Запутались нити Тьеррхельма

      Сид не спала. Она долго лежала в кровати, вслушиваясь в дыхание спящих соседок по комнате, и этот звук казался страшно раздражающим, ей все больше хотелось выбраться — только на этот раз выбраться навсегда, обязательно выбраться. Куда больше Сид нравилась тихая странная песня, исполняемая мелодичным шепчущим голосом. Казалось, можно было почти почувствовать, как невидимые ладони касаются ее волос, как гладят почти с заботой.       Ее мелко трясло от одной мысли о том, что она собралась сделать. Выкрасть из кабинета директора ключи и пробраться к Вепрю. Использовать то, чему он успел ее научить. Даже если будет страшно и очень холодно, даже если она не сможет вернуться… она не может позволить им увезти его, забрать единственного, кто у нее есть. Единственного живого человека, которому она нужна. Мир, в котором она жила, ей не нравился никогда, каждое воспоминание казалось отравленным, искореженным чужими голосами или касаниями.       Почему люди не желают просто оставить ее в покое? Это всегда было единственное, чего она хотела: остаться в блаженном одиночестве. Пока не появился Вепрь, пока не влез в ее маленький мирок, выстраиваемый столько лет. Но ему и этого стало мало — он пробрался под кожу, залез в самое сердце и теперь не давал покоя. Иногда казалось, что она его даже боится, хотя он был первым, кого бояться не следовало, а раньше она вообще ничего не боялась.       Вдруг послышался шорох и возня у двери. Вепрь — скорее почувствовала, нежели разглядела девушка. Она почти ощутила, как он осторожно, едва слышно, постучал по дереву костяшками пальцев — так тихо, чтобы не разбудить никого. Она выскользнула из-под одеяла и закинула рюкзак на плечо. Бледные тени не отставали, следовали за ней, реагируя на каждое движение — она впервые это заметила, насколько они зависимы от нее. Она впервые это поняла — что их настойчивое присутствие было чем-то большим, нежели просто нахождением рядом.       Сид открыла дверь — очень медленно, следя за тем, чтобы не раздалось ни звука. Коридор был пустым и запыленным, через открытую форточку проникал свежий воздух. Вепрь быстро оценивающе взглянул на нее: на пушистые непослушные волосы, которые она кое-как заправила в хвост, на болтающийся за спиной рюкзачок, пестреющий значками, и на старые потрепанные жизнью кроссовки, в которых она могла ходить совсем беззвучно. И сжал ее ладонь.       — Все хорошо, — одними губами произнес он, а потом потянул за собой к лестнице. Мальчишки жили на втором этаже, а девочки — на третьем, но коридоры были одинаково безличны, столь пусты и серы, что казалось, здесь не живет никто. Они и не жили — только существовали, пока не было другого выбора.       Вепрь не спрашивал ее, почему она так подготовилась, не спрашивал, что собиралась делать. Он словно знал обо всем. И выбрался первым — как?       Перед тем, как завернуть за угол, Вепрь прижал ее к стене и, наклонившись к самому уху, зашептал:       — Говори с ними, Сид, говори мысленно, обещай или угрожай, это не важно. Заставь их подчиниться, позови их оказаться совсем близко, позови их спрятать тебя, укрыть от всего.       И она послушалась.       Мы здесь. Да, мы поможем, если потом ты поможешь нам. Ты никогда не оставишь нас.       Она обещала им не оставлять, обещала все, чего они просили, а потом поклялась, что никогда не заговорит, если они не подчинятся. Она лгала, снова и снова впускала в свой разум их голоса, вслушивалась в каждое слово, давая им то, чего они хотят. Они хотели всего, но всем для них была она. Всего лишь она, и Сид впервые задумалась о том, что это чего-то стоит. Знали ли они, что она лжет? Может, и знали, но хотели верить, потому что могли только это.       И они нахлынули волной, заставляя отчаянно вздохнуть. Они были нигде и повсюду. Сид задрожала, ощутив холод, которого не знала прежде, но Вепрь крепко держал ее за плечи, не позволяя шевельнуться, пока она не успокоилась, пока не свыклась с этим чувством холода, словно вдруг оказалась погружена в ледяную воду. Да, они были холодными, когда оказывались рядом все сразу, они словно уже не обладали ни лицами, ни голосом, они стали ею самой — они касались ее волос, касались ее кожи, пока словно бы не забрались внутрь. Они наполнили ее, словно пустой сосуд, но оставались лишь подчиненными. Когда Сид опустила голову, то заметила, что руки ее стали такими же, какими были они — едва заметными, бледными, почти прозрачными. Она словно превратилась в тень.       