Запутались нити Тьеррхельма

      Роук не спал, хотя все тело, казалось, беззвучно молило закрыть глаза хоть на минуту, погрузиться в бездну, пусть даже это и грозило остаться там навсегда, среди теней прошлого и осколков настоящего. Луна смотрела с неба до странного заботливо, встревоженно, ласково гладила своим светом по плечам и, казалось, сквозь кожу касалась крыльев, так что шрамы на спине начали саднить. Когда пошел снег, стало немного теплее, а голоса у костров потеряли четкость, в воздухе запахло еловыми ветками и почему-то — пеплом.       Мужчина не мог бы точно сказать, сколько прошло времени, пока от плотной стены деревьев, утопающей в темноте, не отделилась тень. Стройная фигура прошла по мерзлой земле, припорошенной нетающим уже снегом, ступила ближе к свету костров, позволяя пламени озарить бледное лицо. Роук видел, как несколько мужчин, сидевших к ней близко, кивнули приветственно, а главарь разбойников поднялся и подошел к гостье.       — Мир тебе, Ива, — приветствовал ее Гриммер, и женщина чуть наклонила голову.       — И тебе мир, — голос ее был чуть хриплым, но звучным, навевающим воспоминания о порывистом ветре.       — Мы ждали тебя раньше.       — Не всякие ожидания оправдываются, — отозвалась Ива, и уголки ее губ чуть заметно дрогнули. Взгляд ее скользнул в сторону, и Роук прищурился, когда их глаза встретились. Незнакомка была высокой и стройной, с бледным лицом и бескровными губами, с холодными глазами цвета стали и той же колкостью. Длинные темные волосы ее сейчас были заплетены в две косы и опускались до самой талии, обвитой широким поясом, с которого свисало множество небольших мешочков с, должно быть, разными вещицами, необходимыми колдунье для ее искусства.       — Это тебе, — протянул что-то Гриммер, и женщина, шагнув еще ближе, подставила ладонь. Что-то просыпалось ей в руку, блеснув разными цветами в отблесках костра.       — А чародей-камень? — вдруг вздернула голову Ива, тряхнув косами, — у меня его почти не осталось.       — Мы поищем для тебя, — пообещал разбойник, и женщина, чуть поджав губы, кивнула, а потом отвязала от пояса мешочек и ссыпала в него полученные самоцветы.       Роуку захотелось отодвинуться, когда она приблизилась, неся на себе горьковатые запахи лесных трав и неведомых снадобий. Вот они какие, подумалось Роуку, ведьмы в этих краях. Бледные и диковатые, с глазами хищной кошки и длинными тонкими пальцами. Одета была молодая женщина на удивление легко, словно не чувствовала холода, — в простую юбку и блузу без рукавов из плотной линялой материи, стянутой шнурком на груди. Лунный свет и отблески пламени плясали на ее голых руках, делая бледную кожу еще бледнее, лицо разрисовывая странными тенями. Подол длинной темной юбки чуть шелестел, когда Ива шла, тихо касаясь земли подошвами простой тканой обувки, а после колдунья присела на колени совсем рядом с Роуком, немедленно все свое внимание уделяя раненой Одетт, так и не успевшей очнуться.       Мужчина чуть нахмурился, пошевелился, ощущая, как болью отдаются затекшие конечности. Ему хотелось верить, что с Одетт все будет хорошо, хотелось верить, что чувство вины уменьшится хоть немного, пока не стало совсем неподъемным, хотя оно давно уже ощущалось подобием могильной плиты, которую всюду приходилось носить с собой. Гранитная плита с гравировкой имени, кажущегося чужим, и какой-нибудь дурацкой эпитафией.       Колдунья склонилась низко, откинув одеяло со спящей, быстро разорвала остатки платья на спине у Одетт, чтобы не мешались. С шеи ведьмы свешивался на тонкой веревочке какой-то амулет, похожий на черепок животного, но Роук вгляделся в лицо незнакомки, подмечая в ее бледных чертах, высеченных будто из камня, печать древних сил, метку магии, спрятавшуюся в уголках тонких губ, тенями легшую у остро очерченных скул.       — Принесите воды, — крикнула Ива, — воды и тряпку.       Выполнено было немедленно, кто-то из парней сорвался с места, потом вернулся, неся кувшин ледяной воды. Женщина забрала кувшин, не поднимая головы, сбрызнула воды на спину раненой, потом тряпицей отерла кровь, чтобы лучше видеть раны — длинные и тонкие, покрывшиеся корочкой запекшейся крови. Ведьма отвязала от пояса один из мешочков, вытащила из него что-то белое, похожее больше всего на паутину, а потом вдруг нахмурилась, развела пальцы в стороны, заставляя натянуться меж ними тонкую серебрящуюся нить. На левой руке не доставало безымянного пальца. Бескровные губы ее зашевелились, а Роуку вдруг резануло по глазам, так ясно он увидел магические нити, разрезавшие воздух. Колдунья наклонилась совсем низко, руки ее двигались быстро, сплетая подобие холста, вплетая паутину в шрамы, тонко и кропотливо стягивая края ран.       Когда она закончила, на коже Одетт остались лишь белесые шрамы, но и те блестели под лунным светом, словно узоры паучьего мастерства.       Ива выпрямилась, глубоко вздохнув, свела вновь руки вместе, скатывая свою колдовскую пряжу перед тем, как убрать обратно, а потом подняла голову и взглянула в лицо Роуку. Взгляд ее был холодным, колол не хуже кинжала, словно ведьма пыталась прорезать себе путь под его кожу. Взглядом этим она касалась его лица, исследовала синяки и ссадины, потом взглянула ниже, пробежалась, словно пальцами, по оголенной коже, больно задевая уже подживающую рану от меча.       — Выпрямись, — велела она, и Роук не смог не повиноваться. Вытянул ноги вперед, облокотился о каменную стену.       — Будешь колдовать? — тихо спросил он, чувствуя, как губы нервно подергиваются, словно не желая повиноваться.       — Еще чего, — отозвалась колдунья, но придвинулась ближе, снова копаясь в очередном из мешочков на своем поясе. От женщины тут же дохнуло полынью, медом и почему-то влажным камнем. Она растерла меж пальцами плотный ком чего-то грязно-розового, в темноте было трудно разглядеть лучше, а потом получившейся крошью мазнула вдоль узкого пореза, тянувшегося от плеча и до живота. Рану тут же зажгло, будто порошок разъедал ткани, и мужчина рвано вздохнул от неожиданности. Пальцы у колдуньи были холодные и сухие.       — Меня зовут Роук, — представился мужчина, вглядываясь в ее лицо. Молодая женщина пока не поднимала взгляда, только кивнула.       — Покажи руку, — потребовала она, и Роук повиновался, подставляя отблескам света след от волчьего укуса. — Хорошая работа, — похвалила ведьма, скосив глаза в сторону спящей захарки. Роук слышал, каким мерным и спокойным сделалось дыхание той.       — Тебя зовут Ива? — припомнил он, и колдунья кивнула.       — Болотная Ива, — поправила она.       — Почему?       — Потому что живу на болотах. И больше не спрашивай ничего, — резко пресекла она его любопытство.       Впрочем, это было не столько любопытство, сколько банальная вежливость, подумалось Роуку. Эта колдунья ему не нравилась, самое ее присутствие заставляло волоски на коже становиться дыбом, потому что от женщины веяло смертью и опасностью, а этого за прошедший день мужчине и так хватило. Поэтому он даже почувствовал облегчение, когда Ива поднялась на ноги и, отвернувшись, ушла к одному из костров, села рядом с Гриммером, позволяя угостить себя приготовленной пищей. Роук проводил ее взглядом, а потом быстро натянул рубашку — из грубой плотной материи, с шнурками на рукавах и у ворота, которые он пока не стал завязывать. Только чуть подернулся, ощутив холод ткани.       Одетт пошевелилась, и мужчина тут же взглянул на нее, позволил себе протянуть руку и поправить одеяло, укрывая ее обнаженную кожу. Она только вздохнула во сне и повернулась на бок, согнув коленки и подложив руки под голову.

***

      Мэгги обычно спала, сложив ладошки под головой и подтянув к груди коленки. Дыхание ее во сне делалось глубоким, размеренным, а лицо расслаблялось. Но не в ту ночь.       Она спала тревожно, поскуливая во сне, как потерявший мать лисенок. Дождь перестал нескоро, и земля превратилась в грязную кашу, в которой девочка и свернулась клубком. Длинные рыжие волосы стали бурыми от налипшей грязи и отяжелели.       Ворон тогда заснул не сразу, да и тогда ему снился странный тревожный сон.       Ему снилось, что мир вокруг подернулся дымной завесой и послышался странный глухой голос, звучащий будто из ниоткуда, поющий колыбельную. Тогда Мэгги приподнялась, села на земле и опустила голову, вглядываясь в собственное отражение в грязной луже.       — Если ты так говоришь, — прошептала она тихо-тихо, и пальцы ее мелко задрожали. Взвились было серебристые мотыльки, но тут же безжизненно упали, с пальцев повисли паутинные нити. Ворон попытался шевельнуться, сбросить этот странный сон, но, как бывает в сновидениях, ему не удалось даже двинуться или открыть клюв.       — Хорошо, — прошептала Мэгги, — что мне нужно делать?       Он резко проснулся. Мэгги спала под деревом, сложив ладошки под головой, было еще темно, но лес вокруг привычно шумел. Сновали туда-сюда мелкие зверьки. Стряхнув с крыльев остатки сна и влаги, Роук взвился в воздух. Ему понадобилось сделать несколько кругов над оврагом, чтобы прийти в себя, а когда он вернулся, Мэгги уже проснулась. Она выглядела вполне спокойной и заплетала свои грязные волосы в косички.       — Как… ты? — спросил Роук, присаживаясь ближе к ней. Она улыбнулась и погладила мягкие перья.       — Все будет хорошо, — пообещала она, — мы обязательно справимся.       Ему больше не снились такие странные сны, а вскоре обещание Мэгги начало сбываться. В лесу им было хорошо и спокойно, звери не боялись девочку и не пытались ей навредить — даже наоборот. Они лучше людей чувствовали, как устроен мир и словно знали, что нельзя обижать ведьму, чтобы не навлечь на себя проклятье. Юркие ежи приносили девочке яблоки, белки делились орехами, а однажды седеющий старый лис приволок из деревни целую корзину свежих и вкусных пирожков. Роуку казалось, что рядом с Мэгги оживает чудесная сказка.       И он продолжал рассказывать ей истории. Все новые сказки, которые успел услышать у людей или сочинить, глядя на свою маленькую подопечную. В их маленьком мирке снова не было боли и грусти, но он чувствовал: время немилосердно, оно отбирало дни и недели и подгоняло двигаться дальше — куда? Этой неизвестности Роук боялся — но не за себя, а за Мэгги. Так, словно был для нее не только глазами, но и самым ее страхом, может, и самым ее бьющимся встревоженным сердцем — а оттого и беспомощным.       Она засыпала на подушке из быстро желтеющих листьев, в клубке с лисятами, под колыбельную глупого ворона. Могут ли добрые истории приносить вред? Он тогда был уверен, что нет.

