Глава 9. Капкан. МАРИУС
21 сентября 2019 г., 23:02
Полутьма обволакивала, словно старый удобный плащ. Она была приятной и мягкой, растекаясь по коже, забираясь под ворот дорогого пальто, просачивалась в горло, почти опьяняя. Шаги негромким эхом раскатывались по улице, и Мариус позволил магии выплеснуться — совсем немного, только чтобы обострить все чувства, чтобы ощутить отчетливое биение энергий вокруг. Так он легко мог различить их — тени, что обладали лицами и сердцами. Большинство обладало.
Улица пульсировала неоном, мигала редкими фонарями. Какая-то косматая тварь с отчетливо слышимым чавканьем оттащила свою жертву подальше в подворотню, чтобы не попасться на глаза. Мариус не сдержал легкой презрительной улыбки: среди всех чудовищ он оставался венцом творения, эдаким царем зверей, совершенным хищником среди всех этих жалких созданий, вынужденных слоняться в темноте в поисках пищи. Ему не нужна была ни плоть, ни кровь, чтобы стать сильнее, он захватывал души, — а с ними человечество расставалось с куда большей охотой.
Наконец путь был окончен: здесь была галерея современного искусства. В Колдбридже она застенчиво пряталась в старой части города, скрывалась среди полуразвалившихся зданий, похожая больше на притон отравленных кокаином подростков, нежели на убежище художников и артистов. Всего лишь маленькая кирпичная коробка, опутанная железными лесенками и штампами граффити. Из окон лилась музыка и неяркий приглушенный свет.
Мариус толкнул обшарпанные ворота и зашел во дворик: наверное, это место хотели отремонтировать, но стройку забросили, едва начав. Покореженные временем кипы стройматериалов были свалены под открытым небом в углу двора, соседствуя с распотрошенным мусорным баком, бесстыдно развалившимся на боку и демонстрирующим свое брюхо любому гостю. Виднелись и опустошенные банки краски — возможно, опустошенные не так давно, потому что кое-где на кирпичной кладке виднелись свежие цветные пятна.
Демон огляделся, почти довольно поправил на руках перчатки, примечая, что выставку устроили на втором этаже здания, тогда как первый темнел проемами окон и дверей. Воздух здесь был странно затхлым, пропитанным испарениями химических масел и пота — запах этот неприятно напоминал о доме.
Ступени не издали ни звука, пока юноша поднимался, но в кармане тикали часы — неслышно для человеческого уха. Это была старинная вещица, единственное, что досталось демону от матери, которую он и не помнил. У часов этих давно порвалась цепь, а крышка потерлась так, что различить надпись на ней сделалось невозможным, но механизм все еще работал. Тик-так, напоминал он, даже для тебя время еще существует.
Выставка принадлежала какому-то малоизвестному художнику. У порога располагалась коробка с пожертвованиями, в которую демон бросил мелочь, входя в помещение. Запахи здесь были совсем иными: духи, вино и кровь, бегущая по чужим венам. Дивное будоражащее сочетание, и Мариус довольно втянул воздух носом, представляя, как эти ароматы оседают на его коже и одежде, как проникают глубже, впитываясь в легкие.
Народу было немало, шумели голоса, но не перекрывая тихую фоновую музыку. Люди переговаривались, обсуждая выставку или самого художника, прохаживаясь по поводу общих знакомых или делясь замечаниями. С картин на стенах смотрели лица, более живые, нежели у присутствующих в зале. Свежеокрашенные белым стены составляли лабиринт, в котором при желании можно было бы заблудиться. В подсвеченных уголках таились столики с новыми порциями дорогого вина и контрастирующе дешевых закусок.
Демон со скучающим видом оглядывался, проходя мимо картин. Вслед ему опасливо обернулись две молоденькие вампирши в коктейльных платьицах. Неизвестно откуда взявшийся фотограф местной газеты щелкнул камерой. Ближе к самому центру лабиринта искусства воздух пульсировал от чужой энергии, щедро и угрожающе расплеснутой — рядом был кто-то из Архи, но Мариусу не удалось рассмотреть лица, хотя он готов был поклясться, что знаком с каждым из элиты. Источник невероятной силы не пожелал показаться ему на глаза, и юноше сделалось не по себе, возникло ощущение, что над ним жестоко посмеялись. На лбу выступили бисеринки пота, и Мариус промокнул лицо платком и усилием воли заставил себя снова улыбнуться.