И Вепрь стал таким же.       Его пальцы сжимали ее запястье — и это было единственное реальное в тот момент, единственное теплое, что она могла чувствовать. Сотни эмоций смешались в голове, подаренные чужими небьющимися сердцами, вместившимися в ее одно. И Вепрь потянул ее за собой, потянул вниз по лестнице, мимо разом ослепших камер, мимо комнат, в которых спали обычные дети — те, кто никогда не сумел бы впустить в себя нечто ледяное и мертвое, а она смогла, и понимание этого стучало пульсом в ее висках. И сердце билось отчаянно быстро, пока они бежали вниз — или даже летели, словно не касаясь ступенек и пола.       Сид чувствовала себя почти всемогущей, ничто больше не могло ее остановить, ничто и никогда. Она мечтала выбраться из приюта с тех пор, как ей было семь, когда она оказалась здесь впервые, половину своей жизни она провела в серых стенах, и только теперь могла сбежать, улететь на свободу, о которой мечтала. Благодаря Вепрю и благодаря тем, кого она порой считала проклятьем.       Больше не существовало границ, стен, дверей. Свобода бурлила внутри и вне, и Сид казалось, что от этого можно сойти с ума. Они выбежали во двор, держась за руки, и Вепрь улыбался — широко, как он улыбался всегда, и Сид тоже улыбалась, пока они мчались к забору. Она не понимала, как они преодолевают эти преграды, она не обращала внимания, потому что это уже было не важно. Они просто бежали — даже когда приют остался позади, а Кони Айленд вокруг горела фонарями и вывесками кафе и киосков. Сид не чувствовала усталости.       А когда Вепрь вдруг остановил ее и притянул к себе, Сид послушно прильнула к его губам, позволяя призракам вырваться обратно, прогоняя их, отпуская — ей было все равно. Они вспотели, но только сейчас могли это заметить, кожа горела от ускорившей бег крови. Губы у Вепря были мягкие и горячие, не сладкие и не горькие, только ощущался вкус ментола — из-за жвачки или леденцов, которые Вепрь любил. Сид никогда не целовалась, да и он, наверное, тоже. Но все получилось как-то само собой, и Вепрь обнял ее за талию, приподнял и покружил, и Сид рассмеялась, прервав поцелуй. Она раньше даже не представляла, что можно чувствовать себя такой счастливой. Свобода опьяняла.       Никто не заберет у нее Вепря. Вепрь принадлежит ей.       — Мы выбрались, — шепнул он ей, — Сид, у нас получилось!

***

      Когда Сид проснулась, в маленькое открытое окошко смотрела полная луна — круглая и блестящая, точно серебряная монета, которых в этом краю не увидишь. Сид села и спустила ноги с кровати — босые ноги коснулись холодных деревянных досок пола, помытых только утром ушедшего дня. Сид зажмурилась, восстанавливая дыхание, а потом сама себе усмехнулась и покачала головой. Ее угол Торгрим огородил — плотной шторкой, местами уже подлатанной, служившей раньше, наверное, простыней.       Луна казалась насмешливой, как в той песне, что пел Ивер и которая Сид так понравилась. Девушка поднялась, натянув на плечи одеяло — оно было тонкое, но хорошо нагрелось, пока она спала. Из-за занавески доносился храп Торгрима, спать уже не хотелось.       Говорят, полнолуние обладает некой магической силой, и Сид в это верилось как никогда. Подойдя к окошку и поплотнее запахнув на себе одеяло, девушка засмотрелась на небо. Здешние звезды были яркими, словно маленькие фонарики, словно блестки, приклеенные к округлому куполу. Ивер знал многие из созвездий, и Сид поискала глазами те, чьи имена он ей открыл. Россыпь маленьких бледных звездочек вокруг луны звалась Сетью, Серп состоял из пяти звезд, а там, где теперь темнела странная пустота, раньше ярко сиял Путь. Сид не видела, но Ивер рассказал, что эта звезда каких-то несколько дней назад сорвалась вниз. Люди об этом редко говорили, только юноша любил повторять, что это какой-то магический знак, потому что упала она ровненько во Вдовье Море.       