Запутались нити Тьеррхельма

      Пустота расцветала внутри диковинным цветом, странным, раскрывалась, превращаясь в нечто другое… от этого кружилась голова — от этого или от всего, что он успел употребить за вечер, чтобы ускорить бег пламени по собственным венам, чтобы заставить мир вокруг измениться, обрасти новыми красками и тенями.       Мариус никогда не любил открытые пространства, не умел наслаждаться спокойствием, о котором с таким упоением отзывались некоторые Архи. Те умели находить удовольствие в мелочах, вглядываться в цветение растений, вдыхать свежий воздух где-нибудь в безлюдных краях, чтобы ничто не отвлекало их от медленного путешествия в «покой». Но Мариус не был способен наслаждаться природой, его привлекало то, за чем гораздо забавнее наблюдать, — люди. В них, снующих туда-сюда, напоминающих озабоченных делом муравьев, всегда находилось нечто интересное, всегда находилось что-то, чем можно было себя развлечь.       И он любил оказываться среди них, в самой гуще толпы, чтобы чужие запахи и мысли окутывали его клубами дыма, впитывались в кожу… эти ощущения всегда согревали его кровь, опьяняли, делали живым. А от каждого случайного касания по телу проходила новая волна ощущений, украденных и оттого бесценных.       Сейчас он снял перчатки, убрал в карман и двинулся сквозь полный людей зал кафе. Каждое движение — словно элемент танца, пальцы опасливо касаются чужих плеч, будто ненароком, лишь помогая демону пройти вперед. Касаясь чужой кожи.       Касание: девушка озабоченно смотрит в телефон. Неужели он изменяет? Обманщик, чертов обманщик. Мариус наклоняется к ней, мягко проникает в податливый разум: отомсти ему.       Касание. Как тяжело сомневаться: одна сияет в свете неона, вторая улыбается, пряча лицо за книжкой. Почему бы тебе не заполучить обоих? Если нельзя, но так хочется…       Словно удар током. Боль пощечины. Гнев плещется под кожей. Она ненавидит их, их обоих, за что они так поступают, она ведь не просила, не просила, не просила…       Мариус одергивает ладонь и идет дальше, на ходу впитывая их всех, каждое жалкое переживание, задушенное в глубине грудной клетки. И вплавляется в покорные распахнутые настежь сознания, словно один из внутренних голосов, к которым эти люди прислушиваются с таким вниманием, пытаясь разобраться в себе. Он презирал людей, они смешили его, но… Мариус и любил их — той странной паразитической любовью, которая убивает объект страсти, которая толкает на самые отвратительные поступки и приводит к разрушениям.       Он любил их так, как только способен любить похожий на него — эгоистично и безжалостно.       Так или иначе, все в этом мире упирается в любовь. С нее начинаются сказки и ею же заканчиваются. Любовь воздвигает воздушные замки и разжигает войны, она убивает или превозносит на небеса, становится адом или раем. Будь любовь живым дышащим существом, Мариус полюбил бы и ее, полюбил бы за то, что они похожи, за то, что способны уничтожить или спасти мановением руки.       Будь любовь живым существом, она обладала бы именем Эрин, обладала бы глазами Эрин и манящим запахом.       — Расскажи мне все, — шептала демоница в полутьме, пока где-то там, в реальности, звучала музыка и клубился дым. Реальность не интересовала его, когда Эрин оказывалась рядом, когда ее сила пульсировала вокруг, и он тонул в этой силе, погружался в нее, словно в лаву, позволяя себя сжечь. Девушка умоляла и приказывала одновременно, она обжигала его вены изнутри, проникая в них, а он только и мог, что упиваться этой болью.       — Я всегда выслушаю тебя, Мариус, — клялась она ему сбившимся шепотом, клялась, выдыхая слова ему в губы, закрепляя обещания поцелуями. Ее оголенная кожа пахла сандалом, а волосы — ванилью, а вся она пахла пеплом и смертью, бесстыдно обнажаясь перед ним в самом воплощении греха.       И он рассказывал. Снова. А Эрин ерзала у него на коленях, медленно, — слишком медленно, — избавляя его от одежды, прижимаясь ближе, обвиваясь змеей вокруг него, опутывая своей энергией, словно силками. Так разве мог он не быть увлеченным?       