Вдруг захотелось, чтобы здесь оказалась Эрин — каково было бы встретиться с ней случайно? Столкнуться в душном зале, когда со стен смотрят тысячи глаз, когда можно притвориться незнакомцами, сплетаясь в искусственной полутьме. Он облизнулся, отгоняя непрошеное видение. Иногда казалось, из-за Эрин он просто терял рассудок.
У дальней стены стояла девушка. Мариус ощутил, как дрогнули часы в кармане, сработав точно компас, и неспешно подошел ближе. У незнакомки были блестящие черные волосы, постриженные в безупречное каре, из-под челки смотрели обведенные черным карие глаза, а к карминово-красным губам то и дело взлетал фужер с вином. Она почти не моргала, впившись взглядом в картину перед собой. Мариус тоже взглянул.
Это было довольно большое полотно в простой раме, глаз с трудом различал краски, успев привыкнуть к смешению магических линий. Много темных тонов, но еще больше — просто тьмы, мрака, такого густого, что казалось, он льется из картины по стене, оставляя вязкий черный след. Художник изобразил обожженную степь с догорающими покореженными сухими ветками, покрывающими землю, а прямо в лицо зрителю широко улыбался белозубый мальчик, в затылок которому глядело дуло ружья.
Девушка опрокинула в себя остатки вина, и Мариус заметил, что пальцы ее немного дрожат.
— Не любите искусство? — предположил демон. Улыбка словно приклеилась к его губам, пока глаза внимательно изучали незнакомку.
— Иногда оно меня пугает, — отозвалась девушка. Ей шло элегантное черное платье на бретельках, длинные ноги были обтянуты чулками, туфли на высоких каблуках тоже были черными. Единственная яркая деталь — красные губы, точно открытая рана, истекающая кровью. Человек не заметил бы большего.
Человек не увидел бы пульсацию голубых цепей вокруг ее запястий, не разглядел бы горящий даже сквозь одежду странный рисунок на ее спине — не похожий ни на что, из виденного Мариусом прежде.
Незнакомка поморщилась и покачала головой, а потом взглянула на него. Ее глаза полыхнули голубым, и девушка почему-то вздрогнула, как будто могла знать, кто он такой. Демон тут же прищурился, но та быстро взяла себя в руки, хотя биение ее сердца ускорилось, от нее дохнуло тревогой и сомнением.
— Простите, мне пора идти, — заметила девушка и, отвернувшись, зашагала к выходу. Мариус не смог не восхититься ее умом — мало кому этого хватало, чтобы ретироваться, но отпустить ее демон не мог, просто не имел права. А потому пошел следом.
Он никогда не был преследователем. Убийцей — конечно, чудовищем — еще чаще, но только не тем, кто таится за углом и бежит по следам намеченной жертвы. Часы в кармане отмеряли время, юноша вслушивался в их тиканье с подозрительным спокойствием, не ощущая ни какого-либо интереса, ни жажды убийства. Зато он чувствовал скуку — безмерную и горькую, ненавистную ему больше всего на свете, почти пугающую. Скука обычно становилась неотъемлемым спутником тех, кто живет очень долго, становилась почти частью их натуры, пресыщенностью отмечалась на лицах. Такие метки Мариус видел сотни раз в Аду, так что впору было бы выделить скуке отдельное место в иерархии, ведь она довлела едва ли не над каждым Архи…
Демон догнал девушку во дворе и поймал за руку. Она вздрогнула и обернулась, глядя так, словно совсем не ожидала его увидеть. Юноша запоздало понял, что незнакомка бежала вовсе не от него, что тревога в ее глазах принадлежала другому. И внутри тотчас голодно заклокотало любопытство, желание узнать, прочесть…
— Что вам нужно? — выдохнула девушка, пытаясь освободить руку, — я спешу.
— К сожалению, не могу вас отпустить, — отозвался Мариус, — мне очень жаль, мисс Эльен.
