Запутались нити Тьеррхельма

65 день осени 4303 года со вр.ВПЛ Тьеррхельм, на границе кн. Каменное Сердце и кн. Крепкий Щит

      Его выбросило на мерзлую дорогу, вокруг темнел лес. Ночное небо зажглось звездами, каких никогда не бывало над Колдбриджем или любым другим городом на Земле, и все же эти звезды казались смутно знакомыми, глядели свысока почти ласково, улыбались, как улыбаются заблудшему сыну. Пахло хвоей и какими-то ягодами — они живо представлялись красными, как капельки крови, покрывшимися изморозью.       Он упал на четвереньки, разбив ладони. Каждая клетка тела сопротивлялась накатывающим волнам боли, его мутило. Роук закашлялся, едва удерживаясь на грани сознания. Перед глазами плыло, вспыхивали разноцветные огоньки, но быстро гасли. Это было чем-то похоже на опьянение, когда телом уже тяжело управлять, но разум еще остр и трезв. Все мышцы ныли, как после колоссальной нагрузки, лоб покрылся испариной.       Из леса слышались звуки музыки, что-то бренчало, кто-то пел очень тонким голосом. Блэквинг долго вслушивался в слова, но этого языка он не знал, хотя мелодия была нежной и красивой. Мужчина поднял голову, вглядываясь в плотную стену деревьев, но лес вокруг оставался темен. Зато силы постепенно возвращались, наполняли тело и отчего-то давали странное ощущение спокойствия. Только свежие раны на спине саднили от желания расправить крылья.       Роук заставил себя подняться, хотя тут же согнулся пополам, восстанавливая дыхание. Пока что каждое движение давалось с трудом, и его все еще мутило.       — Эй? — крикнул он. — Есть кто-нибудь?       Его не слышали, песня крепла, лилась откуда-то из-за деревьев, тихая, но различимая. Должно быть, кто-то устроил стоянку неподалеку от дороги. Роук выпрямился и огляделся. Куда вела дорога, на которой он оказался, мужчина не представлял, как и того, в какую сторону могла пойти Кессиди, оказавшись здесь. Если ей повезло, то она смогла добраться до ближайшего поселения — знать бы, где оно. В любом случае, найти девушку входило в его изначальные планы. Перед глазами все еще вспыхивало ее лицо, в ушах звучал голос. На миг закралось сомнение, что все это зря, что не стоило ему соглашаться на сделку — тем более, что свершенное тянуло на звание самого странного, что он делал в жизни.       Впрочем, вернуться назад он уже не мог, а потому двинулся на голос. Под ногами хрустела подмерзшая сухая трава, хрустели и мелкие веточки. Он окунулся в лесную прохладу и с упоением вдохнул свежий воздух, какого не бывает в тесных городах. Потревоженная его шагами, откуда-то сверху каркнула ворона, и послышался шелест крыльев. Древесная кора была шершавой и немного колючей на ощупь, разбитые ладони сопротивлялись прикосновениям, но вскоре меж деревьев забрезжил огонек — оранжевое пламя костра, отбрасывающее тени на небольшую поляну.       Мужчина остановился, не выходя на свет, прислонился к древесному стволу, внимательно осматриваясь. Похоже, здесь остановились странствующие музыканты или табор цыган — Роук понятия не имел, есть ли в этом мире цыгане. Несколько крытых телег виднелись слева, а вокруг костра сидели люди. Какой-то мужчина играл на лютне, женщина с длинными темными волосами пела, баюкая на руках ребенка лет четырех. Здесь были и другие дети, взрослых насчитывалось двенадцать человек.       Ричард вышел к костру, подняв руки. Женщина тут же замолчала и вскинула голову. Несколько мужчин поднялись на ноги и повернулись к незваному гостю. Один быстро вскинул заряженный арбалет.       — Не стреляйте, я просто… я просто заблудился в лесу и услышал ваши голоса, — поспешно оправдался Роук, остановившись на месте.       Поднявшихся мужчин было пять — все с длинноватыми волосами и в грязной дорожной одежде средневекового кроя. Женщины все еще сидели, все в длинных платьях, с тяжелыми густыми волосами, они прижимали к себе детей, хотя не выглядели обеспокоенными.       — Кто ты такой? — спросил тот, что держал арбалет, и шагнул вперед.       — Никто, просто… путник…       — Откуда идешь?       