Сид в знаки не верила, не верила ни в легенды, ни в сказки, но все равно они ей нравились. Глядя на лунный лик, почему-то казалось, что все возможно, что каждая история может ожить не только в воображении, но Сид отмахивалась от этих мыслей.       Окошко выходило во двор, на дорогу, бегущую по деревне. В свете луны белели вершины гор далеко вдали, виднелся далеко-далеко и силуэт крепости, стоящей на возвышении — той самой княжеской крепости, Каменного Сердца. И в последний день осени, как рассказал Ивер, там будет устроен большой праздник, Проводы. Сид представляла себе освещенную факелами площадь, расцвеченную флагами и палатками артистов, представляла себе канатоходцев и жонглеров, представляла гадалку с темным тяжелым взглядом… и ей хотелось туда. Хотелось увидеть все это своими глазами, а потом, может, отправиться дальше. Но уже одной, без Ивера. Да, однажды она все равно уедет отсюда. Может, как только закончится зима. Тогда можно будет отправиться на юг, взглянуть на города, лежащие в зеленых долинах. На королей, что правили там, на людей.       Ей все равно хотелось бежать дальше.

***

      — Мы будем путешествовать по миру, — пообещал ей Вепрь, — ты и я, сначала отправимся в Сан-Диего, а потом поедем дальше. Повидаем мир, Сан-Франциско, Лас-Вегас, Сиэтл, все города, о которых вспомним. Вот увидишь.       Он отодвинул решетку в сторону и первым залез в зияющую темную дыру. Оттуда пахло сыростью и плесенью. Послышался щелчок, и Сид поморщилась, когда свет фонарика ударил прямо в лицо.       — Все нормально, залезай.       Она передала ему оба рюкзака, а потом послушно юркнула в проем — было невысоко, но если бы Вепрь предусмотрительно не пододвинул к стене несколько пустых деревянных ящиков, Сид было бы сложнее. Мальчик сунул ей в руки фонарик, а сам поднялся на ящики, чтобы задвинуть решетку обратно, будто бы ничего не изменилось.       В подвале было действительно сыро, полы казались влажными, а стены узорами покрывала плесень. Ящики, наверное, притащил сюда Вепрь, потому что Сид не могла представить, зачем кому-нибудь понадобилось хоть что-то оставлять здесь. Вепрь спрыгнул на пол и зевнул, потягиваясь. Сид покрепче сжала фонарик, вглядываясь в темный проем впереди, откуда слышались разные шорохи. Наверное, крысы, хотя ей все равно представилось что-то жуткое, что бывает только в триллерах.       Вепрь переставил ящики, соорудив из них подобие скамейки, а потом потянул к себе Сид. Девочка уселась на ящик и привалилась к другу, теряясь в собственных ощущениях. Свобода — вот она какая, с привкусом железа во рту, с уставшими от бега ногами.       — Завтра доберемся до аэропорта, а оттуда рванем дальше.       — И доберемся до Сан-Диего, — кивнула Сид.       — Да, доберемся. Я покажу тебе самый прекрасный океан, и мы сможем там отдохнуть. А потом поедем дальше. Куда бы ты хотела?       — Не только в Америке? — уточнила девочка.       — Нет, вообще везде. Где угодно.       — Индия.       — Хорошо. А за мной Ирландия, — улыбнулся Вепрь.       — Париж?       — Только после Рима, не жадничай.       —Хорошо, не буду, — она зажмурилась, прижавшись щекой к его плечу. Они выключили фонарик, но с закрытыми глазами ей легче было представить, что свет еще включен или что за ними не следят сотни бдительных глаз, что они одни во всем мире. Вепрь притянул ее к себе, обнимая за плечи. Он был в серой толстовке, очень мягкой на ощупь и, наверное, очень теплой. Он весь был теплым — горячим, как нагретый на солнце бетон на крыше. Она могла представить, что лежит сейчас под солнечным светом, свободная и счастливая.       Вепрь быстро заснул, а она не могла, только прижалась к нему и не шевелилась больше, вслушиваясь в биение его сердца. Тук-тук — так уверенно и сильно, что можно было сосредоточиться только на этом, притвориться, что больше нет ни призраков, ни шорохов вокруг, ни капающей где-то вдалеке воды. Ничего. Только его сердце, бьющееся так, словно ему никогда не суждено остановиться. Если бы она выбирала, кому жить вечно, то выбрала бы Вепря — именно его, с его загорелой лысой макушкой и крепкими руками. Того, который пообещал показать ей мир, показать — а не рассказать о нем. Единственный, кто захотел подарить ей воспоминания, а не поделиться ими с ней.