***

      Волосы у Одетт отливали серебром в лунном свете, золотом блестели ресницы и едва заметные россыпи конопушек на щеках, разглядеть которые оказывалось возможным лишь вблизи. Девушка напоминала сейчас безмятежно отдыхающего ребенка, нежного и невинного, незнакомого еще ни с жестокостью мира, ни с превратностями судьбы. Роук чуть улыбнулся, наблюдая за ней, как матери порой наблюдают за новорожденным младенцем, изучая каждую черточку лица.       Он помнил сказку из своего мира о девушке по имени Одетт. Немного страшную сказку, которую он не стал бы никому рассказывать сам, но многократно экранизированную. Историю про девушку, что с восходом солнца превращалась в лебедя и лишь в лунном свете принимала человеческий облик.       Спящая Одетт походила на ту, сказочную. Переплетение золота и серебра, неожиданная драгоценность среди снегов — вот какой она казалась сейчас. У костра же сидела полная ей противоположность, настоящий черный лебедь, и руки колдуньи, хоть и белые, с длинными тонкими пальцами походили на крылья. Магией было наполнено ее тело до краев, словно кувшин — водою, магия звучала в каждом движении рук и звенела, когда ведьма встряхивала головой, когда перекладывала косы за спину.       Он сам не заметил, как пальцы коснулись светлых волос, как пробежались меж прядей, распутывая. Мужчина прикрыл глаза, откидывая голову назад, затылком опираясь о старый камень. В горле запершило, но неподвижность казалась такой прекрасной и спокойной, что он не смог заставить себя потянуться за фляжкой. Пальцы запутались в чуть вьющихся волосах белой лебеди, спящей рядом, и ощущение присутствия рядом девушки сейчас разгоняло воспоминания, а не сгущало их подобием теней, как ни странно. В голове было приятно тихо и пугающе пусто, он даже подумал, не дремлет ли прямо сейчас. Может, все это — приятный сон, который он совсем не заслужил. Это спокойствие, умиротворение, разлившееся по жилам, одурманивающая слабость, как от волшебной песни, может, ему лишь чудится мягкость земли и нежность лунного света, касающегося щек. Может, пока он спал, в нем успел проснуться поэт. Какой-нибудь сказочный менестрель, до этого дремавший в дальних уголках сознания.       Но он не спал, все было взаправду. Все, что пугало или успокаивало, радовало или сводило с ума.       Девушка шевельнулась, и он тут же открыл глаза, тут же опустил взгляд к ее лицу, чтобы убедиться, что все в порядке. Ее ресницы чуть дрогнули, меж бровями залегла неглубокая складка, а потом она открыла глаза. И тут же попыталась приподняться.       — Не надо, — шепнул Роук, мягко удерживая ее. Одетт тут же повернула голову, чуть развернулась, глядя на него, непроизвольно прижав к груди старое одеяло, которым ее укрыли.       — Ты в порядке? — тут же послышался голос. Старый разбойник присел на корточки, обеспокоенно вглядываясь в лицо дочери. Сейчас Роук заметил некоторое сходство меж девушкой и ее отцом — в изгибе бровей, в выражении лица, когда разбойник не казался ни сердитым, ни суровым.       — Все хорошо, — тихо отозвалась Одетт, и Роук протянул ей полупустую фляжку с водой. Девушка приподнялась на локте, чуть улыбнулась с благодарностью и прижала горлышко фляжки к губам.       — Давай, отведу тебя к костру, — предложил Гриммер, — или пойдем внутрь, побудешь с другими женщинами.       — Не надо, — качнула головой Одетт, чуть нахмурившись, — Ива еще здесь?       — Ива у костра, пойдешь к ней, дочка?       — Нет, я… — она чуть хмурилась, будто еще не совсем проснулась, потом легла обратно, вцепившись в одеяло, — когда можно будет домой?       От этого вопроса старик и сам нахмурился, поджал губы и отвернулся, словно не желая встречаться взглядом с девушкой.       — Домой нельзя, Одетт, больше нельзя.       Она не ответила, только вся сжалась, и Роуку показалось, будто на щеке ее что-то блеснуло. Разбойник, не дождавшись ответа, покачал головой и поднялся, чтобы вернуться к своим людям. Обернувшись, глядела колдунья, сидя у костра, и пальцы ее теребили одну из кос.       Одетт молчала долго, и Роук не шевелился, надеясь, что она уснула, и боясь разбудить ее неловким жестом. Но она не спала — он это понял, когда ладонь ее нашла его пальцы и чуть сжала. У нее были очень маленькие ручки, как у ребенка, совсем не предназначенные для тяжелой работы, но с уплотнениями мозолей от оной же.       — Спасибо, — тихо-тихо прошептала девушка, и Роук снова улыбнулся. Он давно уже так не улыбался — легко, тепло, словно на душе вовсе не было тяжести. От этого и внутри становилось спокойнее, в самой грудной клетке, по ощущениям давно изрытой червями.       — За что? Это ведь ты меня спасла, — отозвался он, в ответ бережно сжимая ее ладонь.       