Запутались нити Тьеррхельма

      — Чего ты боишься? — спрашивает Вепрь, когда они лежат на крыше. Бок о бок на залитом солнцем бетоне, так, что их руки — от плеча до запястий соприкасаются, ладони перекрещены, пальцы тесно переплетены.       — Я ничего не боюсь, — шепчет в ответ Сид. Вокруг них — редкая и драгоценная тишина, выстраданная с помощью долгих и кропотливых тренировок. Сид знает, что духи никуда не ушли, что они рядом, но сейчас она может их не чувствовать, может греться под солнцем и вдыхать теплый и такой родной запах лежащего рядом мальчишки. Дезодарант и мятная жвачка.       — Нам здесь не место, Сидни, — тихо и с явной яростью в голосе прошептал Вепрь. Почти до боли сжал ее пальцы в своих, — мы должны выбраться отсюда.       — Я столько раз пыталась…       — Ты была одна. У тебя не было плана, — парирует мальчик и поворачивается на бок, нависает над ней, заглядывая в глаза. Его лицо в ореоле солнечного света, в глазах она замечает собственное отражение. Он весь теплый, прогретый насквозь летним теплом.       — Мы выберемся, Сидни, ты мне веришь? — он спрашивает так, словно от этого вопроса зависит его жизнь. И жизни всех жителей чертова мегаполиса. У нее на миг перехватывает дыхание. Она может только кивнуть.

***

      В трактире пахло пивом и едой. Немногочисленные посетители были, наверное, обычными пропойцами, тратящими единственные деньги на выпивку, пока их жены занимались хозяйством. Сид устало выдохнула, облокачиваясь о стойку и вытерла лоб рукавом платья. Спина у нее болела от постоянных наклонов, руки ныли, непривычные к метле или подносам. Забавно, учитывая, что раньше работа официантки не казалась ей столь тяжелой.       Ивер перебирал струны, примостившись на лавке в углу.       — Спой про волчью луну, — попросила Сид, снова подхватывая тряпку и с усилием принявшись оттирать засохшее пятно со столешницы. Ивер кивнул и затянул песню. Голос у него был ломкий, но звучный, переливчатый, а лютня едва ли не плакала у него в руках нежными нотами. Сид вздохнула и чуть улыбнулась.

— В замке под каменным ликом луны На знамени волчья пасть. Младая княжна, о, знала ли ты, Что зверя не удержать? Юный жених и красив, и пригож, Подумаешь, слухи страшны. Но взгляд его нежен и так не похож На волчью усмешку луны. В замке под радушным омутом звезд Один лишь негласный закон: Как только на мир опускается ночь, Не делай ни шага во двор. Дни потекли из кувшина водой, Супружества счастья полна Младая княжна не боится волков. Но насмешливо смотрит луна.

      Прошло почти шесть дней с тех пор, как она оказалась здесь, но она все чаще задумывалась о том, что не жалеет, что сделала бы такой выбор снова, если бы пришлось, потому что бывает так, что иногда нужно чем-то пожертвовать ради того, чего желаешь по-настоящему. Она не знала, что чародей мог забрать, но чувствовала себя лучше, чем раньше. Кожа приобрела здоровый цвет, пропали признаки болезни, а волосы начали отрастать. Странно, что из всего, что она помнила о прошлом, больше всего девушка скучала по своим волосам, по тому, какими они были прежде густыми и непослушными. Теперь ей хотелось, чтобы все просто пришло в порядок. Какая-то щемящая тоска порой напоминала о себе, но отмахнуться от нее было просто. Она скучала по голосам, скучала по лицам, что глядели из ниоткуда, скучала по тому вниманию, с каким они следили за ней… как давно это было? Может, она просто скучала по собственной значимости?

— В замке под пристальным взглядом ветров, Княжна нарушает запрет: В свете луны так прекрасен сей кров, Опасности будто нет. Ах, как хорошо танцевать под луной, Под знаменем с волчьей пастью. И дева не видит за своею спиной Волков черных злую стаю. А в замке наутро забрезжит рассвет, И слышится горя крик. Проклятый княжич, ведал ли ты, Что подобный познаешь миг?