Поэтому он шептал ей на ухо все, каждый момент своей жизни и каждую свою мысль — приносил их в дар ей или в жертву. И мысленно спрашивал себя, может ли хоть одно существо на земле любить так сильно? Или так сильно ненавидеть объект своей любви? Он чувствовал себя больным, зависимым от нее, и он не мог бороться с этой зависимостью, когда она ласкала его, когда одними жестами своими обещала вознести к небесам, что недоступны для таких, как они.       — Хочешь, я помогу тебе? — мурлыкала она, выслушав все, узнав о его тревогах и сомнениях, о долгих попытках понять, чем занят его учитель. Узнав о мыслях, что он посвящал своим мечтам, и о страхах оказаться глупцом. Он поведал Эрин о восторге и упоении, которые испытывал рядом с источником могущественных сил, поведал о ненависти и злости, которые разгораются в нем все сильнее. И о девушке с вязью таинственных рун на спине — все теперь так или иначе заключалось в этих рунах.       — Ты уже мне помогаешь, — отзывался он, скривив губы, выдыхая у ее шеи, выдыхая близ требовательно и жадно раскрытых губ. Эти губы ему хотелось ласкать, целовать и кусать, разбивать в кровь и целовать снова… А Эрин тихо смеялась в ответ, и смех ее тоже разносился по его венам подобно опиуму.       — Я серьезно, Мариус! Я знаю одну ведьму… — голос ее оборвался, когда демон притянул ее к себе, покрывая поцелуями ее шею, оставляя на коже влажный след. Трудно было вести разговор, когда она восседала на нем сверху, терлась всем телом о его кожу, похожая на жаждущую ласки тигрицу. Знала ли она, какой пожар бушевал внутри него? Какое пламя она разжигала, просто оказываясь рядом, просто позволяя касаться своей обнаженной кожи, гладить, впиваться пальцами до боли, позволяя попробовать на вкус каждую клетку своего тела. И касаясь ее сейчас, Мариус чувствовал, как это тело горит изнутри, как энергия мечется внутри, выплескивается рвано, волнами, заставляя мигать электроприборы в зале, как так же резко эта энергия устремляется обратно, обжигая их обоих, заставляя морщиться от боли и приникать друг к другу еще ближе.       — Я же… пытаюсь тебе помочь, — не унималась демоница, а он обхватывал ладонями ее лицо, вглядывался в глубины горящих демоническим огнем глаз и гадал, понимает ли она, что он чувствует, способна ли она понять и чувствовать то же? Ее руки блуждали по его обнаженной коже, оставляя ожоги и кровоточащие раны, затягивающиеся спустя пару мгновений, а он вглядывался в ее лицо, усилив свое зрение магией, зная, что глаза вновь ярко полыхают янтарем. Она боролась с ним, вызов читался в ее взгляде, нетерпение — в призывно приоткрытых губах, когда она тяжело дышала. Эрин была капризной… своевольной, жадной и ненасытной, словно пламя, из которого она и состояла.       — Я устрою вам встречу, — пообещала она, закрепляя свои слова поцелуем. Мариус рвано вздохнул, чувствуя ее губы на своей шее, чувствуя, как она касается его кожи зубами, царапает, тут же слизывает выступившую кровь и кусает снова — сильнее, заставляя дернуться и сильнее сжать пальцы на ее теле.       — Не люблю, когда ты такой… когда тебя что-то тревожит, — шептала она, пока ее руки скользили вниз по его животу, поглаживая бугрящиеся под кожей мышцы, опускались все ниже, заставляя снова и снова терять смысл ее слов. — Люблю, когда ты принадлежишь только мне.       Могла ли она знать, как эти слова эхом отдались в его грудной клетке? Как будто чудовищное растение, разрастающееся внутри, вдруг выпустило шипы, впиваясь во все органы, впрыскивая яд в каждую клетку тела. Это было больно, это было так больно, как никогда прежде. Он готов был упиваться этой болью точно вином.       — Я никому не принадлежу, — с трудом отзывался он, выпрямляясь, подаваясь вперед и смыкая пальцы вокруг ее запястий — смыкая сильно, так что можно было услышать, как хрустят кости, поддаваясь, а демоница не могла не поморщиться от боли. Но Эрин все равно не отстранилась, не испугалась, словно вообще ничто в мире не могло заставить ее испугаться.       — Не лги мне, — шепнула она, — ты мой.       