Запутались нити Тьеррхельма

      Она стояла довольно долго, вглядываясь в округлившийся лик луны, словно не смея ступить в заснеженный сад, полный запахов и цветов, кажущихся неуместными в преддверии зимы. Падающие снежинки переливались всеми цветами радуги, вбирая в себя отсветы свечей, но землю покрывал тонкий белый ковер — белый, а не алый, хоть снежинки порой казались яркими точно капли крови, точно ее тяжелое платье, точно птица на черном поле знамен Каменного Сердца.       — Миледи, Черные сестры прибыли, — тихо напомнил Мирро, тенью замерший за ее спиной.       — Приведи их сюда, — отозвалась княгиня, не обернувшись. Мальчик удалился бесшумно, а она вышла в сад. Странно, какой невесомой ощущалась здесь вуаль прошедших веков, как легко вспоминались времена, давно минувшие. Все те же каменные стены устремлялись вверх, и цветы пахли так же, как в тот день, когда она впервые оказалась здесь. Время было неумолимым, но порой пугающе милосердным. Босые ступни касались холодной земли и тонкой кромки снега, холод полз по ногам, и женщина закрыла глаза, отдаваясь его власти, отдаваясь ледяным объятиям лунного света.       Послышался шелест платьев, шорох чужих шагов, и Валеска обернулась, уже зная, кого увидит. Три Черные сестры немедленно склонились в почтении перед ней, две опустили головы, но Первая поймала ее взгляд и чуть улыбнулась безжизненно бледными губами. Зеленые глаза пронзительно впивались в лицо княгини, словно силясь отыскать хоть малейшее изменение, хоть самый невесомый отпечаток старости, — но тщетно. Княгиня склонилась в ответ, потому что они были ветвью Церкви, — пусть и не той, которую привыкли почитать.       — Ваша милость, — шепнула Первая из Четырнадцати, простирая длинные белые руки, окрашенные черной паутиной рунических знаков и магических узоров. Валеска выпрямилась и, шагнув вперед, сжала эти длинные бледные пальцы своими. Руки Черной сестры были горячими, будто сталь, краснеющая под молотом кузнеца.       — Здравствуй, Гвина, — улыбнулась княгиня, хотя глаза ее оставались равнодушными. Седьмая и Четырнадцатая замерли молча, прекрасные и бледные, пламенем свечей превращенные в странные пугающие тени. Первая же шагнула следом за княгиней по узкой дорожке среди растений, оглядываясь с тем необычайным вниманием, что свойственно было только подобным ей.       Несмотря на снег и холод, сад пестрел цветами, запахи кружили голову, горьковато-сладкие и манящие. За этим садом Валеска ухаживала сама, оберегая своей магией, которая ныне едва заметно мерцала в воздухе, похожая на легкие клубы дыма. Первая ступала тихо и осторожно, словно плыла по воздуху. Валеска следила за нею, следила за направлением внимательного и пронзительного взгляда, изредка возвращающегося к ней. В зеленых глазах сестры порой вспыхивал безмолвный вопрос, и Валеска могла только кивнуть, подтверждая догадки. Бледные цветки белладонны, розовые — олеандра, золотисто-желтые — волчьего глаза. Розы всех цветов, лилии и диковинные эльтхеириты, привезенные из самой Таларии, из-за моря Слез.       Кустарники переплетались гибкими ветвями, уводя все дальше в лабиринты цветов и запахов, так что вскоре Седьмая и Четырнадцатая остались далеко позади, но княгиня со своей спутницей не остановились, пока не добрались до самого центра сада.       — Кошмар-древо цветет, — с нескрываемым изумлением выдохнула Гвина. Голос ее был похож на шелест страниц, на шорох ветра, касающегося сухого камня. Валеска выпустила ее руку, и Черная сестра шагнула вперед, поднимая голову, вглядываясь туда, где среди чернильно-черной листвы алели цветы.       — Оно прекрасно, — шепнула женщина, касаясь пальцами ствола — кора была черна и блестела, словно сталь, лишенная сучьев, испещренная паутиной переплетающихся узоров.       — Прекрасно, как и все, что несет смерть, — отозвалась Валеска, невольно вздернув руку к своей шее, к костяному ожерелью, плотно ее охватывающему, не дающему забыть, кто она такая. Опустив голову, княгиня взглядом скользнула по вгрызающимся в землю корням древа, рядом с которыми трава посерела и пожухла.       — Никогда не видела их цветущими, — призналась Гвина, поглаживая древесную кору, и прижалась к дереву щекой, зажмурившись, словно от наслаждения.       