      Ивер пел. Гул голосов в трактире не мог перекрыть мелодию, и Сид ножкой стала отбивать ритм. Ивер все эти дни не переставал твердить, что однажды уйдет отсюда и прославится, а Сид пока толком не знала, что такое это «отсюда». Она осторожно выспрашивала Ивера, и тот выкладывал ей все как на духу, вот только выкладывал много ерунды и глупостей. Про девиц да пиры в замках — мальчишка, что с него взять?       — А Хельм скоро вернется? — спросил Ивер, закончив петь и подойдя к стойке. Девушка оторвалась от работы и поставила перед ним кружку молока.       — Он к Вольге пошел, — отозвалась Сид, — а что с этими Черными сестрами, про которых все говорят?       Ивер чуть не поперхнулся и закашлялся, выпучив глаза. Сид похлопала его по спине.       — Нельзя ж так, я и задохнуться мог, — жалобно заметил парень, усаживаясь на табурет и поправив лютню за спиной. Он был, в общем-то, неплохим парнем, и Сид даже нравилось, что он во многом напоминает ребенка, такой открытый и доверчивый. Лицо у него было простое, с темными глазами и большим носом с горбинкой, усы еще не росли, и это Ивера очень расстраивало, потому что он не переставал верить, что девицы в замках ведутся только на усатых-бородатых бардов, мол, те выглядят мужественнее. Правое плечо у него было выше левого.       — Так что за сестры? — не унималась Сид, и парнишка вздохнул.       — А что, в Крепком Щите они не бывают?       — Давно не было, — соврала девушка без запинки, — я даже и не спрашивала раньше, а так про них не говорят, ты же знаешь.       — Ну это да, жуткие они просто. Их всего четырнадцать, одеваются в черное и ездят на заколдованных конях, да еще делают всякое…       — Всякое?       — Ну, всякое для Церкви делают. А еще про них говорят, что они… ну… как бы не разборчивые по ночам-то. Шлюхи то бишь. Только я бы с ними не любился, даже если бы они были нормальные.       — Ивер…       — Ну да, извини. Так, они ж на Вдовьем море и сидят, в храме своем. Там же, ты знаешь, два храма Церкви стоят, прямо на воде, как говорят. И говорят, что они все прямо по воде ходить могут, прямо ведьмы настоящие! И летают еще по ночам-то над лесами и ищут, кого в жертву принести. Попадешься Черным сестрам — они из тебя всю душу вытрясут и оргию над трупом устроят. Ну или наоборот как-то…       — Ивер!       — Так вот, там же два храма, белый и черный, и там вся Церковь живет. Черные сестры, Белые братья и Верховные Жрец и Жрица. Они там следят за… не знаю, за чем-то там следят, они умные очень и живут долго. Говорят даже, что они бессмертные. Но я только Черных сестер видел раньше. Приезжают иногда, пару раз в год, не все, конечно, обычно три или четыре скачут в Каменное Сердце. У них с нашей княгиней дела какие-то, а больше я не знаю ничего.       Сид вздохнула и плеснула в кружку из кувшина еще молока. Ивер печально вздохнул, изо всех сил стреляя глазами в сторону двери в кладовую.       — Вина не дам, — предупредила Сид. Хельм молодежь поить запрещал и вином, и пивом, сказал, что молодым трезвая голова нужна, а то работают плохо, да и платить им нечем.       — Слушай, Сид, а поедешь на Проводы в город, а? Со мной? Вот дождемся артистов и увяжемся с ними. У нас празднуют не так, как в Щите, вот увидишь. Княжий замок откроют, во дворе столы поставят, будут кормить всех, кто придет. Вот будет здорово! Музыканты петь будут, танцевать. А еще гадалка будет, каждый год бывает гадалка, вот в прошлом году сестре моей нагадали, что она замуж выйдет, так ведь и выходит, свадьба у ней через три дня. Поедешь со мной, Сид?       — Если меня Торгрим отпустит, — вздохнула девушка, — и Хельм тоже.       — Да Хельм отпустит, чего ж там… А отец твой суровый, может, и не захочет пускать. Ему всякое веселье поперек горла становится.       — Шел бы ты, Ивер… матери помог, — заметила Сид, и парнишка вздохнул, глянув на нее с укоризной и грустью, как будто его предали. Но действительно ушел, послушавшись ее.       А Черные сестры появились после обеда. Хельм как раз вернулся в трактир, а Сид собиралась уходить. Дверь отворилась, и три женщины прошли в душное помещение. Сид так и замерла на месте, глядя на них.       Они были похожи, оставаясь при этом разными. На бледных лицах застыло одно и то же выражение — взгляд хищной птицы. Да они и напоминали птиц, черных ворон со стальными клювами, только без клювов и перьев. Стряхивая с волос снежинки, они не переставали внимательно осматриваться. Платья их словно сплетались из множества диковинных узоров, расцветали кружевом у горла и на бледных руках. На груди у каждой сверкал серебряный медальон, изрезанный рунами, которых Сид не знала. У той, что шагнула вперед, волосы были цвета красного золота, зеленые глаза сверкали, обведенные черным.       — Вина, — попросила женщина, хотя голос ее звучал как у той, что привыкла отдавать приказы. Трактирщик тут же завозился, а Сид поспешно выскочила за дверь. Ей показалось, что одна из темноволосых женщин проводила ее взглядом.       