Он лгал. Жаль ему не было, даже когда он притянул девушку к себе, зажимая ей рот ладонью. Она забилась, пытаясь вырваться, но демон опутал ее своей магией, словно цепями, заставляя расслабиться и обмякнуть. А ведь все могло быть иначе, думал он, подхватывая ее на руки, чтобы отнести в темноту, было бы легче и лучше, останься они оба на выставке. Не пришлось бы прибегать к крайним мерам, но так уж вышло, что грязную работу чародей поручал своему ученику.
Не то чтобы демон был особенно против.
***
С верхнего этажа доносились звуки музыки и обрывки разговоров. Мариус, усевшись на сложенные у стены доски, с удовлетворением оглядывал результат своей работы. Сплетенный из чар барьер надежно скрывал от посторонних глаз и ушей и демона, и его жертву. Чары искрились в воздухе, изящно переплетаясь и освещая запыленное помещение, полное строительного мусора. Глаза демона светились янтарем, с пальцев, все еще скрытых перчатками, срывались искры. Поддерживать магическое плетение сейчас не составляло труда, это было так же естественно, как для человека процесс дыхание. Девушка лежала на полу, заключенная в круг пентаграммы, словно в паутину. Юноша невольно любовался ею, точно одной из картин этажом выше. Умей он, запечатлел бы этот момент на полотне: девушку, вплетенную в нити заклятий, опутанную ими, скованную. Ощущение собственной власти всегда нравилось Мариусу. Он знал, что каждый из демонов особенно подвержен определенным грехам. Кто-то — похоти или гневу, кто-то — чревоугодию. Он же всецело принадлежал гордыне, ощущал ее жар под своей кожей и не сопротивлялся. Жертва вдруг шевельнулась, и Мариус нахмурился. По его расчетам она должна была проспать несколько часов, но вот девушка застонала и дернулась, окончательно просыпаясь. Магические нити на ее теле натянулись, соприкоснулись с искрящимися цепями на запястьях, опасливо полыхнув, но не сорвались. Демон напрягся и невольно подался немного вперед, вглядываясь в лицо очнувшейся девушки. Та будто вовсе не замечала ничего вокруг, слепо уставившись в пустоту. Рот ее открывался и закрывался, словно от нехватки воздуха. Мариус едва удерживался, чтобы не подойти ближе. Девушка вдруг вскочила на ноги и всем телом ударилась о незримый магический барьер, путы ее опасно заискрились. Ее отбросило назад, и послышался отчетливый болезненный стон. По телу прошла дрожь, не связанная с чужой магией или страхом, но словно что-то еще присутствовало здесь, что-то неизвестное и никому не подвластное. Девушка закричала, словно боль разрывала ее изнутри, прижала руки к груди и животу. Незримые цепи на ее запястьях пульсировали и сжимались, голубой раскалился до белого, совершенно реально и видимо выжигая на бледной коже узор. Мариус сам не заметил, что задержал дыхание. Скуки как не бывало. Он вглядывался в происходящее так, как ученый следит за внезапно превзошедшим все ожидания экспериментом. С вниманием цербера и осторожностью маньяка. От зрелища этого делалось не по себе, демона затошнило, но он все равно не смел отвернуться, словно пропустил бы лучшее зрелище в своей жизни. Девушка кричала и кричала, пока не сорвала горло, и тогда крик сменился хрипом. Из глаз ее текли слезы, размывая тушь и тени, оставляя на бледных щеках темные подтеки. Словно невидимое чудовище измывалось над жертвой, сдирая кожу или выворачивая наизнанку. Девушка пыталась снова кидаться к барьеру, слепо билась о преграду. Энергия выплескивалась из нее фонтаном, голубая и светящаяся, плескалась внутри магической клетки, не имея шанса вырваться наружу. И вдруг все кончилось. Тело безвольно обмякло, и магия схлынула обратно, угасая. Цепи на запястьях уже не пульсировали и из сияющих голубым сделались дымно-черными. Девушка не двигалась, потемневшие глаза невидяще смотрели в потолок. Мариус поднялся и медленно подошел к барьеру. Ему было почти страшно — но он боялся не того, что девушка могла умереть, или какой-то опасности, его пугала неизвестность, непонимание произошедшего, непонимание