть, где живет она сама.       Разумеется, он-то жил в пентхаусе — в одной из этих высоток, с которых, наверное, весь город как на ладони. Сид всегда любила крыши, ей нравилось ходить по бордюрам на самом краю, глядя вниз. Она высоты не боялась — а теперь уж тем более не было смысла бояться. Ричард заплатил таксисту, не забыв про чаевые, а потом повел в здание — престижный дом с большим холлом внизу, с прямо-таки зеркальным полом, и обилием обслуживающего персонала. Сид бы стало не по себе, если бы еще были силы хоть что-то почувствовать.       — Ты в порядке? — разумеется, Ричард даже поймал ее под локоть, когда она покачнулась у входа в лифт. Голова казалась необыкновенно тяжелой, но девушка ответила утвердительно. В порядке — разве это не порядок? Она могла вспомнить моменты, когда было хуже. Сейчас, во всяком случае, у нее из носа рекой не текла кровь — разве это уже само по себе не хорошо?       В лифте тоже было светло, в зеркальных панелях на стенах девушка видела себя и еле справлялась с желанием эти зеркала разбить. И когда ее начало так тянуть на вандализм? Усталость — все дело в усталости. И в том, что ей хотелось убраться ото всего этого так далеко, как только возможно. Ей хотелось выбежать из этого дома и броситься искать этого чертова Кипера с его обещанием спасения. Этого ей хотелось больше всего на свете — прекратить медленную смертельную пытку.       — Может, скажешь хоть слово? — предложил мужчина, глядя на нее в отражении.       — Да, — отозвалась девушка, жалея, что его взгляд будет преследовать ее во всех этих зеркалах. Лифт ехал на удивление долго — видимо, на самый верх.       — Это слово или ответ? — улыбнулся Ричард. Он так часто улыбался, что ей становилось не по себе.       — Мне не нравится твое имя, — вдруг призналась Сид достаточно резко, — Ричард… можно сократить? Но думаю, Рик тебе не пойдет, а Дик… тем более, — она хмыкнула, — может, у тебя есть какое-нибудь… прозвище? Для друзей? Не по фамилии же, честное слово…       — Роук, — отозвался мужчина и как будто тут же помрачнел, — меня так раньше часто называли.       — Роук, — повторила девушка и кивнула.       Лифт наконец замер, размыкая створки дверей, и Сид вышла на небольшую площадку с двумя одинаковыми дверьми. Роук прошел к одной из них и достал ключ-карту. Сид пока оглядывалась, успешно игнорируя желание свернуться калачиком у стенки и поспать, тем более что теплое чужое пальто прекрасно сошло бы за одеяло. Дверь открылась раньше, чем она позволила себе это сделать, и Роук отступил в сторону, пропуская ее в квартиру.       Забавно, но казалось, что ему это место не подходит совсем. Слишком безликое и холодное. Прихожая была большая, как и коридор, с белыми стенами и темным паркетным полом. Двери встроенного шкафа в прихожей были черные, с зеркальными панелями, пушистый ковер на полу — тоже черный. Сид нехотя рассталась с одолженным пальто, повесив его на вешалку, а потом скинула кроссовки. Ноги у нее тоже успели замерзнуть.       — Ты живешь один? — спросила Сид. Квартира казалась огромной — в одном коридоре было дверей шесть, не считая арочных проходов в кухню и гостиную.       — Нет, — после недолгой паузы протянул мужчина, — проходи. Ты, наверное, голодна?       Она пожала плечами, остановившись на пороге гостиной. Все черно-белое, как в шахматах. Непрактично белая мебель, черные пушистые ковры и шторы, журнальный столик со стеклянной столешницей, дорогая плазменная панель на стене, домашний кинотеатр. Все то, ради чего живет и трудится добрая половина города. Зато окно — огромное, за стеклянной дверью виднелся просторный балкон, с которого Колдбридж, наверное, как на ладони.       — Ванная в конце коридора справа, если нужно, — тем временем просвещал мужчина, — кухня — вон там. Я что-нибудь приготовлю.       Кессиди почувствовала себя ребенком, попавшим в Диснейленд. Все чужое, но можно и потрогать, и воспользоваться. Интересно, каково это — жить в такой роскоши? Она даже представить не могла.       Девушка прищелкнула языком и отвернулась. Она не завидовала — или завидовала? Забавно, как тяжело разобраться в собственных чувствах, если большую часть жизни не чувствуешь ничего. Она прошла по коридору, непроизвольно разглядывая каждую дверь. Только одна была приоткрыта — но в проеме ничего не было видно, в комнате было темно. Кессиди укорила себя за любопытство и зашла в ванную — та тоже оказалась просто неприлично огромной. И все белое-белое, от этого становилось даже немного мерзко. Белый кафель на стенах и на полу, большое зеркало над раковиной, просторная ванна и душевая кабина, а в углу — стиральная машинка с сушилкой.       