Ему снились листья, медленно опадающие с деревьев, снился снег, все утолщающимся слоем ложащийся на замерзшее озеро, блестящее под луной, снился камень, испещренный неведомыми узорами и все та же песня, слов которой он не понимал, но сердцем как будто помнил, как будто чувствовал, что должен бы знать. Снилось ему лицо, отражающееся в лужице воды в глиняной чаше, хоть, проснувшись, он и не помнил тех черт, но было в том лице что-то знакомое, что-то успокаивающее и радующее.       Было что-то забавное в том, что в этих краях ему начали сниться хорошие сны, как будто теперь достаточно было наполненных опасностью дней и, бодрствуя, он до остатка поглощал свою порцию губительного яда, так что теперь ночами его не преследовали демоны.       Ему снилась и Кэт. Снилось, будто она, смеясь, бежит по лесной дорожке, озаренной лунным светом, будто в ставшие длинными волосы вплетены красные нити, а платье разлетается колоколом, обнажая быстро мелькающие бледные ноги, касающиеся земли. Он давно не слышал, чтобы она так смеялась, как в этом сне, а такой счастливой и свободной он и вовсе еще ее не видел. Хотелось верить, что это — хорошее знамение, знак того, что она теперь будет счастливой, вернув себе свою свободу.       И вновь озеро в лунном свете… он видел его, стоял во сне у самой кромки воды, ощущая на коже прохладу и свежесть, глядя на плывущего по воде лебедя, сверкающего золотом и серебром. Песня летела по воздуху, словно сорвавшийся с ветки лист, песня касалась щек, словно ласковый поцелуй. Песня белыми перьями опадала в воду, когда лебедь превращалась в девушку.       А он — в ворона.

***

      Роук с радостью и аппетитом вгрызался в приготовленное на огне мясо, еще горячее и обжигающее пальцы и язык, едва помня, что стоит сначала пережевывать пищу. Он не припоминал, ел ли он до сих пор что-то настолько вкусное, но это и не было важно. Фляжка осталась у Одетт, сидевшей сейчас неподалеку, переодевшейся в другое платье, которое было чуть велико ей в талии и плечах, так что он довольствовался пивом, наполнившим деревянную кружку. Разбойники ели шумно, не прекращая разговоров.       — А помнишь кролика, которого я поймал на прошлой неделе? — вослицал кто-то, — вот это был кролик так кролик!       — Но лучше бы это была свинья, — отзывался тут же другой, — чтобы сочная да хрустящая, и чтобы сок так по рукам и стекал.       — Ты и так жрешь, как свинья! — весело фыркал третий, — может, если тебя зажарить, то и на вкус будет похоже?       Роук вспоминал, как, проснувшись, обнаружил, что голова Одетт покоится у него на коленях, а костры еще горят, согревая уснувших вокруг людей. Ведьма спала там же, прижавшись к груде чего-то большого и светло-серого, что оказалось потом спящим волком. Стоило пошевелиться, и девушка тут же очнулась, приподнялась и, будто смутившись, отстранилась. Ему захотелось ее обнять, и он усмехнулся этому желанию, столь неразумному и несвоевременному сейчас. Мужчина чувствовал себя странно отдохнувшим.       Утро занялось быстро, вытягивая людей из цепких объятий сна, заставляя сдружиться вокруг готовившейся пищи, еще недавно бегавшей по лесу.       Ива все еще была здесь. Ведьма сидела не у костра, но неподалеку, а у ног ее блаженно развалился здоровый волк со светлой шерстью, вызывающий у Роука неприятные ассоциации. Поэтому на Болотную Иву смотреть ему особенно не хотелось.       Доброе веселье завтрака было нарушено вскоре, послышалось ржание лошади, хруст веточек под копытами — человек же шел абсолютно бесшумно. А потом из лесу показался Бэк, ведущий на поводу рыже-чалую лошадь.       Роук поднялся первым, он надеялся, что из-за стены деревьев покажется и девочка, Лисс, которую он видел в темнице, но Бэк был один и мрачнее тучи.       — Я ее видел, — признался юноша, позволяя кому-то другому увести лошадь. Выглядел парень сильно уставшим, сжимал и разжимал ободранные до крови пальцы, неловко переминался с ноги на ногу.       — Там была девочка в клетке на телеге. Маленькая такая, с большими глазами.       — В клетке? — переспросил Гриммер, подходя ближе, и в голосе его прозвучали странные ноты.       — И там были еще люди. Женщины и старики, тоже в клетках, — продолжал парень. — Я слышал разговоры стражников, это все… как они говорили… колдуны да ведьмы.       — И много стражи было? — прищурился старый разбойник.       — Во дворе рядом с клетками? Никого, — отозвался Бэк и почему-то побледнел, — я был на стене и хотел слезть, чтобы их выпустить, но… — голос юноши дрогнул, — но… там было что-то, Гримм, что-то жуткое. Большое и черное, как… как волк.       Тут же сбоку выскочила светло-серая масса, ринулась вперед, едва не сбив парня с ног. Вскрикнув, Бэк отскочил в сторону, испуганно глядя на волка. Послышался громкий веселый смех. Обернувшись, Роук увидел вовсю хохочущую довольную ведьму. Болотная Ива махнула рукой, подзывая волка обратно, и тот прошел совсем рядом с Роуком, повернув голову к мужчине.       