Сид никогда не считала себя ведьмой. Это она помнила точно, потому что не умела словом или жестом призывать желаемое. Она не могла управлять стихиями или двигать предметы взмахом руки. Она никогда не была колдуньей, для таких, как она, название уже было придумано и другое. Экстрасенс или медиум — как ее только не называли. Она в то время даже не задумывалась, какое значение этот дар или проклятье имеет для нее самой. Не только способ заработка, но и средство от одиночества — хоть какое-то, хотя бы потому, что иногда в окружении людей чувствуешь себя более одинокой, чем в опустевшем помещении. Пустота…       Сид вздохнула и тряхнула головой, призывая себя успокоиться. Услышав шум, она решила проведать сыновей Хельма в конюшне. Насколько она знала, там всегда находился хотя бы один из парней, если только они не бегали по отцовским поручениям. Дочек трактирщик уже отдал замуж, но только младшая жила здесь же, в деревне, тогда как две старшие уехали в город.       — Васлав? Рогар? — позвала девушка, но в ответ услышала только ржание лошадей.       Конюшня была маленькой, и теперь все стойла были заняты. Сид вздохнула и, поддавшись любопытству, подошла к дверям ближайшего, ей было интересно, что имел в виду Ивер, называя коней Черных сестер заколдованными. Вороная лошадь подняла голову и взглянула на девушку — глаза были молочно-белыми, каких у обычных коней не бывает. Но Сид удивило не это: она слишком часто прежде встречала существ со странными глазами. Посередине лба у лошади рос длинный чуть изогнутый рог.       — Интересно?       Девушка вздрогнула и отшатнулась назад. Незнакомка шагнула вперед и, протянув руку, погладила лошадиную морду. Это была одна из тех женщин в трактире — высокая и стройная, с серыми глазами и пушистыми черными волосами. Лицо ее казалось неправильным, словно собранным из слишком четких ломаных линий, негармоничным, но в нем все же была какая-то почти жуткая красота. Конь тихо заржал, подставляя голову под ее ладонь, и незнакомка взглянула на Сид.       — Его зовут Сумрак, — объяснила женщина, — ты когда-нибудь ухаживала за лошадью?       — Нет, — тихо отозвалась Сид.       — Они прекрасные создания, — улыбнулась Черная сестра, — они становятся такими, какими ты хочешь их видеть, если приложить усилия. И с ними учишься быть внимательной. Их надо чистить, надо убирать за ними и кормить.       — Хотите, чтобы я помогла? — предположила Кессиди, но женщина покачала головой.       — Нет. Этих лошадей может касаться только хозяйка. Никому другому они не дадут подойти близко.       Сид кивнула, будто принимая к сведению полученную информацию и медленно направилась к двери, надеясь закончить пустой и бессмысленный разговор. Во дворе уже темнело, на севере ночь всегда приходит раньше, тем более, что уже близилась зима. Сид посильнее закуталась в шерстяную шаль, но не успела выйти из конюшни.       — Кто ты такая? — вдруг окликнула ее Черная сестра, и девушка обернулась.       — Я? Просто девушка.       — Неправда. Ты смотришь прямо в глаза, не заикаешься, говоря с одной из нас, не боишься — это выдает в тебе не просто девушку. И не только это.       — Простите, я… не знаю, о чем вы, — пробормотала Сид, облизнув мигом пересохшие губы, но женщина подошла к ней.       — Ты не отсюда, верно?       — Я живу здесь, неподалеку…       — Нет. Ты родилась не здесь. Не в этом княжестве, не в этом краю, может, даже не в этом мире?       Сид замолчала, испытывая самую что ни на есть острую потребность убежать. Раньше она часто поступала именно так — может, даже всегда, потому что сейчас она не смогла бы припомнить ни одной ситуации, когда, испугавшись, оставалась наедине с опасностью. Сейчас же она не могла сдвинуться с места — ноги отказывались слушаться, в горле пересохло, а внутри холодело от страха. Ей даже на миг вспомнился Мариус с его хищными глазами цвета янтаря. Но женщина не пыталась схватить ее и словно не собиралась навредить.       — Я Лима. Седьмая из Четырнадцати, — представилась Черная сестра, — назовись ты теперь.       — Кессиди, — еле слышно промямлила девушка, — просто Сид.       — Просто Сид, ясно, — улыбнулась Лима и протянула вперед руку. Ногти у нее были длинные, чуть заостренные и окрашенные черным, а в центре ладони диковинной вязью была выведена семерка. — Ты мне позволишь?       Сид нервно сглотнула, а женщина коснулась ее запястья, притянула к себе раскрытую ладонь. Девушка вздрогнула от неожиданности, ей казалось, что прикосновение должно быть холодным, но рука Лимы оказалась горячей. Черная сестра опустила глаза, вглядываясь в узор линий на ладони Сид, но быстро отпустила девушку и кивнула, словно получив подтверждение своим догадкам.       — Ты не отсюда, — уверенно заметила она, — откуда же тогда?