Ричард нахмурился и прикусил язык. Он сомневался, что хоть кто-либо поверит в его историю с перемещением между мирами, но и здешних названий не знал. К счастью, отвечать на этот вопрос ему не потребовалось. Женщина, что пела, шагнула вперед и, положив ладонь на локоть арбалетчика, заставила того опустить оружие.       — Не пытай человека, Орре, посмотри на него, он точно идет издалека. Вспомни о наших обычаях.       — Сейчас никому доверять нельзя, — нехотя заметил мужчина и отступил, — но оружия при тебе нет, так что проходи к костру.       Женщина улыбнулась Ричарду и подошла ближе. Она была высокая, с загорелым лицом и блестящими черными глазами, распущенные волосы спускались ей до талии.       — Прости моего мужа, странник, времена неспокойные. Меня зовут Астра, а его — Орре, а это наша семья. Проходи, отогрейся у нашего костра. Как тебя зовут?       Ричард чуть прищурился, глядя ей за спину. Незнакомцы выглядели успокоившимися, словно слова Астры многое значили для них, мужчины сели, хотя все еще оглядывались на него. Женщины что-то шепнули детям, и те успокоились.       — Роук, — назвался мужчина, наконец опустив руки.       — Мир тебе, Роук, — улыбнулась ему женщина и повела за собой к теплу.       С каждым шагом он все больше ощущал жар костра, над которым висел котелок, но не забывал оглядываться. Все здесь казалось непривычным, но смутно знакомым, даже родным. Ему нравился запах леса, нравился треск пламени, нравились отчего-то и люди вокруг. Лица у них были совсем иные, нежели у жителей мегаполисов. Это были лица путешественников, загорелые и закаленные ветром и пылью, но глаза незнакомцев светились мудростью и решимостью, уверенностью. Волосы почти у всех были темные, как и глаза, а у многих мужчин были и бороды. Как только Роук ступил в круг, дети подскочили к нему, глядя с любопытством и озорством. Мальчик ткнул пальцем ему в пиджак.       — А почему он так странно одет? — спросил ребенок.       — Это невежливо, Лем, — осадила мальчика Астра, и тот послушно отвернулся.       Какое-то время еще было тихо, но постепенно многие заговорили, словно показывая, что не боятся и не стесняются чужака. Роук устало опустился на землю рядом с костром, протянув к пламени замерзшие руки. Все же в лесу было холодно, что наводило на мысли, что он оказался в северной части этого мира, либо же просто близилась зима. Впрочем, одно другому не мешало. Орре, — тот, что прежде наставил на Ричарда арбалет, — сел рядом, выжидающе глядя на незнакомца.       — И все же, откуда будешь, Роук?       — Это долгая история, — отозвался мужчина, задумавшись, — был то тут, то там.       Все же он не врал, ведь и в самом деле успел много где побывать за свои несколько сотен лет. Люди столько не живут, но он помнил, что никогда не подходил ни под одни рамки. Вороном он прожил долго, так что даже не помнил себя птенцом, а довольно скоро познакомился и с другими долгожителями, среди которых встречались всякие… Так или иначе, он действительно много странствовал и сейчас живо это вспомнил и понял, почему эта атмосфера кажется ему знакомой. Ему все здесь напоминало о старых временах, о туманной и промозглой Англии, в которой он провел много времени когда-то. Он вспоминал старинную музыку и старинных людей, хотя все же встреченные здесь незнакомцы не были похожи на тех.       — Ну что же, по законам гостеприимства ты должен нам историю, — усмехнулся Орре и махнул рукой женщине. Та кивнула и отошла к повозкам. На земле неподалеку спали животные — кажется, ослы. Повозки были небольшими, скорее, просто крытыми телегами. Астра вскоре вернулась, принеся деревянную миску. Роук молчал, глядя на женщину, склонившуюся было над котелком. В свете костра хорошо было видно каждую черту ее лица, платье было темным, подвязанным плотным шерстяным платком.       Дети возились, бегали друг за другом, смеялись, женщины тихо сплетничали между собой — все темноокие, в теплых платьях, с распущенными волосами.       — Мы артисты, — пояснила Астра, садясь рядом с мужем и протянув Роуку миску с бульоном, — не похожи, наверное, но времена сейчас суровые. Прости Орре недоверчивость, мы многое пережили в последнее время.       