Валеска хорошо помнила тот день, когда посадила ветвь этого древа в землю, помнила, как среди каменных стен и под куполом неба далеко вверху оно росло и крепло, мало походя на своих собратьев, обитающих в Безмолвном лесу. Те деревья были мертвы, лишенные листвы и плодов, со слабыми гниющими корнями, превратившиеся в крепкую стену черной магии. Это дерево было иным: оно жило, а кора его цвела письменами, ведающими о судьбах миров. Листва его колыхалась без ветра, и в шорохе чудились голоса, чудились давно забытые песни древних народов. Ныне оно цвело алыми крупными цветами, словно открытыми ранами, истекающими кровью. Раньше оно не цвело никогда.       — Я чувствую, — прошептала Гвина, — чувствую, как бьется его сердце, как магия пульсирует внутри, как жрецы древностей шепчут молитвы и боги им отвечают… Когда оно зацвело?       — Пятого дня, — отозвалась Валеска.       — Почему именно теперь? — Черная сестра отстранилась от дерева, отняла руки и обернулась. Длинные волосы ее сейчас казались не просто рыжими, а красными, словно кровь, словно цветы кошмар-древа.       — Кто может сказать? — отозвалась княгиня, — цветет ли оно раз в тысячу лет или предвещает ныне гибель всему живому? Знак или совпадение? Единственный, кто знать может, нам не ответит.       Они обе замолчали, подняв головы. Валеска не могла знать, о чем думает Первая, но сама она думала о своем наставнике, всегда оставляющем за собой одни лишь вопросы и загадки, но никогда не дающем ответов. Вспоминала она день, когда увидела его впервые, когда сама еще не была княгиней, а он уже был чудовищем, о котором ходили легенды. Хотелось бы ей вспомнить, боялась ли она его тогда или ее уже ничто не пугало, было ли ей что терять или она к тому времени уже потеряла все? Всегда одни лишь вопросы, с которыми приходится учиться жить.       — Вы думаете, оно предвещает гибель? — наконец повторила Гвина, и в глазах ее мелькнуло что-то мрачное, опасное, что-то, что могло бы напугать кого угодно, кроме Валески.       — Упало Сердце Богини, цветет древо смерти, а воздух пахнет грозой… Мир уже не тот, что раньше, — отозвалась Валеска и отвернулась. Словно желая подтвердить или опровергнуть ее слова, черные листья кошмар-древа зашелестели, и в душном от запахов цветов воздухе послышалось слово «смерть».       Первая нехотя следовала к выходу за княгиней, — Валеска чувствовала это, чувствовала, как волнами исходит от Черной сестры странная тревога, темная и густая, точно смола. Обернувшись, она увидела, как помрачнел и увял сорванный цветок в пальцах Гвины.       Валеска вспоминала: как цветы ласково тянулись к ней, как магия сплеталась вокруг, защищая и оберегая такие нежные и ранимые растения, как благодарно они рассыпались перед нею во всей красе, как обволакивали своим ароматом. Она вспоминала: каждый день, что проводила здесь, босая и с растрепанными волосами, когда на ней еще не было платья княгини, когда пальцы не тяжелели перстнями, а костяное ожерелье не стягивало шею. Она помнила: какой была жизнь, когда свое уродство нельзя было спрятать ни под дорогими тканями, ни под украшениями, когда она еще не знала, почему цветы так послушны и почему звери склоняют перед ней головы.       Но она забыла, каким должен быть жар сердца, ныне мертвым камнем тяжелевшего в груди.       Княгиня перешагнула порог, камень под ногами показался ей почти горячим, а свет факела, горящего в руках у Мирро, чуть было не ослепил. Черные сестры последовали за ней, не говоря ни слова, погруженные в свои мысли не меньше, чем она сама. Валеска знала, что воспоминания всегда терзают рядом с ними, — с этими прекрасными и пугающими созданиями, дочерьми жизни и смерти в равной мере, с Черными сестрами.       Она многое слышала об их ордене, но мало что было правдой. Куда важнее было то, что помнила она сама: две поднимающиеся из Вдовьего моря башни — белая и черная, — сложенные из камня, ведущие к ним ступени и темная-темная вода, в которой отражалась магия. Черные одежды сестер и белые — братьев, слишком безмолвных и бледных, умеющих лишь молиться. Помнила и молитву, что шептали Верховные, простирая руки вперед, привкус вина во рту и синие глаза князя, предназначенного не ей.       