Эти слова ядом пронеслись по его телу, парализовали кровоток, сжали тисками окровавленный и обожженный разум. Это был самый сладкий яд и самая прекрасная смерть, о которой он посмел бы мечтать. Эрин знала, кто он, знала, что сын Архи способен уничтожить ее в мгновение ока, знала, что он может щелчком пальцев заставить сломаться каждую кость в ее теле, может заставить пламя внутри нее вспыхнуть сильнее, спалить ее дотла и уничтожить навсегда, стереть самое ее сознание из вселенской памяти, может причинить такую прекрасную, такую ослепительную боль, какой не знали еще за всю историю человечества.       Но она не боялась, она вновь бросала ему вызов, как будто знала и то, что ему легче убить себя.       — Скажи «да», — выдохнула она, когда он ослабил хватку, — скажи же, — она сбросила его пальцы со своих рук, мягко толкнула в сторону, заставляя лечь на диван, тут же нависнув сверху и прильнув к его губам. Ее поцелуи были ядовиты, он осознавал это с каждой встречей все яснее. Она отравляла саму его сущность этими поцелуями, и он знал, что умирает.       — Прошу тебя, — не унималась она, скользя поцелуями по его шее, оставляя следы своих зубов, словно метки, касаясь губами ключиц и опускаясь еще ниже, требовательно подбираясь к поясу его брюк.       — Да, — почти прорычал он, когда между ними не осталось преград, — да, я твой.       Мариус принес ей клятву в полутьме, прорычал обещание в ее обнаженную кожу, и она тоже рычала, когда он впивался пальцами в ее бедра.       Даже самые воспоминания о ней заставляли его гореть изнутри, даже от воспоминаний он чувствовал, как боль пульсирует в каждой клетке тела. Здесь, в кафе, было слишком пусто и слишком просторно, и, закрывая глаза, он возвращался в темный альков, где пахло алкоголем и табаком. Он возвращался к Эрин, и это граничило с мазохизмом — Мариус тоже был в некотором роде ненасытен.       О нем говорили, что он — нежеланный ребенок. Что Асмодей увлекся суккубом и позволил себе забыться. Говорили, что именно поэтому Мариус так разочаровывает отца — в нем слишком мало от Асмодея и слишком много от безымянной матери, которую он даже не помнил. Он в детстве еще пытался вглядываться в лица демониц вокруг, выискивая собственные черты и не находя, гадая, может ли одна из тех женщин оказаться его матерью. Он никому не признался бы в этой своей слабости, а отцу — тем более, ведь Асмодей никогда не принимал его всерьез. Демон похоти и разврата не желал признавать, что поддался собственным грехам и породил столь непохожего на себя отпрыска.       Мариус никогда не знал, что такое любовь, не понимал ее, да и сейчас не был уверен, что понимает. Все в нем вопило о том, что он не может любить, у него нет такого права. Сердца, эти маленькие трепещущие комки жизни, уязвимые и физически, и морально, есть лишь у людей.       Любовь демона превращалась в пытку для него и для того, кого он осмеливался полюбить, она сжигала внутри, расцветала ненавистью, болью и яростью, несла смерть, а не жизнь. Мариус чувствовал себя безумцем, понимая, что Эрин может погубить его, а сам он может погубить Эрин. Однажды то, что распалилось между ними, уничтожит обоих, и от боли захочется обратиться в пустоту, упасть в бездну, из которой когда-то появились первые создания.       — Мариус Кресте? — окликнули его вдруг, и демон мгновенно распахнул веки, возвращаясь в реальность, где пахло людьми и отвратительным на вкус кофе. От незнакомки веяло магией, веяло опытом и раздражением. Он скривил губы в очаровательной улыбке, не чувствуя ничего, кроме странных зашевелившихся глубоко внутри сомнений, которым нельзя было найти объяснения. От ведьмы пахло медовым шампунем и колдовскими жженным травами.       — Мисс Джут, — поприветствовал ее демон и взмахнул рукой, приглашая присесть за столик. Альма Джут расстегнула пуговицы классического бежевого пальто и села напротив Мариуса, поставив объемную сумку на пол. Демон не дал бы ей больше двадцати трех, хотя усталость во взгляде прибавляла лет. Молодая женщина рассматривала его так же беззастенчиво, словно не желая оставаться в долгу, а он находил в ней лишь серость и пустоту. Она словно терялась среди светлой мебели и металла, такая обыкновенная… совсем обычная и скучная. Серая, как выцветшая фотография. Болезненно бледная кожа, тонкая, как бумага, бледные губы, блестящие от гигиенической помады, глаза за стеклами очков — тоже серые. Даже светлые волосы, собранные в пучок на затылке отливали серым.       — Откуда вы знаете Эрин? — осведомился демон, без труда принимая спокойный и бесстрастный вид. Улыбка превратила его в кота, янтарь в глазах погас.       — Это деловое сотрудничество, — не менее бесстрастно отозвалась молодая женщина, и в ее лице не дрогнуло ничего.       — Так вы, значит, эксперт по… напомните, по чему вы там эксперт? — он криво усмехнулся, округлив глаза, подался вперед, опираясь локтями о металлическую столешницу, гадая, сколько понадобится яду, чтобы заставить ее потерять самообладание. Это была одна из его любимых игр.       — Я изучаю древние знаки, руны и ритуалы, — спокойно отозвалась ведьма, — а вы, видимо, ничего в этом не понимаете?       Да, она тоже могла уколоть в ответ, и демон развел руками, признавая равенство в счете. Женщина словно не замечала его попыток бросить вызов, сидела спокойно и даже расслабленно, пальцами левой руки поглаживая амулет на своей шее — темный кристалл обсидиана, закованный, словно в клетку, в тонкие нити серебра. Что-то было в этой вещице, что Мариусу захотелось взглянуть поближе, протянуть руку, прикоснуться оголенными пальцами…       — Что вам нужно, мистер Кресте? — осведомилась Альма, и демон облизнулся, подняв взгляд к ее лицу. Под сплетениями магических нитей он угадывал черты старой, словно и сам он, сущности. Что-то в ней казалось знакомым.       Юноша выпрямился, сунул руку во внутренний карман пиджака и вытащил аккуратно сложенный лист бумаги, развернул его и положил на стол перед молодой женщиной. Рисунок в точности повторял узор рунических знаков, что Мариус видел на спине у Кэтрин Эльен, каждая линия была точной и отмеренной до идеала. Тут же Альма Джут наклонилась вперед, впилась взглядом в переплетения рун, и в глазах ее вспыхнул интерес. Демон мгновенно вспомнил, почему так не любит ведьм, и ему захотелось убрать рисунок обратно, спрятать и никогда не показывать этому любопытному созданию.       — Это вы нарисовали? — спросила ведьма и потянулась к рисунку. Демон тут же накрыл лист бумаги рукой, не позволяя забрать. Женщина случайно задела его руку. Кожа соприкоснулась с кожей, и прикосновение обожгло.       Он увидел… Мягкий свет растекается по коже, влажные после душа волосы, глаза в зеркале: один серый, а другой белесый и мутный. Крик застывает в горле.       Женщина одернула руку быстрее, чем это сделал он. Взгляды скрестились: любопытный демона и настороженный — колдуньи. Мариус опомнился первым и опустил глаза к рисунку.       — И мне бы не хотелось расставаться с плодом своего труда, — улыбнулся он, приподняв брови. Ведьма вздохнула.       — Вам придется мне довериться, Мариус, — заметила женщина, чуть наклонив голову. Что-то в выражении ее лица…       — Вам придется показать, что вы этого заслуживаете, — отозвался он, не позволяя ничему в своем лице дрогнуть. Альма почему-то тихо рассмеялась в ответ, оттаивая. Она отстранилась, откинулась на спинку стула и отвернулась. За окном дождь полил сильнее, вечер зажегся огнями фонарей и вспышками автомобильных фар. Город пульсировал, словно открытая рана.       — Но Эрин вы научились доверять? — догадалась ведьма, и Мариус нервно облизнул губы.       — Эрин — совсем другое дело, — после недолгой паузы признался он, но тут же помрачнел. Ему не понравились собственные слова, они больно оцарапали горло, обожгли язык и губы, и ему захотелось пить. Жаль, что в этом заведении подавался совсем отвратительный кофе.       Альма еще какое-то время молчала, глядя в окно, но в выражении ее лица демону чудилась странная смесь удовлетворения и досады.       — Это язык древних богов, самое начало языческого периода, — наконец произнесла ведьма, взглянув на него, — хотя диалект отличается от мне знакомых. Есть отличия в написании знаков, а вам, должно быть, это показалось набором рун. Вы ведь не изучали древние тексты?       — А вы изучали?       — Да, — просто ответила она.       — И, позвольте спросить, как же вы до них добрались? — осведомился демон, прищурившись.       — Я не собираюсь раскрывать свои источники, мистер Кресте. Вам должно быть достаточно того, что я согласна помочь вам. Как много вы смогли расшифровать?       — Только пару слов, — признался демон и поджал губы, когда Альма кивнула, как будто понимая его недовольство. По спине пробежал неприятный холодок, что-то не давало ему сосредоточиться, что-то мешало, а женщина оставалась спокойной и невозмутимой, как будто все это было для нее совсем легко и понятно. Демон пододвинул лист бумаги ближе к ней.       Альма Джут вновь наклонилась над рисунком, вглядываясь в узор чернил, потом коснулась бумаги кончиками пальцем, осторожно и внимательно ведя по течениям линий. Мариус наблюдал за ней, прищурившись, а потом позволил своей магии выплеснуться наружу, зажег глаза янтарем и разумом потянулся вперед, к энергии, что пульсировала вокруг ведьмы. Эта сила была плотной, каждое движение ее было отмеренным и тщательно контролируемым. Мариус скользнул еще ближе, желая пролезть внутрь, заглянуть под толщу колдовства.       Наверное, если бы он рискнул к ней прикоснуться, было бы легче. Его вытолкнуло назад, швырнуло на место так, что на миг потемнело в глазах, а во рту появился привкус железа.       — Не делайте так больше, — попросила ведьма, не поднимая глаз, — я пытаюсь сосредоточиться.       Но Мариус не был бы собой, если бы не захотел попытаться снова. Он прикрыл глаза, устремляясь мысленно вперед, попытался мягко влиться в течение чужой силы, вплестись в магические течения, чтобы осторожно и незаметно пролезть дальше, исследовать, взглянуть хоть одним глазком. Но его снова оттолкнули: камень на шее колдуньи весь искрился магией, раскалился до белого, и демон прижал пальцы к носу, тут же ощутив теплую влагу. На пальцах осталась кровь, а мозг резануло точно кинжалом.       — Я серьезно, — тихо заметила Альма, — не делайте так.       Он замер, восстанавливая сбившееся дыхание.       — Здесь очень сложная структура, — прищурилась ведьма, — как будто кто-то творил заклинание слой за слоем, писал новый знак поверх предыдущего. Самый верхний слой — это как заголовок, название всего плетения. Наверное, его вы и расшифровали. «Хранитель», да? Хотя, пожалуй, вернее было бы «страж» или «спутник». Смотрите, — она кончиком пальца провела по линии, — это очень старый метод колдовства, используется прямое плетение, современные маги так не колдуют, слишком сложно и велика вероятность ошибиться. Само письмо… очень похоже на идиш, если бы не вот эти вкрапления… как будто из хинди. Много магических засечек, выглядит как закрепление пройденных ступеней. И магические печати, — она коснулась пальцем спиралевидных узоров, прорезанных новыми знаками, — узнаю печать связи. Чуть выше — цепь, словно требовалось сковать какую-то часть сущности или… Здесь требуется более тщательное изучение. Позволите забрать?       Она подняла голову, и Мариус встретил ее взгляд, стараясь казаться как можно спокойнее. Ему казалось, что камень на ее шее пульсирует, будто налитый кровью, бьется в такт сердцу. Боль в его голове пульсировала так же, накатывая волнами. Казалось, что еще чуть-чуть, и его череп просто расколется подобно ореховой скорлупе.       — Можете взять, — кивнул он. Неприятное, но хорошо знакомое чувство плескалось теперь где-то у горла, заставляя с трудом выплевывать слова, и это чувство было похоже на те, что он испытывал рядом со своим учителем — на смесь восхищения и зависти, но сейчас это было более резко, жестко, похоже на наждачную бумагу.       Альма чуть улыбнулась и свернула бумажный лист пополам, чтобы убрать в сумочку.       Мариус не мог отвести взгляд от обсидиана на ее шее. Камень будто бы был живым, демону казалось, что из глубин кристалла за ним наблюдают, что чей-то взгляд пронзает его, чья-то магия копошится в его нутре, потроша потаенные мысли и желания. Что-то было внутри, что-то мешало ему сосредоточиться.       — Мистер Кресте? — окликнула его ведьма, сжав камень в кулаке. Наваждение отступило, хотя боль осталась.       — Когда вы закончите? — осведомился демон.       — Не могу точно сказать. Думаю, лучше всего будет встретиться на следующей неделе, — заметила Альма.       — Как мне вас найти? — спросил он, едва подавляя желание потянуться за ней. Что будет, если прикоснуться к ней? Поймать руку, сжать тонкие пальцы и позволить видениям влиться в его разум. Борясь с искушением, он натянул перчатки.       — Я сама свяжусь с вами, мистер Кресте, — пообещала женщина, и он поднялся на ноги, чувствуя странную слабость.       — Мне пора, — заметил он, и собственный голос показался ему чужим. В голове все на миг смешалось, а спустя мгновение он понял, что стоит, опираясь рукой о столешницу, а ведьма успела подняться и положила ладонь ему на плечо. Прикосновение оказалось неожиданно мягким, а взгляд Альмы — очень странным. Их надежно разделяла ткань его одежды, и он подумал, как хорошо всегда было с Эрин, как легко не бояться прикоснуться к кому-то, зная, что чужая сущность не затопит вопреки его воле…       — Не нужно было даже пытаться, — тихо заметила она, глядя ему прямо в глаза, — чем дальше, тем с более неведомыми вам силами придется столкнуться. Вам нужно быть осторожнее.       Он промолчал, прикрыв глаза и чувствуя, как внутри разгорается пламя, как пустота заполняется огнем, словно кто-то оставил вывернутыми все конфорки на плите, а потом щелкнул выключателем. Это было больно, почему-то это действительно было больно.       Открыв глаза, он понял, что они уже не в кафе, что ведьма вывела его на пахнущую дождем улицу, что стерла платком кровь с его лица и сунула в ладонь маленькую картонку, похожую на визитку. Он все еще чувствовал запах — смесь меда и тлена, многократно усиленную дождем. На визитке чем-то красным были написаны адрес и имя Эрин. Больше всего на свете ему захотелось пойти к ней, забыться в ее объятиях… но он не мог себе этого позволить, только не сейчас.       Нельзя потакать своим желаниям, сколь бы сладкими и манящими они ни были, сколь бы сладкой и манящей ни была Эрин.       Он должен был сначала вернуться домой.       Туда, где пахло колдовством и силой, которой он хотел овладеть. Демон шагнул в пустоту и спустя мгновение ступил на освещенную садовыми фонарями дорожку. Знакомые запахи окружили его, на миг отрезвляя, вырывая из власти безумия, что охватывало все больше. Он снова вспомнил отца, вспомнил замок, возвышающийся среди красных скал, выстроенный из камня, какого нет на Земле, причудливо искривленный в пространстве. Дом, что должен был бы когда-нибудь достаться ему, Мариусу, если бы с отцом что-то случилось, хотя не так уж много существует способов убить Архи. Но Мариус все равно воображал себя там полноправным хозяином, когда приходило время возвращаться.       Он сбегал каждые несколько лет, устремлялся к смертным, чтобы познакомиться с миром, склонным к переменам. Отец не понимал этого, называл такие моменты проявлениями глупых причуд, а Мариус каждый раз только кусал губы, выслушивая нотации и пытаясь не рассмеяться. Они не понимали, почти никто не понимал то, что он знал с рождения. Первородным чужда страсть к переменам, они не любят их, боятся всего, что разрушит такую идеальную систему, выстраиваемую веками, но не возможно жить вечно, если ты не способен меняться, если не готов впустить в себя дух новых времен, впитать все, что миры могут тебе дать.       Ты глуп, — шипел отец.       Глуп, глуп, глуп, — эхом отдавалось в голове на каждом шагу. Почему-то из памяти вылезали самые неприятные картины, те, что он хотел бы забыть. Пламя внутри разгоралось, и демон, опустив глаза, заметил, что с пальцев срывается огонь, ползет вверх по рукам, опаляя дорогую одежду, заставляя слабую плоть таять, точно масло. Хватит, — мысленно шепнул он, — хватит. Но в голове пульсировало, вены жгло, мысли путались. Усилием воли он заставил погаснуть пламя, заставил себя успокоиться и подняться на крыльцо. Сердце забилось как сумасшедшее — так быстро, что стук превратился в нескончаемый гул.       Ты глуп, — шепнул ветер. Я голоден, — в ответ подумал он. Да, голод рос внутри, разрастался пожаром, опаляя внутренности. Этот голод заставлял пальцы дрожать, а горло — сохнуть. Он хотел, — хотел! — всего. Знаний и силы, наслаждения и боли, жизни и смерти, хотел вместить их все в себя сейчас, чтобы они заполнили пустоту, чтобы голод исчез, чтобы он стал самим собой. Эрин превратила его в чудовище или освободила монстра в нем от оков?       Он был чудовищем, потому что любил ее? Или он любил ее, потому что был чудовищем?       