Роук кивнул, приняв еду и отпил из миски. Бульон был горячим, жирным, сваренным явно на мясе. Желудок запротестовал было, но по всему телу разлилось приятное тепло и спокойствие. Он благодарно улыбнулся хозяевам, и Орре вроде бы тоже успокоился. Жена его тихо запела, глядя на пламя костра. Роук опустил опустевшую миску и тоже загляделся на искры. В звуках песни ему чудились давно забытые голоса, а в огне — пляшущие фигуры. Лица, которых он не забывал, вспыхивали и гасли в костре, сгорали на нем, и мужчина ощущал странное умиротворение, ему давно уже не было так тепло, как здесь сейчас.       Моргнув, он понял, что задремал, потому что вокруг почти никого не оказалось.       Люди вернулись к повозкам, откуда теперь слышались очень тихие редкие голоса, рядом остались только Астра с Орре, задремавшим на ее коленях. Женщина все еще пела, перебирая волосы мужа заботливой рукой. На лице спящего отражалось блаженство, недоступное бодрствующему. Воздух вокруг был теплым, издалека доносились уханье птиц, где-то там тяфкала лиса. Эти звуки были знакомыми и не могли напугать, навевая воспоминания о приятных днях, что давно минули.       Роук устало потер переносицу и вытянул вперед затекшие ноги.       — Спасибо за гостеприимство, — улыбнулся он Астре, и та подняла голову, тепло взглянув на него. В глазах ее плескалась магия, придавая лицу некую особенную красоту, одухотворенность, свойственную знающим людям.       — Мы лишь последовали обычаям, путники всегда должны помогать друг другу.       — Я бы рассказал свою историю, — заметил Роук, — только в нее нелегко поверить.       — Мне не нужна твоя история, оставь ее себе, — тихо отозвалась Астра, — ты устал, а утром мы отправимся в дорогу.       — Куда вы идете?       — В город под Сердцекамнем, а до него далеко. Но ты не ходи с нами, это не твоя дорога.       — Откуда ты знаешь? — спросил мужчина и прищурился, вглядываясь в ее лицо. Астра глядела на него со странной смесью печали и радости.       — Я знаю, Роук. Выйдешь утром к дороге и пойдешь направо, тогда найдешь то, что ищешь.       — А что я ищу, Астра? — почему-то спросил он, почти завороженный блеском этих темных глаз и теплой улыбкой.       — А чего всякий ищет, судьбу свою. Дай мне руку.       Он послушался, протянул ей ладонь, и она поймала его за запястье, потянула поближе к себе, наклонив ладонь, чтобы линии хорошо были видны в свете пламени. Наклонилась так, что длинные волосы упали вперед, почти скрывая ее лицо. Роук не шевелился, только ощущал прикосновение теплых женских пальцев к своей ладони, думал о том, что она сказала и пытался понять, что еще таилось в ее словах.       — Много было боли в твоей судьбе, — заметила Астра, — много еще будет. Сердце твое заледенело, но оно отогреется, бойся же тех, чьи сердца из камня. Еще бойся птиц с черными крыльями и бойся замка из синего льда.       — Что это значит?       — Мне ли знать? Твоя рука, тебе и разгадывать, — женщина выпрямилась и взглянула ему в лицо долгим пристальным взглядом, заглянула прямо в глаза, словно вчитываясь в книжные строки, а потом снова тепло улыбнулась, как будто найдя то, что искала.       — Иди за своим пером, Роук, твоя судьба тебя позовет твоими же перьями. И еще… не выпускай крылья, пока луна не станет полной. Слышишь? Не выпускай, что бы ни случилось.       Мужчина не задал вопроса, что так и рвался с языка, и Астра кивнула, словно довольная этим, и отвернулась, чтобы снова затянуть песню. Роук отвернулся и растянулся на голой земле, подложив руки под голову. Веки сами собой смежились, а сон пришел осторожно и плавно, пока в воздухе звенел голос провидицы. Он вслушивался в незнакомые слова и порой начинало казаться, что он почти улавливает их смысл. А когда Роук все же заснул, ему снилось озеро, залитое лунным светом, красные ягоды на камне, иссеченном рунами, и женщина с печальными глазами, поющая грустную и далекую песню.       Он проснулся от холода. Пиджак взялся ледяной коркой, как и рубашка, на мерзлой земле виднелись колеи, оставленные повозками. Угли костра давным давно остыли. Зато рядом с собой мужчина обнаружил более подходящую одежду: темные штаны и рубашку, пару уже изрядно поношенных сапог, а также дорожный плащ, местами поистрепавшийся. Поцарапанные руки ему кто-то перевязал кусками чистой ткани — скорее всего, Астра. Было уже светло.       