Мирро открыл дверь и первым юркнул в темноту, тут же освещая малую залу, быстро зажигая свечи в канделябрах. Здесь было теплее, плотный ковер согревал ноги, а на большом столе растянулась карта Континента и Островов, лежащих далеко на юге. Валеска привычно огляделась, чуть подернув плечами, а потом шагнула — не к карте. К портрету, что висел на стене, иногда скрытый тяжелой шторой, но чаще выставленный напоказ. Черные сестры последовали за ней и остановились рядом, глядя на картину. На широкоплечего красавца-князя с волосами цвета воронова крыла и синими глазами, облаченного в черный и красный и с костяной брошью, удерживающей плащ, и молодую княгиню, прижавшуюся к нему.       — Остались портреты? — выдохнула Первая, и Валеска покачала головой.       — Только этот. Я смотрю на него, когда забываю, какими они были.       Молодая княгиня на картине улыбалась, одну руку положив поверх округлившегося живота, бережно обтянутого красным бархатом. В каштановых волосах алели ленты, а в темных, как и у Валески, глазах светилось то спокойное счастье, о котором можно лишь слагать легенды и которого так трудно достичь.       В лице Валески ничего не дрогнуло, когда она потянула за шнур, развязывая узел и заставляя штору вновь скрыть портрет от глаз. Затем княгиня отвернулась и подошла к столу, кончиками пальцев провела по шершавой поверхности карты, пробежала вдоль кромки Континента, по течению Осторожной добралась до Вдовьего Моря и от него перепрыгнула к своим землям. Четыре княжества теснились среди земель, принадлежащих древним народам, а земли существовавшего некогда пятого давно поросли лесом. Четыре выточенные из кости маленьких замка отмечали столицы — единственные костяные фигурки на северной половине Континента.       — Какие вести вы принесли мне? — осведомилась Валеска, когда Черные сестры обступили стол.       Женщины ответили не сразу, тревога повисла в воздухе, а потом Четырнадцатая, самая юная из них и светловолосая, облизнула губы и хриплым дрожащим голосом начала:       — Мой дар — видеть грядущее, и я видела, как стягивается Цепь Минотавра, словно удавка на чьей-то шее, и южные острова погрузились в море. Мне виделись копошащиеся на дне русалки в подводных городах и кричащие сирены среди мрамора и жемчужин Талена. Мне предстали охваченные огнем Пустоши и люди, бегущие, но не способные спастись от крылатой смерти, — она запнулась, а потом взглянула на карту, — летели стрелы и звенело оружие, и людские города пали, побежденные ордами древних тварей. И среди снега и льда далеко отсюда проснулось божество, чтобы разбудить новых чудовищ.       Глаза Четырнадцатой потемнели, и она опустила голову. Валеска не помнила ее имени, но это и не было необходимо. Дар Четырнадцатой — сила взглянуть в воды Черного Храма и увидеть то, что только должно будет случиться, эта девушка — та, кого называют Видящими. Княгиня слышала, что это редкий дар, дающийся лишь тем, кто родился слепыми, что только данными Богом глазами могут они разглядеть будущее, и что, расплачиваясь за это, одаренные не ведают снов.       — Моя сила в том, чтобы знать, что вершится в мире в этот самый миг, — тихо произнесла Седьмая. Ее голос был хриплым, словно женщина редко пользовалась им, но в серых удивительно пронзительных глазах отражалось что-то поистине жуткое, почти настолько же, что и цветущее Кошмар-древо.       — Богиня уже идет по земле, и природа подчиняется ее воле, ее слушаются звери, о ней мечтают создания магии. Я вижу, как эльфы мастерят новые луки, чтобы сражаться за нее, когда она позовет. Гарпии точат клинки и вспоминают свои легенды, а их королева кует себе новую броню. Кентавры читают по звездам и плачут от счастья и ужаса. И само Время, побелевшее и усталое льет слезы в крепости из синего льда, и с каждой слезой, падающей в снег, человеческое дитя страдает, пораженное проклятием колдовства.       — Что еще тебе известно? — потянулась к ней княгиня, когда женщина замерла. Серые глаза метнулись вверх, впились в лицо самой Валески — дерзко, непочтительно, заставляя холод разлиться под кожей.       — Я чувствую, как мир гибнет, — прошептала Седьмая, — что драконы еще не живы, но уже не мертвы, и сама Луна теперь против мне подобных. Магия Церкви ослабевает, тогда как сила из древних легенд растет, пробуждая угасшие было заклятия.       