***

      — Ты не отсюда. Ты не одна из нас, — шипит высокий мальчишка, прижимая ее к стене. У него толстые пахнущие потом руки и большие ладони с короткими пальцами. Не одна из нас — эхом отдается в ее голове, прямо рядом с пульсирующей болью в ушибленном затылке.       — Отвали, — огрызается она и барахтается в этих толстых сильных руках, но носки ботинок загребают землю, а руки не могут дотянуться до физиономии обидчика. За его спиной — еще с полдесятка таких же, три мальчика и две девчонки, высокие конопатые дылды, одна с остервенением пережевывает жвачку в виде сигареты.       — Полоумная Сид, — тянет заводила, противно улыбаясь, так что становится видно, что у него недостает верхнего переднего зуба, — полоумная, полоумная Сид.       Остальные подхватывают и нестройно, но громко скандируют, давясь смехом. Ей становится тяжело дышать. Сид бьет по держащей ее руке, бьет со всей силы, еще и еще, но мальчишка смеется.       — Да она просто маленькая шлюха, — протягивает одна из стоящих позади девчонок и сплевывает на землю, — подстилка Вепря.       — Иуууу, — перехватывает вторая и вульгарно дергает тазом под хохот ребят, — кабанья потаскушка.       У Сид темнеет в глазах. Смех и голоса странно гаснут в ее голове, замененные другим шепотом, громким, яростным, выходящим из-под контроля.       — Ну уж нет, — шипит Сид, глядя на девчонку, — мне далеко до твоей мамаши.       Она больше не может сдержаться, чужие тайны вопят и рвутся из распахнутых к ней глаз, и она читает их легко, так легко, что губы изгибаются в ухмылке. Ей помогают — громкий шепот советует прямо в ухо, делясь деталями. Почти смеется.       — Или до твоей, Бекки, — продолжает Сид, почти возбужденная, взмокшая, — она ведь пыталась утопить тебя в вонючем сортире сразу после рождения, нет? Так и не смогла решить, кого из своих клиентов обозвать твоим папашей.       — Заткнись, дрянь, — огрызается девчонка в ответ и рвется к ней, но ее удерживают. Этот толстяк Стэнли сильнее сжимает свои толстые пальцы, и она бьет по ним ладонью.       — Маленький трус, — почти поет Сид, не чувствуя боли или хотя бы страха, — такой смелый среди друзей, а по ночам ревешь в подушку, что очередные Симпсоны отказались тебя брать. Кому ты нужен, тупой кусок дерьма?       Реальность врезается в нее сжатым кулаком. Сид летит на землю и неожиданно для самой себя смеется. Во рту привкус крови, но ей все равно весело.       — Тупая дрянь, тупая, тупая, полоумная, — орет Стэн, кидаясь сверху. У него слезы в глазах, кулаки бьют как-то слабо и безвольно, зато смеха больше не слышно. Никто не смеется вокруг, кроме самой Сид, но и ее хохот стихает и сменяется болезненным вскриком, когда боль взрывается в животе.       Мир вокруг яркий, такой цельный, в ушах звенит от смешения голосов. А потом обидчика резко отшвыривают от нее, она просто лежит на земле, не чувствуя никакой тяжести или хотя бы боли.       — Эй, стой, стой, что ты делаешь?! — вопит кто-то не своим голосом, и Сид приподнимается посмотреть.       Стэнли лежит на земле, а Вепрь сидит сверху и работает кулаками. Мышцы движутся как машина, юноша ничего не говорит, пока мальчишка под ним вопит от боли и ужаса. Визжит, как порезанный поросенок. Пока его лицо не расплывается под неутомимыми кулаками, разбивается нос, хрустит какая-то кость.       — Вепрь, — выдыхает Сид, и в какой-то момент даже ей становится страшно. Девчонки ревут в голос, кто-то побежал за воспитателями. Сид не двигается, она почти в трансе, и может только смотреть, как мерно и слаженно двигаются руки Вепря.       Потом прибегают взрослые. Мир тонет в криках, в возмущениях. Вепря тяжело оторвать от его жертвы, он так и рвется следом, разъяренный и безжалостный, в самом деле похожий на свое прозвище. На Сид некому обратить внимание, и она все слышит, все понимает. Вепря волокут в подвал приюта, чтобы запереть, чтобы он сидел там, пока не решат, что делать.       Пока они решают, Сид слушает, боится, нервничает. Его увезут, понимает она, заберут отсюда в другое место, где держат трудных детей, почти опасных. Она его больше не увидит… И ее заполняет страх.