Он переоделся тут же, бросив старую и ненужную одежду под деревьями. Здесь дизайнерский ярлычок на пиджаке не стоил ровным счетом ничего, а вот рваный плащ грел, хоть и был старым и потрепанным. В голове было на удивление ясно, пока мужчина возвращался к лесной дороге. В дневном свете лес казался приветливым и спокойным, словно ничто и никогда не могло потревожить эту землю. Вокруг сновали маленькие зверьки, лисица пробежала совсем близко, мелькнув рыжей шкурой за деревьями. Роук затянул шнурок на вороте рубашки, поглубже запахнул плащ. Сапоги были ему великоваты, заставляя иногда спотыкаться.       Ему было жаль, что звуки сборов не разбудили его, что не удалось попрощаться с Астрой и даже с Орре. Слова странной женщины звучали в ушах, казались такими же непонятными, как и ее песня. Смысл их маячил где-то совсем близко, но оставался недоступным. Начинало казаться, что Астра вовсе лишь приснилась ему, привиделась, — с ее теплой улыбкой и глазами, полными магии и печали. Она напоминала ему кого-то, виденного прежде, но вспомнить не удавалось. Странно, сколь многие лица казались ему знакомыми, но сейчас он велел себе сосредоточиться на одном.       Нужно было отыскать Кессиди. Девушка опережала его всего на день. Сутки она уже провела в этом незнакомом мире, только ей, наверное, было куда тяжелее здесь ориентироваться. Ему все почему-то казалось знакомым, пробуждало воспоминания из той поры, когда он еще был всего лишь говорящей птицей. Кессиди же была дочерью мегаполиса, и он сомневался, что она легко сориентировалась бы в лесу. Она должна была пойти по дороге.       Изрытая колеями от колес и следами копыт, дорога убегала далеко, пряталась среди деревьев. Слева было светлее, а справа лес казался еще более густым. Роук остановился ненадолго и огляделся, давая себе передышку. Была ли Астра сном или явью, но она велела ему пойти направо, так что он последовал этому совету. Других рекомендаций у него не было, но он надеялся, что отыщет Кессиди там, куда бы ни вела дорога.       Он пошел вперед.       В своей жизни Роук прочел немало книг. На самом деле, он едва ли не больше всего любил книги, любил истории, прописанные на сухой бумаге, любил миры, в которых оказывался благодаря этим историям. Кэт нашла его в самый мрачный период его жизни, когда он был так глубоко в бездне, что не видел из нее выхода, и тогда девушка отыскала для него путь к свету, помогла найти дело, на котором он сумел сосредоточиться. На взятый кредит они открыли издательство — сперва маленькое и неизвестное, оно стало приносить все больший доход. Подруга говорила, что у него дар находить хорошие книги, находить истории, которые не могут не привлечь внимание. Ему это действительно удавалось.       Ему нравился запах чернил, нравилось ощущать под пальцами поверхность бумаги. Иногда ему казалось, что книги шепчут, что каждое отпечатанное чернилами слово обладает собственным сердцем, которое бьется. И сотни, тысячи маленьких бьющихся сердец создавали мелодии, каждая из была уникальна. Звуки каждой истории — среди них не было похожих.       Он обожал книги, прочитывал их залпом и брался за новые. Он нырял в незнакомые, но такие родные миры, как в океан — со скалы, с разбега, не боясь разбиться. Книги принимали его, рисовали в воображении страны и города, леса и долины. Сейчас легко было представить, что он оказался внутри одной из тех книг, внутри той, что не читал еще ни разу.       Было непривычно тихо. Ни шума машин, ни прохожих, ни хлопанья дверей. Только шуршал лес, шелестели деревья, звери и птицы звучали на свой лад. Это было почти что оглушительной тишиной — той самой, которой ему так давно не доставало.       Он шел очень долго, так что быстро потерял счет времени. Забавно, что его часы в этом мире не работали — так и остановились в половине одиннадцатого, когда он шагнул в искрящуюся пентаграмму, — так что он закопал их в корнях дерева, похожего на клен. Наверное, это он и был.       