Сид уселась на опущенную крышку унитаза и закрыла лицо руками, давая себе наконец долгожданную передышку. Какой-то безумный выдался вечер — даже не удавалось вспомнить, какой момент был хуже всего. К тому же… что она вообще знает об этом человеке? Какого черта она поехала с ним, позволила все это… ей бы испугаться, но внутри было пусто, как в мусорном баке после изъятия. Взгляд в зеркало мог развеять любые тревожные мысли относительно намерений Роука — такая красавица приглянулась бы, наверное, только некрофилу. Сид усмехнулась собственным мыслям и решительно поднялась. В любом случае, стоило привести себя в порядок, даже если нельзя было так же легко вымыть голову от дурных мыслей, как руки — от грязи.       Она старалась больше не смотреть в зеркало, тщательно вымыла руки и умылась, а потом решила, что злоупотребить гостеприимством еще больше уже точно не получится, и пустила воду наполнять ванну. В ванном шкафчике обнаружились чистые полотенца и пара халатов. Ну и что, что тоже белые. Девушка быстро стащила заляпанные кровью и грязью толстовку и джинсы и запихнула в стиральную машину. Вряд ли кровь удастся отстирать, но вещи хотя бы будут чистые. В зеркало сейчас глядеться нужды не было — Сид и так знала, как выглядит: бледная и тощая, с небольшой грудью и бедрами, с уродливо выделяющимся под кожей узором вен.       Ванна быстро набралась, и девушка залезла в теплую воду. Она долго и отчаянно терлась мочалкой, как следует намылившись, пока не почувствовала себя совершено чистой физически и душевно. Запах мыла ей нравился, злые мысли утекали вместе с водой. Хорошо. Так было гораздо лучше — теперь больше всего просто хотелось спать, даже голова уже не болела.       Стиральная машина уже закончила работу, и Сид переложила вещи в сушилку. Нижнее белье пришлось надеть мокрым — другого под рукой не было, зато можно было закутаться в пушистый и мягкий халат. Пригладив мокрые волосы, девушка вышла из ванной. В коридоре пахло едой — причем, весьма вкусно. Неужели этот парень еще и готовит?! Вот теперь ей точно стало завидно — Кессиди питалась в дешевых кафе либо покупала еду, которую можно быстро разогреть в старой микроволновке. Сама она не умела готовить.       Она прошла на кухню. Здесь тоже было просторно и чисто, на столе обнаружилась порция лазаньи, а Роук пил кофе. Такая домашняя и уютная картина, что не хватало только пушистой кошки и слащавой песенки из рекламы.       — Приятного аппетита, — добавил мужчина, когда она села за стол. Он уже успел переодеться — в темные джинсы и простую черную футболку даже без каких-либо логотипов.       — Ты это сам приготовил? — выглядело блюдо каким-то ну очень сложным, да еще и съедобным оказалось. Сид с удовольствием налегала на пищу, мысленно прикидывая, во сколько ей обошлась бы такая роскошь в кафе.       — Только разогрел, — признался мужчина.       — Ты хотел поговорить, — напомнила Сид, и он кивнул.       — Да, — протянул Роук, — после всего… ты, кажется, устала для разговоров.       — Ничего, я все равно пока ем, — отозвалась девушка. После всего хотелось отплатить хоть как-то за все, что он сделал — и за то, что сделала она сама.       — Ты собираешься принять предложение Кипера, — он не спрашивал, и Сид опустила голову, почему-то чувствуя странную горечь. Как будто ей за последние часы стало не наплевать, останется она здесь или нет. Здесь — то есть в этом городе или мире, смотря, что именно имелось в виду. Хотя интуиция у Сид всегда была хорошей.       — У меня нет выбора, — коротко объяснила девушка. Роук промолчал, как будто зная, что ее не отговорить, как будто хорошо ее понимая. От этого молчаливого понимания Сид снова стало не по себе. Наверное, ей не нравилась сама идея того, что ее кто-то может понять. «Я вас хорошо понимаю, абсолютно с вами согласен», — так любят говорить рекламщики, подходя к незнакомцам на улице, чтобы продать очередную совершенно ненужную вещь. Психологический прием — да, кажется, это одна из таких штук. Понимание вроде как должно сближать людей, вызывать доверие. К черту доверие.       — А ты, выходит, останешься, — усмехнулась Сид, убирая вилку в сторону. Доедать расхотелось, желудок протестовал. Роук снова молчал. — После того, что сказал Мариус? После всех его слов… разве это не лучший вариант? Что нас здесь держит? Если есть возможность все исправить, почему бы ей не воспользоваться…       — Исправить? — оборвал ее мужчина, — жизнь — это не сломанная игрушка, которую легко можно починить. Душа — не игрушка. Может, в любой поломке есть смысл. Сбегать — это… это…       — Это глупо? Неправильно? Или так поступают только слабаки? — Сид усмехнулась и поднялась на ноги. Роук почему-то тоже поднялся.       — Я знаю, что ты думаешь, но это не выход. Есть другие варианты. Ты не умрешь, — он поймал ее за руку, но девушка сбросила его ладонь и отошла назад. Спорить не хотелось, но это получалось как-то само собой, она ведь уже все равно все решила. А его слова почему-то задевали, царапали, как ржавые гвозди по стеклу. Неприятно и противно — как и прикосновение.       — Это моя жизнь, — напомнила Сид, невольно распаляясь. — Не делай вид, что тебе на меня не плевать. Ты весь такой заботливый и хороший, а я в няньках не нуждаюсь, найди себе кого-нибудь другого!       — Я не это имел в виду.       — Да я знаю, что ты имел в виду! Если твоя жизнь полетела к чертям — делай что хочешь, это твое дело, но за себя я решу сама. Я не хочу дохнуть здесь в больницах, не хочу превращаться в зомби, которых боится малышня. Не хочу становиться чьим-то кошмаром или еще чем. Я выбираю между смертью и бегством, для меня выбор очевиден, так что сделай милость, папаша, отвали, — прошипела девушка и отвернулась.       Похоже, с первого раза Роук не понимал — снова ее догнал, ухватив за плечо, заставив обернуться.       — Ты не права, — как можно спокойнее сказал он, заглядывая ей прямо в глаза, вглядываясь так, словно ему было это доступно — читать чужие души, как книги.       — Почему? Скажешь, что можешь мне помочь? Что хочешь помочь? — усмехнулась девушка, отворачиваясь, — мне все равно. Я этого не хочу.       Похоже, он еще собирался что-то сказать, но тут хлопнула входная дверь. В прихожей зашумели, а потом в коридор шагнула девушка — высокая и стройная, в облегающем вечернем платье. Сид невольно замерла, глядя на незнакомку — девушка была красавицей. Брюнетка с идеальной прической и темными глазами, бледная, но эта бледность была красивой, а не болезненной. Незнакомка тоже ненадолго замерла, увидев гостью, но пришла в себя быстрее.       — Привет, ты…       — Не важно! — отмахнулась Сид, ощутив всплеск раздражения. Этот мужчина тут распинался, а у самого девушка, и живут они явно вместе. Черт. Сид воспользовалась моментом, чтобы вывернуться из его рук и влетела в ванную. Ну и что, ей-то с какой стати злиться? Это… да какая вообще разница?! В голове творилось незнамо что. Келлер вытащила одежду из сушилки — ну и что, что еще немного влажное, — и быстро переоделась. Со сном, похоже, придется повременить. Из коридора доносились голоса — но очень тихо, так, что ничего и не различишь. Кессиди не захотела даже пытаться. И какое ей вообще дело до этой девушки? Или до Роука? Она все равно здесь не останется, все равно никогда больше не увидит этого человека. Почему ее вообще это беспокоит? Да она его до сегодняшнего дня вообще не знала! Да и сейчас нельзя было назвать их задушевными товарищами.       Сид вышла из ванной и бросилась к входной двери, ни на что больше не обращая внимания. К черту. Все это — просто к черту. Надо взять себя в руки, ей ведь всегда удавалось сохранять спокойствие. Почему же сейчас было так сложно? Глупо. Как же все это глупо! И бессмысленно — еще больше.       — Кессиди, стой, пожалуйста… — она успела обуться и выйти на площадку с лифтами, когда Роук ее снова догнал. И почему он никак не мог просто оставить ее в покое? Это было проще простого — сказать «прощай» и закрыть за ней дверь, так почему он просто этого не делал? От этого она злилась еще сильнее — злилась очень-очень по-детски. Разве злостью можно хоть что-то решить?       — Хватит, — оборвала она мужчину, — это бессмысленно, ясно? Оставь меня в покое.       Она отвернулась и нырнула в кабину лифта, надеясь, что Роук за ней не последует. Он этого и не сделал — остановился на площадке, так что она могла его видеть — и его, и брюнетку, замершую в дверях. Для Сид здесь точно не было места, не было ничего, на что она могла бы претендовать — так почему же ей становилось грустно? Она и злиться-то не имела никакого права, но почему-то все равно злилась. У Роука тут была жизнь — собственный тщательно выстроенный мирок со своей микрофлорой и фауной. У нее такого не было, да она ведь никогда и не хотела ничего подобного. Просторная квартира, тишина и покой… это было просто не для нее, она ведь знала. Что бы Роук ни хотел «исправить», с ней бы это не прошло.       — Прощай, — сказал мужчина, и она повторила то же самое перед тем, как створки лифта сомкнулись.