Она вдруг шагнула вперед, заставив даже своих сестер вздрогнуть. Бледная рука взметнулась над картой, а Седьмая вдруг запрокинула голову. Глаза ее закатились, но голос окреп. Палец застыл над фигуркой крепости Каменного Щита.       — Волк, — прошептала она, — здесь проснулся волк. Первый знак исполнился… исполнятся и другие, нет… — ее ладонь дрогнула и сдвинулась, — они готовятся, острые мечи в крови, я слышу детские крики… мы не можем, не можем, не можем… нет выхода, нет спасения, она хочет уничтожить всех, хочет отомстить за все, что мы сделали, что люди сделали с ее миром…       С каждым словом голос ее становился все глуше, в нем звучали все более резкие и пронзительные ноты, из-под закрытых век женщины покатились черные, словно смола, слезы. Договорив, Черная сестра без сил упала на колени. Воздух вокруг нее пульсировал и искрился энергией, тьма выплескивалась и впитывалась в ее стройное бледное тело, укрытое платьем. Валеска не помнила, как называются такие, как Седьмая. Знающие? Говорящие? Слушающие? Названий всегда было много, но важным было то, что такие никогда не ошибались, они говорили о настоящем так, словно видели сотней глаз отовсюду. Это был тяжелый дар — и очень опасный, потому что он мог бы свести с ума того, кто слаб духом. Но Седьмая наконец выпрямилась. Лицо ее было равнодушным, белым, с черными дорожками на щеках и черным же вокруг глаз.       — Как тебя зовут? — спросила Валеска, вглядываясь в ее лицо.       — Лима, ваша милость, — отозвалась Черная сестра, — я Седьмая из Четырнадцати.       — Помнишь ли ты, что произнесла мгновения назад?       — Я помню каждое слово, миледи. Никогда не забываю.       Валеска кивнула, но легкий привкус любопытства не покинул ее. Она уже встречала однажды такую Черную сестру, помнила даже, что имя той было похоже на цветок, но та сестра не запоминала своих слов, она отдавала свои губы Богу, но вместе с губами отдала однажды и разум, и тело ее увезли в Черный Храм.       — Мне и добавить почти нечего, — вдруг заметила Гвина, привлекая внимание к себе, и бескровные губы тронула улыбка, — я всего лишь изучала древние свитки, почти забытые на всем Континенте. Наши предки, люди, отвоевавшие этот мир у проклятых существ, оставили нам в наследство свои предсказания. И я нашла подтверждение тому, что эти пророчества начинают сбываться. С того мгновения, как звезда Пути упала с неба… перевернулись часы: теперь они лишь отсчитывают время до конца Тьеррхельма.       — Мне известно пророчество о падении звезды, — оборвала Первую княгиня, — но о каких еще ты говоришь?       — У нас еще есть возможность спасти Тьеррхельм, — Черная сестра склонила голову набок, и пальцы ее пробежали по карте, разделяя Континент пополам, — есть предсказание о Трех знаках, что предрекают конец времен. Если мы предотвратим исполнение хоть одного из них, возможно, получится перевернуть часы и запустить отсчет вновь, продлевая время мира.       Она странно улыбнулась, коснувшись своего медальона, ласково поглаживая его пальцами. Валеска терпеливо молчала, ожидая продолжения.       — Первый знак, к сожалению, уже явлен: пробуждение волка средь каменных стен. Знак второй — рождение новой звезды, взамен упавшей. Третий знак: возвратится домой изгнанник, наконец обретя свое.       Валеска нахмурилась, пальцами вцепившись в край стола. Там, где должно было биться сердце, сейчас странно похолодело. От последних слов Первой на лбу выступила испарина, а горло сдавило. Невозможно… почему она слышит об этом не от своего наставника? Ведь он должен был предупредить ее, он должен был…       Взгляд княгини скользнул по серебряному медальону на груди Первой, испещренному древними знаками. Гвина молчала, но губы ее еще изгибались в улыбке. Валеска не была уверена, что эта улыбка — настоящая, что Первая вообще помнит, что значит улыбаться. Говорили, что чем дольше живут Черные сестры, тем меньше в них остается памяти о том, что значит быть человеком, а Гвина жила уже очень долго — лишь немногим меньше, чем сама княгиня.       