Чем дальше, тем становилось темнее, день начинал клониться к закату, а после наступила и ночь. День показался ужасно коротким, и Роук не представлял, сколько еще придется идти, чтобы добраться до какого-нибудь села или деревни. Если Кессиди пошла этой же дорогой, то не оставила никаких следов. Мужчина жалел, что у него нет с собой зажигалки или спичек, чтобы осветить себе дорогу, потому что в темноте он спотыкался все чаще, да и то и дело совсем близко за деревьями слышались шорохи и хруст веток. На всякий случай Роук подыскал на земле ветку потяжелее и продолжил путь.       Волк показался, когда зажглись звезды. Огромная масса со светлой шерстью, хорошо выделяющейся в звездном свете, как будто крупнее всех, что Роук видел на своем веку до этого, либо воображение просто сыграло с ним злую шутку. Мужчина мысленно хмыкнул, поражаясь своей удаче, — вернее, ее отсутствию, — а зверь вышел прямо на дорогу. Наверное, единственным, что радовало, было то, что он был всего один, да и выглядел потрепанным, кое-где на шкуре темнели свежие раны, следы чужих клыков.       Роук крепко перехватил ветку, жалея, что больше никакого оружия при нем нет, да и ничего, что еще смогло бы сойти за оружие. Конечно, можно было бы попробовать добежать до ближайшего дерева, но Роук сомневался, что у него сейчас хватило бы времени, потому что волк уже прижался к земле, готовый к прыжку. Поворачиваться спиной к животному не хотелось. Зато хотелось распахнуть крылья и взлететь, чтобы оказаться вне пределов досягаемости хищника, но он помнил предупреждение Астры.       Может, стоило забыть.       Волк прыгнул, оскалив пасть, и Роук каким-то чудом успел отскочить в сторону. Похоже, зверь вышел из другой схватки совсем недавно, потому что иначе, наверное, двигался бы куда быстрее. Мужчина чуть наклонился вперед, стараясь приготовиться ко всему. Волк тихо, но гулко зарычал, ступая в сторону, Роук шагнул еще чуть дальше. Он уже не ощущал холода, только расставил ноги шире для большей устойчивости, взвешивал тяжелую ветвь в ладони.       Роук пацифистом не был, но и сторонником охоты — тоже. Он лихорадочно припоминал все, что могло ему пригодиться. Кажется, следовало создать как можно больше шума, вроде как звери боятся проявлений агрессии… хотя, почему-то и не вовремя подумалось Роуку, как-то странно, чтобы зверь испугался плохо вооруженного усталого человека. Может, это просто помогло бы сбить волка с толку. Что еще… Он припомнил, что самые уязвимые места — это морда и нос, значит надо постараться ударить веткой именно по морде животного.       Зверь снова прыгнул.       Роук кое-как увернулся и замахнулся веткой. Удар пришелся по боку животного, и волк снова оскалился. Он выглядел крупным, но тощим, оголодавшим, что могло быть как хорошо, так и плохо. Скорее всего, просто так животное не отстанет, но зато хотелось надеяться, что от голода оно ослабло, да и после драки с сородичами — тоже. Следующий удар пришелся в цель: тяжелый конец ветки ударил прямо по носу. Роук тут же отпрыгнул назад, готовясь снова атаковать.       Холода он не чувствовал точно, — наоборот, вены жгло от адреналина, казалось, каждое чувство обострилось до предела, а нервы звенели, как натянутые струны. Волк отбежал назад, помотал головой, тихо и угрожающе рыча, но все-таки напал снова. Так быстро, что мужчина не успел увернуться. Тяжелая масса навалилась сверху, прижимая к земле, челюсти клацнули в дюймах от лица. Роук прижал голову к плечам, защищая шею, непроизвольно вскинул руки, попытался ухватить зверя под самой мордой. Пальцы то и дело соскальзывали, но мужчине удавалось удержать волка хоть на каком-то расстоянии от своего лица. Он сжал сильнее, надавил, и ему показалось, что животное чуть ослабло, но тут же навалилось сильнее.       Пальцы не удержались, и Роук тут же взвыл от боли — волк сжал челюсти на его левом предплечье. Казалось, он вот-вот оторвет солидный кусок плоти. Совсем рядом на земле должна была быть ветка дерева, которую мужчина выронил. Он сам удивился, как ему хватило времени ее нащупать, а потом почти что интуитивно ткнул веткой в волчью морду. Зверь выпустил его руку и отпрыгнул назад, ворча от боли. Острым концом ветка вошла ровно ему в глазницу, и теперь морду заливала кровь.       