Левого глаза у волка не было, только шрам на морде.       Роук отшатнулся.       — Ива, — с досадой покачал головой главарь разбойников, но ясно было, что больше он ничего не скажет. Больно важна была для них помощь болотной ведьмы, чтобы ее ругать. Молодая женщина, продолжая смеяться, потрепала зверя между ушей.       — Ты как? — обернулся Роук к Бэку, и тот покачал головой, восстанавливая дыхание.       — Тот волк рыскал во дворе всю ночь, — пожаловался юноша, — огромный, вдвое больше этого… кидался на клетки, пугая людей. Там, наверное, прутья зачарованные, я думал, что вот-вот проломит, но нет. А потом… ну, похоже, он меня почуял. Запрыгнул прямо на балкон замка, а оттуда мог… я давно так не бегал, честное слово. Думал, вот-вот сердце выскочит. А потом услышал чей-то крик. Ну и чудовище, скажу я вам, откуда только притащили такого, да и зачем…       — Чудовище? — смеясь, оборвала Бэка ведьма, — тут ты прав, мальчик. Самое что ни на есть чудовище, только его не везли ни откуда.       — Что это значит?       — А то и значит, что правду нынче говорят, древнее проклятье воскресло, то самое, что на полную луну воет, — усмехнулась Ива, теребя косы. Глаза ее светились совсем нехорошим колдовским огоньком.       — Говори проще, Ива, не морочь головы.       — Куда уж проще, Гриммер. Теперь днем наш добрый князь будет меховой плащ носить, а ночью ему уж не понадобится, своим мехом согреется.       — Оборотник, что ль? — протянул кто-то, — как в сказках?       — Оборотень, — поправила ведьма, — а сказки на то и сказки, что их народ сказывает, когда по правдам складывает.       Разбойники замолчали, повисла странная гнетущая тишина, в которой, казалось, можно было различить даже звуки чужого дыхания. Роук замер, пристально глядя на колдунью, а та улыбалась, кривя губы, и в улыбке ее мало было хорошего или приятного, в прищуренных глазах светилось что-то такое, чего понять ему было не дано, как минимум, пока что. Он отвел взгляд в сторону, взглянул на Бэка, хмурившегося, явно не понимающего до конца, что творится. Бэк казался совсем мальчиком сейчас, растерянным и раздосадованным на самого себя.       Мужчина припомнил, что знал об оборотнях. В его мире их было немало, он встречал их довольно часто и самых разных. Их лица смазывались, как на поврежденной пленке, в его мозгу, складывались одно к другому, причудливо искажаясь. В его мире они не были просто легендой или сказкой, они были — и все тут. Дети Луны, как их иногда называли в противовес вампирам, Детям Ночи. Может, благодаря фильмам, книгам и сериалам, люди бы даже не удивились, если бы узнали вдруг, что все это существует — все, что признано мифами или фантазиями впечатлительных людей.       Он встречал разных оборотней. Тех, что остаются людьми, превращаясь в зверя, и тех, кто был монстром даже под личиной человека. Он видел женщин, обращающихся тигрицами, видел мужчин, воющих на луну. Он читал предания разных народов, закованные в бумажный переплет.       Здесь же не было ни книг, ни фильмов, только сказания, передающиеся из поколения в поколения, и Роук сейчас наблюдал, как отчаянно люди вокруг копошатся в собственной памяти, выискивая крупицы информации и гадая, сколько в этих крупицах истины.       — Не бойтесь, — хмыкнула Ива, явно довольная произведенным впечатлением, — волк просыпается лишь ночью, и пока он сидит за каменными стенами, для вас опасности нет.       — А как же те люди? — встрял кто-то. Обернувшись, Роук увидел молодого юношу, немногим старше Бэка, обеспокоенно хмурившегося. Имени он не знал.       — Их повезут в Каменное Сердце сегодня, — отозвался Бэк, — я слышал… это дело Черных Сестер, это их пленники.       — Тогда какого упыря их несет в Каменное Сердце? — фыркнул старый разбойник себе в бороду, — церковные дела решает церковь, значит, дела не церковные, а просто ведьмачьи.       — В любом случае, — неожиданно громко встрял Бэк, — не можем же мы это так оставить? А если их везут на костер?! Там же женщины… и дети.       — Тише, парень.       — Надо их освободить!       — От Щита и до Сердца четверо суток пути на лошади, а в дороге чего только не случается, — согласился Гриммер и перевел взгляд на ведьму, — а ты чего скажешь?       Молодая женщина пожала плечами да ступила вперед, впившись взглядом в лицо разбойника.       — Поступай по совести, Гримм.       — И что это значит?       — А то и значит, что впутываться в «ведьмачьи», как ты сказал, дела ни к чему хорошему вас, людей, не приводит. Но с выбором своим тебе жить, не мне. Люди твои, совесть тоже твоя, — она тряхнула головой, отбросила косы за спину и прошла мимо старика, щелкнув пальцами. Волк покорно потрусил за колдуньей, а Гриммер, обернувшись, проводил ее взглядом и покачал головой. Ведьма вскоре скрылась в лесу, оставив после себя запах горьких трав и плохие предчувствия.       — Я пойду, — тихо, но твердо сказал Роук, — нужно помочь этим людям.       — Дурень ты! — беззлобно фыркнул Гриммер и сплюнул на землю, — много ты сделаешь в одиночку? Зазря помирая, никому не поможешь.       — И что?! — отозвался, распаляясь, мужчина, — нельзя просто сидеть здесь, пока…       — Я тоже пойду, — встрял Бэк, — он прав, нельзя все так оставить, Гримм…       Старик молчал, только огляделся, нахмурив брови, вглядываясь в лица своих людей, словно без труда читая на тех все сомнения и мысли. Роук чувствовал, как сердце колотится в груди, недовольное паузой, призывая немедленно отправляться в путь, призывая действовать, а не рассуждать. Перед глазами его живо возникло бледное лицо маленькой девочки, светлые волосы, большие глаза, светящиеся страшной недетской усталостью. Он никогда не умел бросать детей в беде.       — Я не буду никого заставлять, — заметил Гриммер, — возьму только добровольцев. Ведьма права, вмешиваться в дела Черных Сестер себе дороже, а потому я не стану приказывать.       — Глупости, Гримм, — отозвался кто-то из тех, с кем Роук до сих пор не успел познакомиться, — мы пойдем за тобой, все пойдем, и ты знаешь.       — Вдесятером пойдем, значит, — кивнул Гримм, переведя взгляд на Роука, — но не вслепую, парень. Тут нужен план, нужно…       — Нужно не терять время, — нахмурился в ответ мужчина.       — Так, — разозлился старик, шагнув ближе и сгребая Роука за воротник, — либо ты слушаешь меня, либо сидишь здесь с женщинами. Я не могу взять того, на кого нельзя положиться.       Роук тоже разозлился, отшатнулся, стряхнув чужую руку, и выпрямился, чувствуя, как закипает кровь, призывая возразить. Но умом он понимал, что разбойник прав, а потому заставил себя успокоиться.       — Хорошо, — кивнул он, признавая свою неправоту, — ты можешь на меня положиться.       — Это радует, — резко отозвался старик, — и вот тебе первое поручение: выбери себе меч получше и научись с ним обращаться.       Конечно, Гриммер был прав, и Роук снова кивнул. Мужчины вернулись к костру, хотя никто больше не ел, кроме сильно проголодавшегося Бэка, поглощающего пищу с аппетитом, свойственным молодому организму. Разбойники обсуждали, как лучше поступить, и Роук счел, что лучше на какое-то время заткнуться и просто послушать. Решили, что двое суток проведут в приготовлениях, а на рассвете третьего дня, когда процессия с пленниками минует половину пути по лесной дороге, нападут из засады. Разумеется, клетки будут охраняться. «Скорее всего, пятью-шестью стражниками, — прищурился Гриммер, — нас вдвое больше, так что не должно возникнуть проблем». Но действовать, конечно, придется быстро, потому что стража вооружена лучше, а у них здесь нет ни панцирей, ни кольчуг.       — Дорогу лучше перегородить заранее, — заметил старик, — свалим дерево, тогда телеги точно не проедут. Я, Грокар, Стриж и Худой Рогга возьмем на себя тех, кто едут впереди, замыкающих возьмут остальные, а вы двое, — взглянул он на Роука и Бэка, — откроете клетки и вытащите людей, пока мы будем драться. Вряд ли все это займет много времени. Главное — не нарваться на Черных сестер.       — В Щите их не было, — кивнул Бэк, — ждут под Сердцем, там же, кажись, какая-то деревня есть.       — Да, еще в дне пути, — отозвался Гриммер, — ближе их лучше не пускать, не хотелось бы мне связываться с Церковницами… да и вам бы тоже не хотелось.       На том и решили.       Много позже, когда день уже подходил к концу, а Роук ощущал боль ноющих после упражнений с мечом мышц, он вновь и вновь проигрывал в голове все слова разбойника, отыскивая в них все больше правоты и осторожной заботы о людях.       Разбойники Красной Ленты суетились во дворе, и было похоже, что каждый из них хорошо знал, что делает. Трое ушли в лес, чтобы вернуться позже со свежепойманной добычей, смеясь и шутливо ругаясь между собой. Несколько человек вместе с Гриммером отправились на лесную дорогу, чтобы начать готовить засаду, прихватив с собой топоры и пилы. Бэк вовсе то и дело пропадал из виду, забравшись на уцелевшую часть крепостной стены. Периодически он мелькал на краю, вытягивался во весь рост, вглядываясь куда-то вдаль, хотя Роук не был уверен, что стена достаточно высока для этого.       