той силы, что сыграла это представление. Он расплел пентаграмму, мягко распутывая магические нити, снимая их с девушки, как новобрачный снимает платье с возлюбленной. Все это время он ждал, что девушка шевельнется или что пульс ее замрет окончательно — к любому из вариантов он был готов. Сотни путаных и невообразимых вопросов вспыхивали и гасли в его голове. Во что он умудрился влезть? То, что сперва показалось дурацкой забавой, приобретало странные очертания, а его учитель все продолжал отделываться общими фразами. Зачем же все это? Конечно, чародей не доверял ученику, это Мариуса вовсе не удивляло. Он бы тоже себе не доверился. Юноша опустился на колени рядом с окончательно освобожденной девушкой, осторожно провел ладонью в перчатке по ее щеке, коснулся шеи, на миг засомневавшись в собственном чутье и желая ощутить биение жизни под бледной кожей. Жилка на щее пульсировала медленно и спокойно, сердце стучало так же. — Кэтрин? — позвал демон безрезультатно. Тогда он наклонился ближе, перехватил девушку за плечи и подтянул к себе на колени. Запах крови стал сильнее, перчатки сделались влажными. На спине девушки — там, где прежде он видел запутанный магический узор, теперь темнела кровь. Демон отстранил ее от себя, быстро магией разрезая податливую ткань платья и вгляделся в рисунок ран: руническая вязь, словно кровавая татуировка. Он никогда не видел подобных символов. Понимал, что это должны быть руны, древнее заклинание, но не мог прочесть его значения. Недолго поколебавшись, юноша стянул перчатку с правой руки и потянулся к ране. Прикосновение было совсем мимолетным — и видение таким же. Красное на белом. Ягоды в каменной чаше. Картина совсем чужого звездного неба. Девушка резко двинулась, убегая от его пальцев. Осмысленный взгляд был полон ярости и боли. Мариуса потянуло рассмеяться, но он не успел. Все произошло очень быстро: он ощутил укол боли и машинально прижал руки к лицу, а девушка бросилась прочь, только тень мелькнула в дверном проеме. Демон поднялся на ноги, недовольно оглядываясь и ощупывая поврежденную щеку. Тонкие царапины набухали кровью. Мариус быстро залечил их магией и вышел во двор, удивляясь тому, что небо успело совсем потемнеть. Звезд не было видно вовсе. До полуночи оставался еще час.***
В темном холле не было ни души, только магия клубами переливающегося дыма искрилась в воздухе. Демон сделал глубокий вдох, и чужая сила скользнула в легкие, подобием опиума поскреблась в них. Он привалился к стене, закрывая глаза, восстанавливая в памяти совершенство незнакомых линий, их безупречный порядок и завораживающее совершенство. Чародей обнаружился в подземельях, в одном из тех помещений, что именовал лабораториями. Здесь пахло травами и жженой резиной, под тяжелыми котлами потрескивало магическое зеленоватое пламя, жидкости булькали и пузырились. Для антуража не хватало только летучих мышей под потолком и какой-нибудь старой бородавчатой ведьмы, хихикающей и растопыривающей пальцы над новым зельем. Кипер на такую ведьму не тянул. Деловито склонившись над столом с бумагами, от лихорадочно правил какие-то свои старые записи, вписывал пометки в книги, резко поднимал голову, чтобы вмешаться в переплетение магических линий, разорвать какую-то из них или заплести две другие. Маг казался странно возбужденным, взбудораженным, длинноватые черные волосы подвязаны назад, трость прислонена к краю стола, в глазах угрожающе пылает зелень. — Как все прошло? — не отвлекаясь от своих занятий, осведомился чародей, и Мариус поморщился. Чужая магия здесь загустела, почти выходя за пределы контроля. Скользнула к демону, оплетая конечности, ласковым хищником погладила позвоночник — он мог бы испугаться, если бы не успел уже к этому привыкнуть. Или если бы это не доставляло какого-то извращенного удовольствия. — Замечательно, — отозвался юноша, — никаких сложностей не возникло. Да, никаких сложностей, только ворох вопросов, что теперь пузырились внутри — совсем как