Роук пополз назад, лихорадочно сжимая окровавленную ветвь в здоровой руке и прижимая раненую к груди. Волк утробно рычал, но пока не торопился нападать снова.       — Сюда, — позвал мужчина, — иди сюда.       Ему не было страшно, во всяком случае, он не ощущал страха. Вообще ничего не ощущал, даже боль плескалась где-то слишком далеко. Он сосредоточился, всмотрелся в единственный оставшийся волчий глаз, кажущийся в темноте почти что сияющим, горящим. Зверь отвернулся и скрылся среди деревьев.       Роук шел всю ночь и весь следующий день.       Кровь после укуса долго не останавливалась, и мужчина какое-то время позволил ей течь, чтобы с кровью из раны вымылась волчья слюна. Потом, оторвав от плаща полосу ткани, замотал рану на руке, запретив себе обращать внимание на боль. Потом, да, может, потом он и позволит себе почувствовать, но сейчас важнее было выбраться из леса. Он надеялся, что, говоря о судьбе, Астра не имела в виду волчью пасть.       В полдень он наконец вышел из леса. В животе урчало, глаза болели от света и когда он поворачивал голову, пить хотелось так, что болело горло. Мужчина оказался на холме, с которого хорошо просматривалась дорога, бегущая через заснеженную долину. Селение темнело впереди, видно было даже дым, стелющийся над крышами домов. Рука в месте укуса болела, он едва мог сжать пальцы.       К вечеру он добрался. Это была большая деревня с крепкими и в большинстве своем каменными домами, местами обмазанными глиной. Дорога шла в обход, но он направился к домам. Шумно уже не было, только слышалось ржание лошадей и мычание коров, да со всех сторон лаяли собаки, почуявшие чужака. Сильнее всего пахло навозом.       Роук уже еле передвигал ноги, так что ему хватило сил добраться до самого крайнего дома — низкого, с покосившимся деревянным заборчиком и пустой собачьей будкой сбоку. Щель между ставнями светилась, так что внутри точно кто-то был. Мужчина добрался до двери и отяжелевшей рукой постучал. Это было последнее, на что ему хватило сил, потому что после в глазах подозрительно помутнело и он завалился вперед. Послышался скрип открываемой двери.       — Врач, — прохрипел Роук, — нужен врач.       Свалившись, он уже не почувствовал боли от удара.

***

      Мэгги ничего не боялась. Иногда ворона это пугало, потому что ему мир представлялся довольно-таки угрожающим, он мог начать перечислять все опасности и не остановился бы и через несколько часов. Но Мэгги словно не знала, каково это, — чего-то бояться. За год, проведенный в лесу, в доме старой знахарки, она словно забыла всю свою прежнюю жизнь, словно забыла боль от ударов. А звери никогда не причиняли ей вреда.       — Зверье не тронет ведьму, — тихо объясняла знахарка, когда девочка засыпала. По ночам старуха часто беседовала с пернатым, поясняя ему вещи, которые его удивляли, но не в силах объяснить те, что могли напугать, — зверь свою природу чует и чует ровню.       Зверь во многом оказывался умнее человека. Тот, кто обидит ведьму, будет проклят. Люди боялись проклятий, но их это не останавливало, они словно не думали, что каждый поступок влечет за собой последствия. На каждое действие найдется ответ. За причиненное магии зло, магия накажет — жестоко, так, чтобы урок никогда не забыли. И зверье эту истину знает, а потому защищает магию и ее созданий.       Знахарка покашливала, протягивая сморщенные сухие руки к очагу. Сероватая кожа цвела пигментными пятнами, движения уже не были такими четкими.       — Когда помру, уводи ее отсюда, — велела старуха.       — Куда же я ее поведу? — вопрошал ворон, — не рановато ли ты с жизнью прощаешься?       — Тссс, молчи, птица, дурная, ой, дурная ты птица, ворон, — и тут не прекращала ворчать женщина, теребила подол старого платья, а то и рукой могла замахнуться, так что пернатый безопасности ради взлетал повыше.       Но он тоже чувствовал смерть, ощущал ее дыхание, оседающее влагой на мягких перьях. И Мэгги это ощущала — или даже видела? Иногда казалось, что она именно видит, — она вдруг замирала, подняв голову, и протягивала руку к чему-то неведомому, и пальцы у нее потом бывали холодные, точно лед.       — Уводи ее отсюда, — повторяла старуха, — смерть одна не ходит, смерть любит компанию.