Выпрямившись и совладав с собой, Валеска вздохнула и подозвала к себе Мирро, застывшего в дверях. Мальчик в черном камзоле с вышитой красным птицей на нем казался сейчас единственным живым человеком на собрании мертвецов. В нем чувствовалась энергия, ощущалась пульсация жизни, какой едва ли обладали Черные сестры или даже сама Валеска.       — Отведи наших гостей в их покои, а потом можешь идти спать, — приказала женщина, и Мирро кивнул, тряхнув светлыми кудряшками.       — Позвольте мне задержаться, миледи, — окликнула княгиню одна из сестер, Седьмая. Княгиня не взглянула на нее, но взмахнула рукой, выражая согласие. Мирро увел Первую и Четырнадцатую из залы, и Валеска на миг прикрыла глаза, представляя, как они следуют за ним в ночной полутьме, следуют за теплым огоньком в его руках, словно за светлячком в лесу. Потом она открыла глаза и встретила взгляд Седьмой, Лимы — она запомнила имя.       Лима вглядывалась в ее лицо с жадностью, обычно не свойственной сестрам, вглядывалась так, словно силилась проникнуть внутрь ее мыслей, залезть под кожу. Валеске захотелось спросить, как удалось Черной сестре сберечь свое любопытство, как она упросила своего Бога оставить ей этот дар.       — Ты хочешь что-то сказать? — предположила княгиня, глядя в ответ. Тоже с любопытством, но больше — с обычным своим хладнокровием, которое легко приобрести в каменных стенах среди холода и ветра. Черная сестра кивнула, склонив голову чуть набок.       — Гвина не права, ваша милость.       — Вот как?       — Она не понимает смысла знаков, — заметила Черная сестра.       — Я думала, вы не можете порочить друг друга.       — Я не порочу ее, миледи. Гвина — сестра мне не только по ордену, но и по крови, и она дорога мне пуще всех прочих, но все же она не права. Если все знаки исполнятся… возможно, как раз это может спасти нас. Если не трактовать все… буквально.       Лима отвернулась, обходя стол и пристально глядя на карту, распластанную на нем. Бледные пальцы перехватили фигурку замка, обозначающую на карте местонахождение Сердцекамня. Княгиня отстраненно заметила, что кожа у Седьмой такая же белая, как кость, что она сжала в пальцах.       — А как трактуешь знаки ты? — осведомилась Валеска, выпрямляясь. Она так долго стояла неподвижно, что шея болела, отдавая короткими очередями боли в затылок. Черная сестра не ответила, легко ступая по мягкому ковру, не глядя на княгиню. Она прошла к портрету, скрытому за шторой, и отогнула полог.       — Я знающая, миледи. Я вижу картины того, что происходит повсюду, но могу ли быть уверена, что понимаю их? Могу ли знать, что из них важно, а что не стоит внимания? Каждая из нас что-то приносит в жертву, но как знать, пришлась ли жертва по вкусу Сотворителю? — она обернулась, — скажите, миледи, что принесли в жертву вы?       — А в тебе еще много человеческого, верно? — прищурилась Валеска, — больше, чем в твоих сестрах.       — Только мое любопытство, миледи. В детстве я была очень жадной, насколько помню. Не хотела отдавать ничего, не хотела ни с кем делиться, но всегда желала взять… все, что только могут мне предложить… даже то, на что я не имею права, — тонкие пальцы сильнее сжали костяную фигурку, другой рукой Лима припала к холсту портрета. Казалось, длинными ногтями она готова вспороть картину, но пока не делала этого.       — Ты из знатного рода, не так ли? — догадалась княгиня, и Черная сестра хрипло рассмеялась.       — Как и вы, миледи. Я родилась младшей дочерью лорда Мироса из рода Сумеречного Паука. Гвина была старшей.       — Вы отрекаетесь от рода, принимая руны. Зачем ты мне это рассказываешь?       — Обмен, миледи. История за историю. Мне интересно, — обернулась Лима, — я вижу вас порой, когда закрываю глаза… как вы стоите у окна, вглядываясь вдаль с тоской, как касаетесь своего ожерелья, стоя у зеркала. И как по ночам кричите от… мне кажется, я давно вас знаю, только не всегда могу понять. А мне бы этого хотелось.       Княгиня отвернулась. Эта Черная сестра нравилась ей все меньше, но дело было не в том, нравится она или нет. Дело было в том, что Лима оказалась похожа на нее саму больше, чем кто-либо из тех, кого Валеска встречала прежде — возможно, похожа именно жадностью, именно тем, что заставляет забыть о правилах или обычаях… Поэтому ей и хотелось отвернуться, хотелось отослать гостью прочь, но и в ее голове вопросы метались, как рой возмущенных ос. Тогда она равнодушно усмехнулась и обратила взор на карту.       — Каждый знает, что Княжество Змея ныне стерто с лица земли, но никто не видел, как это случилось — никто, кроме меня, — вспомнила княгиня. — У моего отца было две дочери, и он, будучи знатным лордом, каждой прочил светлое будущее. Одну, прекрасную, как рассвет, он обещал князю из рода Алого Ворона. Другую собирался отдать Белому Змею. Представь, что ворон и змей дерутся из-за добычи, на кого ты поставишь? Они сцепились, и я до сих пор помню, каким был их бой, как два новых князя яростно бросались друг на друга, следом за князьями сцепились и их подданные. Кровь заливала землю, убитых сваливали в болота, а живые творили зверства, обычные для войны… Ворон победил, и Княжество Змея было предано забвению. Прекрасная невеста получила лучшего мужа, а ее сестра — место при дворе, которым не смогла бы скрыть своего уродства.       — И которой сестрой были вы?       — Взгляни на портрет и ответь сама на свой вопрос. Которой была я: прекрасной невестой, за которую убивали и умирали, или ее сестрой, которую отвергли и унизили?       — Я слышала другую историю, миледи, — заметила Лима. В ее серых глазах плескалось понимание и даже удовлетворение, — говорят, что жена Алого Ворона была молода и прекрасна, но ее подкосила лихорадка спустя три года после того, как она подарила князю ребенка. Говорят, что это была и не лихорадка, а черное колдовство завистливой горбуньи, что жила при дворе и сбежала из замка в ночь смерти молодой княгини. Говорят, что горбунью настигли на болотах и предали пыткам и казни за то, что она сделала. И говорят, что после князь привез себе невесту из-за моря, иноземную колдунью, что правит и поныне.       — Это лишь одна из версий, не правда ли? Самая романтичная, ведь зло в ней наказано, а я превращена всего лишь в иностранку, а не в чудовище, напустившее чуму на все княжество.       — Но какая версия истинна, миледи?       Валеска долго молчала, опустив глаза и глядя на свои руки, на перстни, сверкающие в свете пламени. Рубины походили на капли крови, печатка казалась странно бледной и непривычной, словно снятой с чужой руки.       — В каждой сказке есть доля правды, Лима, — наконец заметила княгиня, и Черная сестра вернулась к столу. Каждое ее движение походило на элемент танца, длинные рукава напоминали сложенные крылья, сквозь черную паутину ткани проглядывала белая кожа и нанесенные на нее руны. Каждая руна что-то значила, и Валеске казалось, что она даже может разглядеть любую из них, прочесть по ним историю Седьмой, словно написанную на пергаменте.       — Первый знак — пробуждение волка, миледи. Вы помните легенду о волчьей крепости? О том, что днем ею правили люди, а ночью — волки.       — Сир Алькхарт, — догадалась Валеска, — князь Крепкого Щита, Черный Волк.       — Второй знак — восход новой звезды. Гвина ждет, когда на небе зажжется огонек, когда пустота на месте Пути заполнится. Но что, если речь не о камне, о человеке? Ком-то… кто станет проводником для других… поведет куда-то… или за кем-то.       — А что насчет третьего знака, Лима? Что ты знаешь? — оборвала Черную сестру княгиня и взглянула пристально. Лима в ответ странно улыбнулась ей.       — Я знаю, что вас это тревожит. Позвольте мне теперь удалиться, ваша милость.       Княгиня кивнула, и Лима вернула костяную фигурку на место перед тем, как направиться к выходу. Валеска взглянула ей в след, едва замечая, что сама с силой вцепилась в край стола, что от этого заболели пальцы. Седьмая шла медленно, словно плыла по воздуху, черные ее волосы казались подобием капюшона, а платье почему-то поблескивало серебристыми нитями. Черная сестра обернулась на пороге.       — Мы уедем на рассвете, миледи, и вернемся через три дня вместе с пленными.       — Вы многих отыскали? — тут же откликнулась Валеска, и Лима кивнула.       — Из Крепкого Щита и Лунной Гавани. Дети и старики, отмеченные древней магией. Еще были люди в Бронзовом Кресте, — она запнулась, — но их всех сожгли до того, как мы успели заявить свое право, — пояснила Черная сестра и скрылась в темном коридоре.