жидкости в тяжелых котлах. — Тогда можешь идти, — милостиво бросил чародей. В неверном свете магического огня Мариусу на миг почудилось, что левая рука мага удлинилась и покрылась жесткой шерстью, заострившиеся когти надрезали новую магическую нить. Он моргнул, и наваждение исчезло. — Это все? — с отголоском обиды переспросил юноша, почти ожидая какого-то объяснения. Но учитель бросил на него лишь короткий и как будто насмешливый взгляд. — А ты ждешь, что тебя почешут за ушком? — предположил мужчина и снова склонился над бумагами. Его руки летали над столом так быстро, что невозможно было даже разглядеть перо, что тот сжимал в пальцах. — Нет, — не без оскорбленной гордости в голосе отозвался демон и отшатнулся назад, чувствуя, как магия вокруг становится все более враждебной. — А вы? Блэквинг пришел к вам? — Если гора не идет… — едва слышно пробормотал чародей и вдруг рассмеялся. Больше он ничего не сказал, но ответ и так ощущался в воздухе, в торжестве, которым пропитались самые стены особняка. Мариус отвернулся и вернулся на лестницу, ни разу не оглянувшись. Вопросы без ответа тревожили его не так сильно, не беспокоило и чужое недоверие, ведь хуже всего было то, каким глупцом он себя почувствовал, наивным идиотом, не способным сложить головоломку воедино. Он чувствовал, что все разгадки висят перед носом, но все равно не мог до них дотянуться, не мог разобраться в этих разрозненных легкодоступных фрагментах, и это начинало раздражать. Даже тиканье часов в кармане пальто казалось насмешливым. Послушный желаниям своего учителя, Мариус запустил какой-то механизм, похожий на часы — хотя бы тем, какая точность в нем была необходима. И до сего момента стрелочки вели себя предсказуемо, каждое движение просчитывалось наперед. Вот только к чему все вело? Чему служил этот механизм? Какой замысел чародей плел из своих магических нитей, если сплетал в нем два совершенно разных мира? Голова разболелась, в висках пульсировало, и Мариус чувствовал, что ему не хватает то ли опыта, то ли знаний, а может, и того, и другого. Или это и было одно и то же? Еще ему не хватало Эрин, ее тихого голоса и мягких, похожих на само колдовство, прикосновений. Не хватало так, что по коже бежали мурашки, а в тишине ему чудилось, что она шепчет его имя, что зовет к себе. И он хотел пойти к ней как никогда сильно. Отыскать, прижать к себе, пока она вся искрилась бы в его руках, словно живое пламя. Ему захотелось рассказать ей все, поделиться сомнениями, чтобы она слушала и задавала вопросы, извиваясь у него на коленях. Может, тогда он и сам бы все понял, может, тогда все стало бы наконец на свои места. Но это было бы непростительной слабостью, которую он не мог себе позволить. И демон поднялся в свои комнаты. Туда, где царило обманчивое ощущение безопасности, очень зыбкое, но все же приятное настолько, чтобы в него хотелось поверить. Мариус никогда и никого не приводил сюда — не потому, что ему было запрещено или он чего-то боялся, но из-за того, что это казалось почти кощунством: нарушить это спокойствие, эту иллюзию безупречного порядка и чистоты. В мире, разрезанном тенями и энергией, изломанном, словно разбитое зеркало, Мариусу нравилось это убежище, где он оставался одновременно хозяином и рабом. В этих комнатах он мог оставаться наедине с собой, в почти стерильной чистоте, в которой не страшно было оказаться без перчаток. Здесь не было ни пылинки, ни следа присутствия других существ. Только бесконечная тишина и спасательная пустота. Мебель пестрела обилием коричневого, золотого и красного, многочисленные зеркала были занавешены тканями, задрапированы — потому что таковым было единственное нерушимое правило этого дома. Мариусу никогда не хотелось его нарушить. Он прошел в дальнюю гардеробную, просторную, но превращенную в лабиринт многочисленными вешалками с одеждой или столами с аксессуарами. Все безупречное и пошитое на заказ, ни одного следа чужой энергии, только бескрайняя и абсолютно мертвая