***

      Он слышал ее шепот, чувствовал касающиеся кожи холодные влажные пальцы, ему виделись пустеющие глазницы скелета. Пахло плесенью, тленом и гнилью — как на кладбище, как в склепе среди позабытых гробов. Теперь он почти боялся, потому что нечто холодное и мерзкое лезло под кожу, скреблось там и смеялось, обещая забрать туда, откуда не возвращаются.       — Тише, тише, ты будешь в порядке, — изредка прорывался откуда-то извне мягкий и мелодичный голос.       И он снова забывался, утопал в спасительной тьме, где не было холода или боли. Ненадолго, к сожалению, лишь ненадолго, чтобы потом тут же вынырнуть обратно, туда, где пахло гниющей плотью. В какой-то момент это закончилось. То ли раньше, чем должно было, то ли позже, но Роук осознал, что больше не чувствует ничьей ледяной хватки. Смерть отступила, ретировалась, оставив его в покое.       Он лежал на спине на чем-то достаточно жестком, хотя голове было мягко. Открыв глаза, мужчина увидел вверху деревянный потолок, наверное, некогда очень добротный, сейчас же между досками виднелись широкие щели. Было душно, рубашка неприятно липла к спине, промокшая от пота, на лбу лежала влажная и уже теплая тряпка. Левая рука ощущалась очень тяжелой и все еще болела, хоть и не так сильно, зато правую он даже смог поднять.       — Осторожно, — тут же возник встревоженный голос. Тот самый, который слышался ему в забытьи. Роук повернул голову, как раз когда девушка подошла ближе. Она была очень тоненькая и невысокая, с бледной, словно полупрозрачной кожей, и золотистыми волосами, убранными назад. Платье на девушке было простым, непонятного серо-голубого цвета, местами испачканное темным.       Девушка села рядом и остановила его руку.       — Не двигайся, — велела она, — тебе нужно восстановить силы.       Роук послушно замер, и девушка заменила тряпку у него на лбу другой, холодной. Глаза у незнакомки были большие и очень печальные, но темные, почти черные, что странно контрастировало с ее волосами.       — Я промыла твою рану и положила мазь, но еще будет болеть, — тихо пояснила девушка.       — Как тебя зовут?       — Одетт, — отозвалась она, — как твоя голова?       — Не болит, — хрипло ответил мужчина.       — Подожди, я принесу тебе попить, — Одетт поднялась и пошла куда-то в сторону, откуда лился дневной свет, — наверное, с той стороны находилось окно. Шла девушка неровно, прихрамывая, как будто одна нога у нее была короче другой. Вернулась она очень скоро, неся глубокий деревянный кувшин. Девушка села рядом и помогла Роуку приподнять голову, после чего поднесла кувшин к его губам. Молоко было чуть горьким и холодным, но Роук жадно глотал, пока Одетт не отняла кувшин. Горло наконец-то отпустило, и мужчина выдохнул с облегчением, закрыв глаза.       — А тебя как зовут? — услышал он вопрос и поспешил ответить.       — Роук.       А ведь он довольно давно не пользовался этим именем, но оно все еще звучало привычно, так, как и должно было. Ричардом он стал зваться гораздо позже, сменив перья на человеческую личину, но даже спустя много лет иногда терялся, так как это имя казалось чужим, принадлежащим кому-то другому. Кессиди оно не понравилось, припомнил он. Той девушке. Она как будто послужила катализатором, чтобы он снова стал самим собой. Старым добрым Роуком. Ну, может, не таким добрым, как когда-то.       — Поспи еще, теперь поможет только сон.       Роук решил побыть послушным мальчиком.       Он спал недолго, урывками, что напоминало, скорее, дрему, после которой может иногда заболеть голова. В те моменты, когда он просыпался, тряпка на лбу была холодной, а к губам его тут же подносили кувшин с молоком. Пить много ему не давали, и он снова забывался сном, но уже лишенным тревожного и зловещего. Он всего лишь падал куда-то в темноту и вновь выныривал из нее.       