Он ненавидел ее.       Усилием воли он вернулся в реальность, заставил себя игнорировать этот гул внутри, это предчувствие гибели. И прислушался — из дома доносились голоса, совсем тихие, но стоило лишь немного направить магию, как это изменилось. Демон замер близ двери, облокотился о колонну и прикрыл веки, устремляясь сквозь стены. Он знал эти голоса. Первый принадлежал волшебнику, Адаму Киперу, а второй, женский, он слышал в прошлом всего однажды — в тот вечер, когда оказался на выставке, когда девушка с рунической вязью на спине металась в его сетях.       Энергия хлынула вперед, проникая сквозь стены, заполняя щели. Так было лучше, так он мог сосредоточиться, когда тело оставалось позади.       Они были в гостиной — маг любил принимать гостей там, сидя в кресле у камина, наслаждаясь своим любимым чаем, пока посетители умоляли о помощи. Но сегодня что-то изменилось. Посетительница не была обычной, а чародей не пытался казаться безобидным и спокойным. Он будто набрал в росте, глаза горели зеленым пламенем, а тень, отбрасываемая им, приняла на стене какие-то невообразимые очертания. Он стоял, опираясь на трость, сведя брови и глядя на девушку, скорчившуюся в кресле, глядящую на него с явным страхом, но и с вызовом, решительностью, в которой ей мог позавидовать даже Мариус.       — Вы должны отправить меня туда, — повторяла мисс Эльен. Бледная, стройная девушка, похожая на черно-белую иллюстрацию из книги, даже губы ее была бескровны, а на запястьях чернели отпечатки магии.       — Я ничего не должен тебе, девочка, — отозвался колдун, — разве ты не рада получить свободу? Спустя столько лет?       — Свободу? — она странно рассмеялась, потом покачала головой и сорвалась с места, заходила по комнате, взволновав воздух. Демон порывом прохлады лизнул ее щеки и ощутил привкус соли.       — Вы не понимаете, — шептала она сбивающимся голосом, сжимая пальцами виски, будто силясь побороть головную боль, — это убивает меня, сводит с ума. Я должна быть с ним!       — Я могу стереть твои метки, — заметил чародей, не глядя на нее, и руки его охватили клубы черного дыма, — я могу оставить тебе бессмертие, но разорвать связь. Ты ничего не должна ему, девочка, ты заслужила сделать выбор.       Дым скользнул по полу, расползался, подобно туману, подбираясь к девушке, но та, заметив проявление магии, отшатнулась. В глазах ее полыхала ярость, боль, обида и сотни других эмоций. Она сжала кулаки, опустив голову, уставилась на свои руки, расписанные чернилами колдовства.       — Он сделал свой выбор, Катаре, — тихо произнес колдун, сделав шаг к девушке, протянул руку и коснулся ее плеча, — он предал тебя.       — Нет, — она покачала головой, сморщив лицо, — нет. Я должна пойти за ним.       — Ты должна или ты хочешь? — вкрадчиво продолжал мужчина, — что велит тебе пойти следом: цепи или сердце? Я не могу позволить тебе вернуться.       — Но почему? — всхлипнула она, — я помню ваши слова, я помню, что возвращение не требует цены, я помню, что вы сильнее всех прочих.       — Ты права, — согласился волшебник, — и мне жаль тебя, девочка. Но тебя не должно там быть, тебе больше нет места в этой истории.       — Но там, только там мое место! Прошу…       Мариус больше ничего не сумел услышать. Чужая магия метнулась к нему, отшвырнула назад, возвращая в собственное тело, удавкой сдавила шею, сжала так, что демон невольно дернулся и взметнул руки к горлу. Не было ни ошейника, ни чужих рук — только колдовство, густое и вязкое, похожее на смолу, что обвивало его шею, стягиваясь петлей, острием прорезая кожу до кости, вскрывая вены. С этим невозможно было сражаться хотя бы потому, что нельзя было победить, и оттого немедленно нахлынула паника, ускоряя сердцебиение, оглушая и ослепляя.       Глупец.       Пусти, — в ответ выдохнул он, чувствуя, как магия ползет по его ногам, как стягивает запястья, забирается прямо под кожу и медленно исследует вены. Препарирует, словно лягушку на лабораторном столе. Он не мог дышать, хоть демону это и не требовалось, но само ощущение было ужасно.       Подслушивать — нехорошо.       