красота. Слабость Мариуса — дорогие вещи, его рубашки и костюмы, каждая деталь продумана сотню раз, каждый узор золотых и серебряных нитей тщательно отмерен. Ничего случайного. Он стянул с рук опостылевшие перчатки и убрал в сторону, а сам остановился перед зеркалом, провел пальцами по поверхности тяжелой ткани, скрывающей его. Полотно было черным, с плетениями золотых лилий, на ощупь чуть шершавых, так что пальцы без труда угадывали рисунок, даже если закрыть глаза. Пальцы гладили этот узор, наслаждаясь отсутствием образов, этой прекрасной пустотой. Мариус снял ткань с зеркала и вгляделся в свое отражение, вгляделся пристально, искривив губы в насмешке. Была одна вещь, в которой он оставался согласен со своим отцом: если думаешь, что ты глуп, то, скорее всего, так и есть. А от глупости необходимо избавляться, ее нужно вытравить из себя, вырезать по кусочкам как злокачественную опухоль, как бы ни было больно, пока эта глупость не разрослась. Сейчас Мариусу казалось, что в собственных глазах он может различить ее, пляшущую и уже бескрайнюю. Он упускал что-то важное, но не мог сообразить, что именно, а ведь это должно было быть так просто. Иногда ему думалось, что чародей этого и ждет: когда уже демон догадается, когда все поймет и швырнет свою догадку в лицо наставнику. Может, тогда он перестанет быть мальчиком на побегушках. Ему вдруг показалось, что из-за другой стороны зеркала за ним наблюдают чужие внимательные глаза. Демон отстранился и вернул ткань на место, после чего негромко рассмеялся. Наконец-то он ощутил привычную пустоту внутри, но на этот раз без малейшего следа скуки — наверное, это могло бы быть грустно, но грустить Мариус не умел, да и смех зачастую разбирал его совсем не вовремя. Он прошел к письменному столу, выудил чистый лист пергамента и стал набрасывать по памяти колдовской узор. Когда он добился почти идеального сходства, магия посыпалась с пальцев, в воздухе натянулись послушные нити, и он стал бережно переплетать их, силясь прочувствовать смысл каждой закорючки. Рисунок покорно вился под пальцами, и демон попытался внести в него то, что успел увидеть. Звездное небо — оно было лишь отражением в залитом лунным светом озере. Красное на белом — кровь на ритуальном камне. Ягоды в каменной чаше — и россыпь вороньих перьев, бесконечность их всюду. Узор не мог дать ему ответов. Сотни сплетенных рун он видел впервые, и они словно посмеивались над его манипуляциями. Чужие, равнодушные, не желающие открывать своих тайн или давать больше, чем ему уже удалось извлечь. Загадок становилось лишь больше. Мариус осторожно, почти что нежно, касался переплетенных нитий, ища основную, ища главную из них. А найдя, потянул за нее, мягко расплетая чары, добираясь до их основы. Он никогда не был ученым, но зато всегда умел добиваться своей цели. Руны насмешливо мигнули последний раз, перед тем как рассыпаться подобием почти знакомых символов, загоревшихся тем самым искристо-голубым. Что ты такое? — вопрошал Мариус, обращаясь к ним, выпытывая. Но оголенные пальцы ничего больше не могли отыскать в этой паутине, и столь желанная обычно пустота показалась тяжелейшей мукой. Часы тикали в кармане, не сбившись ни разу, пока он искал зацепку. Пока руны наконец-то сложились в единственное понятное слово, пусть и уродливо искривленное его неумелым вмешательством. Выписанное пламенем какого-то ритуала, принадлежащее чужим рукам, оно сделалось непослушным, искрящимся и так и норовившим угаснуть. Хранитель. Мариус чувствовал удовлетворение, слабый огонек уверенности в себе разгорелся сильнее. Он еще не понимал, что это должно значить, как трактовать весь рисунок в целом, но уверился в их силе. Что же, думал он, когда руны совсем угасли, а в изящном бокале заиграло вино, если большую игру ведут без него, то он начнет свою собственную — пусть и поменьше. И тогда в следующий раз, когда он заглянет в зеркало, глупости не останется в его глазах, но он увидит в них истину и силу, которую обретет.