В следующий раз, когда он проснулся, рука почти не болела, хотя сжать пальцы он все еще не мог. Повернув голову, он не почувствовал боли тоже и смог оглядеться. Он лежал на низкой деревянной кровати в самом темном углу. Комната была небольшой и, похоже, единственной в доме. В приоткрытое окно лился свет, залетал прохладный, но не холодный ветер, слишком слабый, чтобы потушить даже пламя свечи, догорающей в стареньком ржавом подсвечнике на деревянном столе. Изнутри стены были неровно обмазаны глиной и побелены, только потолок и полы были деревянные. Дверь была плотно закрыта, рядом у стены стояла лавка, на которой лежали какие-то вещи.       Одетт видно не было, но с улицы доносились голоса. Роук прислушался, но слова, которые он смог разобрать, казались безумными. Звучал недовольный мужской голос, в тихом женском узнавался голос Одетт.       Роук сел на кровати, игнорируя тут же резанувшую виски боль. Отодвинул в сторону старенькое, все в заплатках, одеяло и спустил ноги вниз. Сапоги нашлись тут же, под кроватью, и он обулся. Левая рука все еще слушалась с трудом, Роук сдвинул рукав рубашки вниз, пряча повязку, смененную, похоже, недавно. Потом наконец поднялся, хотя это оказалось труднее, чем он ожидал. Желудок сделал протестующее сальто, перед глазами на миг потемнело, так что пришлось ухватиться рукой за стену. Мужчина шагнул к маленькому окошку и приоткрыл ставни.       Шел снег, но быстро таял, касаясь земли, хотя было довольно холодно. Маленький дворик казался еще меньше, вместив несколько человек. Одетт стояла у самой двери, опираясь на деревянную палочку, придерживая свободной рукой шаль на плечах.       — Были жалобы на шум. Если твой отец вернулся… — говорящий был невысоким, но широкоплечим, с бледноватым лицом с мелкими чертами и коротко стриженными темноватыми волосами. На нем, как и на троих стоящих позади мужчинах было что-то вроде униформы. Одинаковые коричневые жилеты, очень плотные на вид, надетые поверх зеленых рубах, темные штаны, заправленные в высокие сапоги, сшитые, наверное, из добротной кожи. У каждого был плащ на меху. У двоих были короткие клинки, у других, считая того, что стоял впереди, — по длинному мечу.       — Отца нет, я не видела его с весны, — прервала говорящего Одетт.       — Тогда шум…       — Сир Ашер, пожалуйста, уходите.       — Отойди, Одетт. Если ты снова лечишь разбойников, тебе так легко не отделаться, — покачал головой тот, кто звался Ашером.       — Это не то, просто…       Ашер шагнул вперед, поймал девушку за локоть и небрежно отодвинул в сторону. Потерявшая равновесие Одетт упала на землю, а мужчина схватился за дверную ручку. Роук шагнул к двери прежде, чем тот вошел в комнату, и встал на пороге. Ашер разглядывал его недолго и тут же скривил губы в презрительной улыбке.       — А говорит, не то. За разбойника получишь десять плетей.       — Я не разбойник, — тихо, но твердо заметил Роук, выпрямляясь.       — Тогда я не капитан стражи! — фыркнул Ашер с презрением.       Роук чуть прищурился, заметив, что один из, как оказалось, стражников подошел к упавшей Одетт и рывком поднял на ноги, явно не собираясь отпускать. Девушка дернулась, пытаясь вырвать руку из крепкой хватки, но ее только встряхнули и потянули к выходу на узкую улочку, где уже собирался народ, глядящий со скучающим видом.       — Отпусти девушку, — не выдержал Роук и шагнул вперед, намереваясь отодвинуть капитана стражников в сторонку. Он как-то привык, что его сказанные ледяным и твердым тоном указания незамедлительно выполняются, так что даже забыл, что здесь такое не пройдет. Из не самого последнего человека в Колдбридже он превратился в практически ничто, о чем ему тут же напомнили ощутимым ударом в живот.       Мужчина согнулся, хватая воздух ртом, но сдаваться не захотел и, выставив руки вперед, оттолкнул Ашера с дороги. Капитан стражи, к чести своей, хоть и потерял в расстоянии, равновесие сумел удержать. Роук выпрямился, тяжело дыша, и стражник снова презрительно ему ухмыльнулся.       — Спасибо, — вдруг сказал он, и Роук непонимающе прищурился.       — За что?       — За повод распороть тебе брюхо, — почти ласково улыбнулся сир Ашер, обнажая меч.