Плотный и коренастый мужчина по прозвищу Худой Рогга сидел неподалеку, устало допивая пиво, оставшееся с завтрака. Именно Рогга оказался тем, кому Гриммер поручил тренировать Роука, и, надо сказать, дело это оказалось легче, чем ожидали оба. Может, виной тому был уже хоть какой-то опыт, пусть и очень маленький, или благотворное влияние местного воздуха, но Роук, похоже, справлялся вполне неплохо. Ему достался длинный тяжелый меч с добротным клинком, хорошо лежащий в руке, а тренировка не напоминала собой ни одну из тех, что Роук наблюдал в фильмах. Не было полного умных речей диалога между учителем и учеником, не было тренировочных деревянных мечей или осторожности. Только напутствие «главное — это не напороться на клинок» и непосредственно тренировка, которую и тренировкой-то назвать язык не поворачивался. Скорее, это была шуточная битва, — Роук очень надеялся, что шуточная и на самом деле ему не пытались распороть брюхо.       Было даже что-то странное в том, насколько привычно оружие лежало в руке, как будто было ему знакомо, как будто все это он уже видел когда-то или делал сам.       — А ты не так уж плох, — хмыкнул после Рогга, вытирая о штанину кровь с клинка.       — Ты тоже, — в ответ усмехнулся Роук, хотя на лезвии его меча крови было чуть меньше, а царапин, синяков и ссадин на теле значительно прибавилось.       Тем более приятно было отдохнуть теперь, пока волосы трепал прохладный ветер, а в окнах первого этажа то и дело мелькали женщины, занятые хозяйством. Среди них ныне была и Одетт, ходила, опираясь на палочку, прихрамывая, но это ей, кажется, не особенно мешало. Были здесь и дети — пара мальчиков, сыновей, кажется, толстяка Виллиса, такие же крупные для своего возраста и розовощекие. Девочек не было, только пара совсем молоденьких девушек вернулась во двор после стирки, чтобы развесить белье на натянутых вдоль каменных стен веревках.       У Худого Рогги семьи не было.       — Всю жизнь пробыл наемником, — признался он, — пока не оказался здесь, да князь с чего-то решил, что надо меня выдрать за кражу козла, которого я и в глаза не видывал. Потом бы и в рудник отправили, да я сбежал. Какой смысл гнуть спину остаток дней? Ради того, чтобы лорды жрали из золотых мисок, а бабы их ходили в самоцветах и шелках? Я так думаю, что главное, как твоя баба ходит, а не как чужие.       Судя по взглядам, которые он то и дело бросал в стороны суетящихся женщин, его уже волновало, как ходит одна из них.       — Хорошая она женщина, Сабра, — улыбался он, — и сготовить может, и есть у нее, к чему приголубиться. И смотрит всегда по-доброму.       Роук догадался, что и пышнотелая Сабра отвечает бывалому наемнику взаимностью, потому что в ответ она бросала на него такие же взгляды, да то и дело суетилась как можно ближе, занятая стряпней. Волосы у нее были короткие, только до плеч, покрытые платком. Приятно было ради разнообразия глядеть на этих двоих, становилось не так гадко на душе, когда рядом еще творилось что-то, похожее на любовь.       Правда, от всего этого как-то само собой вспоминалось давно минувшее.       Поднявшись на ноги, Роук потянулся, разминая конечности и привыкая к ноющей боли в мышцах, а потом задрал голову, разглядывая то, что осталось от древней крепости. Выше второго этажа часть стен отсутствовала, обнажая то, что прежде было чьими-то покоями или кабинетами. Теперь в некогда богато убранных залах завывали ветры. Поддавшись любопытству, мужчина решил подняться туда и пошел к замку.       Внутри было тепло, каменные стены все еще хорошо защищали от холода и снега, из небольших комнат, отведенных женщинам, пахло чем-то приятным и лился нервный свет свечей. Наверное, здесь прежде располагались комнаты для слуг, так что Роук прошел дальше, пока не очутился в просторном зале с высоким потолком, бывшем, наверное, когда-то парадным. У дальней стены наблюдалось небольшое возвышение — должно быть, там когда-то стояло кресло князя, а за креслом висел какой-нибудь цветастый гобелен. С потолка, разумеется, свисали тяжелые люстры на цепях, в подсвечниках горели свечи, а с балюстрады смотрели придворные.       — Здесь, наверное, было красиво, — послышался тихий голос, и, обернувшись, Роук встретился взглядом с Одетт. Она, похоже, оторвалась от работы, потому что руки у нее белели мукой, как и фартук. Растрепанные светлые волосы выбивались из-под косынки.       — Думаю, да, — согласился мужчина, и девушка чуть улыбнулась.       — Мне всегда нравилась легенда про эту крепость, — призналась она, — только я не ожидала, что все здесь такое…       — Разрушенное? — догадался Роук.       — Да, — она кивнула и прикусила губу.       — А что за легенда? — поинтересовался мужчина, оглядываясь. Вопрос его заставил девушку оживиться, в глазах ее заискрилось что-то, похожее на озорство, она кивнула в сторону.       — Поднимемся повыше?       — Конечно, — согласился он и протянул ей руку, предлагая помощь. Одетт тут же шагнула к нему, беря под локоть, а другой рукой опираясь о свою палочку. Они медленно пошли к проходу, ведущему на лестницу. Походка девушки была неровной, но Роук быстро привык к этому, уверенно и твердо поддерживая Одетт. Эта девушка была одной из тех, которых с первого взгляда хочется броситься защищать, которых хочется оберегать и поддерживать, настолько беззащитными, но от этого и прелестными они казались. И все же Одетт не была беспомощной, в ее хрупкой фигурке ощущалась хорошо скрытая сила, о которой, должно быть, и сама девушка не подозревала. Это была та сила, что позволяла ей выносить наказание плетью, что вынуждала лечить тех, кто оказывался на ее пороге и всегда говорить то, что тревожит мысли.       Они отправились сперва на балюстраду, прошли по ней, глядя сверху вниз на зал, и Роук догадывался, что оба они заняты одним и тем же — воображают, каким когда-то было это место, когда здесь не было разрухи и каменной кроши на полу, когда сырость не точила потолки, а под высокими сводами разносились далеко звучные голоса.       После они поднялись на второй этаж, где уже не было ничьих комнат, где царила жуткая тишина и опустошение, которое больно было видеть. То тут, то там виднелись следы былой роскоши, разбитая утварь, стоившая когда-то целые состояния, плесневела мебель, слишком тяжелая, чтобы можно было унести ее мародерам. Порой коридоры становились совсем темными, лишенные факелов, что их когда-то освещали, и в эту тьму идти совсем не хотелось.       На третьем этаже было хуже — здесь хозяйничал ветер и птицы.       — Говорят, это был один из самых красивых замков, — вздохнула Одетт, когда они остановились у широкого проема в стене, сквозь который можно было увидеть разливающийся за полосой леса на севере океан, убегающий вдаль, куда только хватало взгляда. Правее виднелись и высокие заснеженные горы, лежавшие довольно далеко и поблескивающие замерзшими родниками.       — Им владел князь из рода Белого Змея, говорят, он был очень смелым и красивым, но слишком порывистым и непостоянным.       — Уверен, его это не привело ни к чему хорошему, — хмыкнул Роук, и уголки губ у девушки поползли вверх, и она тут же отвернулась, пряча улыбку. Роук крепче перехватил ее руку.       — Он влюбился в невесту другого князя, очень красивую девушку, и она отвечала ему взаимностью. Их любовь была так сильна, что о ней сочиняли песни. Жених девушки, конечно, узнал об этом и тогда вызвал соперника на турнир. Они сражались на цветочном поле, среди красных, как кровь, маков, и оба были так сильны, что ни один не мог победить. И тогда жених пошел на хитрость, он велел своим слугам привести девушку к месту битвы, чтобы она отвлекла внимание Змея. Так и получилось, Белый Змей испугался, увидев возлюбленную в руках палачей и оступился, и противник нанес ему смертельный удар в самое сердце. Девушка была безутешна, как и все княжество Змея. Жених насильно сделал ее своей женой, а тело Белого Змея велел разрубить на тысячу кусков и разбросать по всему княжеству, а само княжество сжечь дотла и развалить этот замок.       — Не самая приятная история.       — Прекрасная княжна заболела от горя, и ничто не могло помочь ей оправиться. Чувствуя, что близится смерть, она сбежала из своего замка и приехала сюда, чтобы умереть в доме того, кого когда-то любила. Когда муж настиг ее, девушка уже была мертва и возлежала на каменном княжеском троне, а вокруг нее обвивался белоснежный могучий змей, который шипел, никого не подпуская к ее телу. Понадобилось несколько воинов, чтобы побороть чудовище, но князь, видя такое, понял, что совершил грех перед богом и людьми, а потому повелел похоронить княгиню в здешней крипте, и в гробницу к ней положить и тело побежденной рептилии, в которой, должно быть, воплотился дух ее поверженного возлюбленного.       Когда Одетт договорила, Роук увидел, что глаза ее блестят от влаги.       — И что же, ее гроб и вправду в крипте? — спросил он, и девушка подняла на него взгляд.       — Никто не знает, вход в крипту никто не сумел отыскать. Может, теперь, когда мне придется жить здесь, я сумею это сделать. Или встречу здесь призрак княгини.       — Не думаю, что здесь есть призраки, — улыбнулся Роук.       — Ох, — спохватилась Одетт, вытирая глаза, — я совсем размечталась, рассказывая сказки. Это ведь все глупости, правда…       — Но ты сама ведь так не думаешь? — тихо рассмеялся Роук, тут же ощутив, как ребра отдаются болью.       Одетт в ответ закрыла глаза, привалившись к его плечу, и он, вопреки желанию, не позволил себе обнять ее и прижать к себе. Ему почему-то вспомнилась совсем другая девушка и совсем другое небо, окрашенное закатом — наверное, вспомнилось это совершенно напрасно, потому что не принесло с собой ничего, кроме ноющей тупой боли, которую легко было спутать с усталостью мышц. Крылья рвались наружу, так и норовя прорвать кожу.       — А ты знаешь какие-нибудь сказки? — спросила Одетт.       — Нет, — соврал мужчина.