***

      — Ты бы сегодня не ходила к Хельму-то в трактир, — заметил Торгрим, глядя, как девушка накрывает на стол. Сид поставила перед ним миску с кашей.       — Почему? Ему помощь не помешает, да и он мне платит по два медяка за вечер.       Она беззаботно улыбалась, словно не ведая причины волнению Торгрима. Словно не знала, что вообще может его тревожить, только сама беспокоилась по тому же поводу — из-за Черных сестер. Они ей не казались ни жестокими, ни злыми, но представляли куда большую опасность — потому что много знали, многое ощущали, а только это и может быть опасно, только это и может быть настоящей угрозой.       — Видела вчера Черных сестер?       — Кто же их не видел? — отозвалась Сид.       — От них лучше держаться подальше, — назидательно заметил старик, и девушка кивнула. Ей становилось грустно от мысли, что однажды она покинет Торгрима, снова оставит в одиночестве доброго старика, но это было бы проще, чем если бы он, например, вдруг понял, что она совсем не такая, какой кажется. Не беженка с юга, которой он дал приют, но обманщица, воспользовавшаяся его гостеприимством. Она была чужачкой, и теперь не могла перестать об этом думать, мысль вертелась в голове, повторялась снова и снова, не давая даже вздохнуть спокойно.       — Ты поди погуляй пока, к Иверу сходи, может, у них в доме помощь нужна, Фригда-то замуж выходит, — припомнил Торгрим.       — Схожу, — соврала Сид, — а ты когда в Щит поедешь?       — Да сейчас как схожу к Вольге, так потом и поеду. Всего пара дней — и обратно, ты и не заметишь. Можешь, правда, со мной поехать, хоть посмотришь, какие соседние земли-то.       — В другой раз, — улыбнулась в ответ Сид. Она-то знала, что если уедет отсюда, то вернуться уже не сможет, просто не сумеет.       Набросив платок, девушка выскочила во двор прежде, чем разговор бы продолжился. Снег уже и не таял, холодный ветер заставлял ежиться и кутаться в теплую одежду посильнее. Ржала запертая в амбаре лошадь, Сид рванулась по дорожке к площади, поскальзываясь на окрепшем льду. Площадь уже кишела людьми, Ивер привычно наигрывал на лютне, сидя у колодца и развлекая малышню. Женщины суетились в своих дворах, пока мужчины пропадали на заработках в шахтах — в Каменном Сердце добывали руду и дерево,       Ивер, завидев подругу, тотчас подскочил и помахал ей рукой, оборвав песню. Но Сид сейчас не хотелось идти к нему, не хотелось сидеть в кругу детворы, даже ради песен, которые ей так полюбились. Она только махнула в ответ и поспешила прочь по дороге, уже не оглядываясь.       Она теперь знала тут каждый поворот, могла бы преодолеть любой путь с закрытыми глазами или в кромешной тьме — раньше такого не бывало. Она до сих пор помнила, сколь многие города оставались для нее чужими, как нелюдимые прохожие на людной улице. Здесь пахло морозом и свежим хлебом, пахло пивом близ трактира и пахло лошадьми. В городах чаще пахло сыростью, иногда канализацией или бензином, реже — гнилью. Раньше все вокруг было серым, теперь же мир приобретал краски, пусть даже вокруг белел снег.       Первым делом она забежала в конюшню, желая убедиться, что Черные сестры уже вернулись из княжеского замка. Она почему-то одновременно боялась этих женщин и восхищалась ими, они притягивали и отталкивали, но все же… Сид хотела увериться, что ее тайна останется при ней, а потому, убеждала она себя, ей и нужно увидеть их. Чтобы понять, что им на самом деле нет до нее никакого дела, что нет в них ничего, чтобы бояться.       Лошади и вправду были здесь — три единорога, как в сказках, которые Сид когда-то читала.       — Здравствуй, Сумрак, — улыбнулась девушка, взглянув на знакомого коня. Тот только фыркнул, тряхнув головой. В молочно-белых глазах лошади Сид разглядела собственное отражение.       