***

      — Откуда ты? — повторила Лима, — я не причиню тебе зла, просто хочу узнать.       — Почему?       — А почему люди хотят что-то знать? Любопытство, — улыбнулась женщина, — вопросы, они ведь вот здесь, — она прижала пальцы к виску, — кружат в голове, сверлят и сверлят, не дают покоя, пока не узнаешь ответ. У тебя бывало так, Сид?       Эта женщина пугала и притягивала одновременно, и Кессиди почему-то показалось, что она уже прежде встречала таких людей. Тех, что несут в себе какую-то особенную силу, схожую с жутью. Но она не могла вспомнить, когда встречала таких. Ей только виделась бледная женщина — один глаз серый, а другой вовсе без радужки, — но она тонула в тумане, что скрывал многие воспоминания Сид.       — Хорошо. Не говори. Твое право, — она вздохнула и отвернулась, чуть поджав губы. Лицо у нее в полумраке надвигающихся сумерек казалось еще бледнее, чем было на самом деле, острые скулы превращали его в подобие черепа, и Сид от этого стало не по себе. Захотелось вернуться в тепло, домой к горящему очагу или в трактир, если бы там еще был Ивер — с его песнями ей становилось спокойнее.       — Я пойду, — тихо, словно бы извиняясь, шепнула Сид и пошла прочь.       Были вещи, которых она стыдилась, но больше всего она ненавидела бояться. Она боялась самого страха, понимая в такие моменты, какой жалкой и ничтожной может стать. Сейчас ей было страшно, но это был странный страх: она боялась чего-то, о чем не имела ни малейшего понятия.       Под ногами скрипел снег, ветер так и норовил сорвать с головы платок, под которым Сид прятала короткие волосы. Здесь было немало девушек, похожих на нее, и хотя она старалась не врать без надобности, врала больше, чем когда-либо прежде. Благодаря этой лжи она становилась одной из них, занимала место, словно изначально именно для нее созданное. Ложь заполняла пустоты.       Зимой в эти края, как поняла Сид, приходила лихорадка — ее иначе и не называли. Странная болезнь, от которой люди теряли силы, женщинам становилось хуже всего, они теряли зрение, кровь их становилась холодной и не могла согреть, а вместе с болезнью приходили и страшные видения, в которых больные кричали и пытались навредить самим себе. Многие от этого оправились, но некоторые и умерли, и Сид не любила ходить мимо кладбища, словно мертвые глядели бы на нее с укором. Но их не было, никто не смотрел, а она оказалась всего лишь одной из. Не мессией, не героиней, а собой — той же, прежней, только в новой одежде и декорациях.       Когда Сид обернулась, то увидела Черную сестру, что стояла у ворот трактира и внимательно глядела ей вслед.       Черные сестры уехали утром в город. Промчались по деревне на своих волшебных лошадях, словно копыта тех и не касались земли, а изогнутые рога сияли серебром, как и медальоны на шеях у женщин. Черные одежды их развевались, напоминая крылья.       Сид остановилась и проводила их взглядом, голос Лимы еще звенел у нее в ушах, и девушка была уверена, что они вернутся. Хельм подтвердил ее догадки.       — К вечеру снова тут будут, — досадливо поделился он, — комнаты за собой оставили, заходить туда не велели. Не жди добра от этих девок, ой, не жди, ты бы, Сид, дома сидела с отцом сегодня. Ни к чему по улице шляться, пока этот шабаш рядом.       Сид кивала, протирая столешницу от пролитого пива, но думала она о своем. О том, что ей сказала Лима. О том, что она не отсюда — и задавалась вопросом, может ли это измениться. И если это заметил один человек, то не смогут ли заметить и все? И этого она тоже боялась.