Я ничего не боюсь, — повторяла она про себя как мантру, повторяла, надеясь, что вот-вот снова в это поверит, но страх ощущался все сильнее. Она могла только вспоминать, как все было раньше — когда не было ни страха, ни тревоги, когда внутри было так пусто и спокойно, когда она еще не умирала, но и не жила.       — Я хочу их услышать, — прошептала она, глядя на коня, глядя на его серебрящийся изогнутый рог, — знаю, что не должна, но я хочу их вернуть. Мне их не хватает.       Вцепившись пальцами в деревянную перегородку, девушка зажмурилась на миг, прислушиваясь к участившемуся биению своего сердца. Вот оно — признание. Она тосковала лишь по одному, что оставила в прошлом, тосковала по вечным своим спутникам, по незримым защитникам, с которыми она не была одинока, с которыми не важно было, лжет она или говорит правду, потому что они все равно понимали ее, потому что они хотели ее так же, как она хотела их.       С ними ей не нужно было притворяться, что она лучше, чем есть на самом деле. Как с той песней Ивера про волков: она сама боялась признаться, почему ей так нравится старая легенда. Под ту песню Сид бы хотелось засыпать и просыпаться, почему-то живо ей представлялись все картины. Ивер знал очень много легенд и сказок, умел их рассказывать так, что голос его превращался в единственное реальное, что только есть в мире. Легенда про волков была страшной и мрачной, и Ивер клялся, что все в ней — правда. Сид было, если честно, почти все равно, просто ей нравилось представлять волчью шерсть, блестящую в лунном свете, нравилось представлять знамена с волками, нравилось представлять молодую девушку, глядевшую на стаю волков. Было в этом что-то настолько пугающе знакомое ей, что становилось не по себе.       Чего ты боишься? — спрашивала себя Сид.       Сердце билось быстро, но в груди было пусто, холодно, а в голове — слишком много всего. Воспоминания, которых она не просила, жизнь, от которой она отказалась. Только теперь она была на своем месте, на том, что должно было быть ее, но могло ли оно быть таковым, если она только лгала?       — Эй, привет!       Девушка вздрогнула и обернулась. Васлав, старший сын трактирщика, улыбнулся ей и прошел вглубь конюшни, неся пару ведер с водой, чтобы наполнить поилки для лошадей. Сид вздохнула и вышла во двор. Небо было безоблачным и ясным, но по-зимнему серым, и она тайком вела обратный отсчет дням осени. В этих краях времена года измерялись только днями, не месяцами — будто крупицы в песочных часах, если бы можно было пересчитать крупицы песка.       Качнув головой, девушка поднялась в трактир. Здесь было теплее, десяток знакомых запахов щекотал нос, а руки заранее начали ломить от работы. Старик Хельм помахал ей рукой, подзывая к себе, и девушка подошла, отряхивая шаль от воды, в которую превращались быстро таявшие снежинки. Трактирщик выглядел обеспокоенным, меж бровей его залегли две складки.       — Что такое? — тут же осведомилась Сид, и старик качнул головой в сторону лестницы, ведущей наверх, где располагались комнаты постояльцев.       — Убытки, девочка, такие убытки терплю! Как узнают, что здесь Черные сестры сидят, так все едут к Вольге, а мне — только считай, сколько народу убегло.       — Они ж не навсегда здесь, — улыбнулась ему девушка и успокаивающе похлопала по плечу, — надо помочь чем?       — Да чем уж поможешь… надо им наверх еды отнести…       — Я отнесу, — кивнула Сид, и трактирщик тут же успокоился и засуетился, собирая поднос. Девушка успела оглядеться, примечая, что стало и вправду непривычно тихо. В этих краях и обычно-то не встретить путешественников, теперь же только какой-то одиночка сидел в углу, закутанный в меховой плащ. Подхватив поднос со свежим хлебом и вином, девушка поспешила на второй этаж.       Ступени привычно скрипели под ногами, пока она поднималась, дощечка на предпоследней сверху отходила, и Сид подумала, что надо бы сказать Ваславу или Рогару приколотить ее получше. На стенах трещали старые лампы, похожие на масляные, но девушка не была уверена, что они такие и есть. По сути, она не так уж и много знала обо всем, что окружало ее теперь.       Черные сестры занимали самую дальнюю от лестницы комнату, и Сид пошла по узкому коридорчику, невольно прислушиваясь. Из-за одной двери до нее донесся шум, заставивший чуть смутиться, но все-таки девушка помедлила, остановившись в самом конце коридора. Не удержавшись, она тихо прижалась к двери щекой, вслушиваясь в едва слышные голоса.       —…Что ты права, Тигг?       — Я видела, что начнется война, так почему мы должны тратить время в дороге сюда и обратно?! Церкви не нужно одобрение ведьмы!       — Эта ведьма — наш союзник, она открывает эти земли нашим чарам. Как думаешь, что будет, если плюнуть на…       — Молчали бы обе, — этот голос был хотя бы знаком Сид, и девушка быстро выпрямилась, услышав шаги. Дверь отворилась, когда она уже собиралась постучать. Лима чуть улыбалась, словно точно знала, что Сид пыталась подслушивать. Раньше у нее получалось лучше.       — Я принесла… — начала она, но Лима сама забрала поднос и поставила на стол в тесной комнате. Сид успела разглядеть маленькое окошко напротив двери и бледное лицо одной из сестер, когда Лима вышла к ней и закрыла дверь.       — Очень мило с твоей стороны, — заметила Черная сестра, ухватив ее под локоть и потянув в сторону, — но впредь будь осторожнее.       — Я не…       — Конечно, ты не. Кто бы осмелился подслушивать ужасающих Черных сестер, способных одним взглядом превратить в камень или… что-нибудь еще хуже, верно?       Похоже, женщина над ней смеялась, и Сид почувствовала, как по спине побежали мурашки. Но Лима чуть крепче сжала ее руку и распахнула деревянные ставни, впуская в коридор свежий воздух. Сид тут же поежилась и поглубже запахнула шаль, тогда как Черная сестра на миг закрыла глаза, наслаждаясь прохладой.       — Вам не холодно? — не удержалась Сид, и женщина прижала ладонь к ее щеке. Пальцы были горячими, горячими настолько, что от них словно бы исходил некий сверхъестественный жар, согревающий все тело.       Окно выходило на дорогу, на заснеженную долину и лес, темнеющий вдалеке. Сид прищурилась, вглядываясь туда.

***

      Она всегда хорошо лазила — и по деревьям, и вообще. Ей не составляло труда быстро перемахнуть через высокий забор, просто нужно было правильно ставить ноги и не забывать об осторожности, потому что иногда она бывала ужасно неуклюжей. Но Вепрь был еще лучше — он ловко перебирал руками и ногами, так что она вскоре осталась позади. Но, забравшись на самый верх, парень обернулся, чтобы протянуть ей руку.       — Давай сюда, — улыбнулся он, и она тут же сжала его пальцы, подтянулась, преодолевая последние ступеньки. И перевела дыхание, оказавшись на крыше. Вепрь ждал ее, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.       Когда Сид выпрямилась, у нее снова перехватило дыхание.       — Ну что я говорил? — рассмеялся Вепрь.       Прежде она видела внизу город, видела машины и людей, кажущихся игрушечно маленькими, а вокруг поднимались более высокие здания, но сейчас она видела гораздо дальше, гораздо больше. Она видела горизонт, расцветающий рассветом, видела, как солнце поднимается, освещая темноту. Ей хотелось верить, что это что-то значит. Что все это — не случайно. Что Вепрь показывает ей все это потому, что считает ее достойной, считает ее кем-нибудь хорошим, лучшим человеком.       — Мы уедем, — повторял юноша, повторял как какое-то заклинание, как будто загадывал желание на падающую звезду, — мы уедем, Сид. И мы изменим все.       Когда он взял ее за руку, переплетая пальцы, Сид захотелось ему поверить — по-настоящему. Не так, как раньше. Не потому что он ей что-то обещал или мог чему-то научить. Ей захотелось поверить, потому что он просто был Вепрем, потому что он умел ее согреть и сделать так, чтобы она чувствовала что-то. Потому что сердце начинало биться и напоминать о себе, когда он просто улыбался.       И она поверила.