Пусти, — дернулся демон, и пламя внутри вспыхнуло с новой, особенной силой. Чужая магия отхлынула, словно обожженная, а Мариус осознал, что стоит, изо всех сил вцепившись в колонну, пальцами погрузившись в камень, чтобы удержаться на ногах. Его трясло, мысли путались. То, что творилось… он и сам не мог найти этому объяснения. Что-то в нем менялось — помимо растущего голода. Он сходил с ума?       Хлопнула входная дверь, и Мариус резко отшатнулся, когда из дома выбежала девушка. Кэтрин лишь мельком взглянула на него и бросилась к воротам, словно что-то напугало ее. Все в ее образе казалось неправильным, искаженным, вся она состояла как будто из чужеродных этому миру линий, из непонятных знаков. Он моргнул, и магические линии погасли, а девушка скрылась во тьме, утонула в ней, мелькнув черной тенью.       Можешь войти.       Демон послушно распахнул дверь и переступил через порог. Его почему-то качнуло в сторону, он услышал смех и голос Альмы, просивший его быть осторожнее. Выпрямившись, он попытался успокоиться, попытался игнорировать тварь, пожирающую его изнутри. Прошел в гостиную, чтобы встретиться с учителем, чтобы взглянуть в зеленые глаза чародея, смотрящие сейчас холодно и даже с презрением.       — Похоже, жизнь ничему тебя не учит, — заметил колдун.       — Ученик таков, каков учитель, — отозвался демон. Слова с трудом вырвались из горла, его снова качнуло в сторону. Маг словно не заметил этого, просто глядя на него. Сегодня здесь пахло мятой, цветы в вазе на кофейном столике окончательно завяли, хотя только утром были полны жизни.       — Допустим, я рассказал бы тебе, что происходит, — медленно предположил Адам Кипер, — допустим, я посвятил бы тебя в детали и поделился всем, что ты хочешь знать. Ты стал бы играть по правилам?       — А это игра? — прищурился демон.       — Конечно! — вдруг разозлился Кипер и отбросил трость в сторону, швырнул в стену и даже не вздрогнул от последовавшего шума, голос его сорвался почти на крик, — все в этом мире — игра. Лишь долгая и мучительная игра, в которой сильные играют жизнями слабых, а слабые думают, что сами принимают свои решения.       — Вот, что вы делаете? Подталкиваете людей к тому, чтобы они решили так, как нужно вам?       — Да, — просто отозвался колдун, сделав шаг вперед и разом остывая. Без трости он тут же поморщился и покачнулся. — И если бы ты был внимательным, если бы ты хотел учиться, ты бы уже увидел это. Ты пролез бы глубже, изучил бы все, что я позволяю тебе увидеть.       — Я изучаю!       — Неправда. Я даю тебе все, в чем ты нуждаешься, но ты не берешь, — чародей отвернулся, взглянул на пламя, пляшущее в камине, и огонь поднялся, полыхнул ярче и жарче, принимая разные очертания. Мариус увидел девушку, горящую в этом пламени, увидел полыхающий пожаром город со старинными зданиями, увидел, как что-то темное и страшное мечется в этом огне — еще более страшное, чем все, чем угрожал людям Ад.       — Вы не учите меня, — возразил юноша, — вы обещали… вы обещали, что я стану сильнее, что обрету власть над магией, какой и представить себе не…       — Ты ждешь, когда я кину к твоим ногам книги и артефакты? «На, владей, мальчик, низвергай королей и строй свое царство»? Мир — не пляж, чтобы строить в нем замки из песка, которые смоет первым же приливом. Ты глуп, мальчик.       — Я не мальчик! — вспылил демон, ощущая, как пламя жжет изнутри, так и толкает вперед. И он попытался, так глупо попытался, выбросив ладонь, призывая пламя вырваться наружу. Магу даже не пришлось шевелиться, огонь погас, точно ударившись о невидимую стену. Мужчина вздохнул, прикрыв глаза.       — Да, все время твердишь, что ты не мальчик, но ведешь себя как ребенок. Подслушиваешь под дверью, тайком играешь в кубики и бегаешь дергать девочек за косички. Я — не терпеливый воспитатель, Мариус.       — Мне тысячи лет!       — Ты будешь жить вечно, Мариус. Уверен, что прожитые года добавляют тебе уважения? Я старше тебя. Ты и представить не можешь, насколько, ты не можешь представить, что я такое и что я видел. Не думай, будто это сделало меня стариком, не думай, будто знаешь что-то, что неведомо мне. Да, ты сын Асмодея, но если бы ты был ему настоящим сыном, то не стоял бы здесь, а сидел рядом с ним, впитывая все, что он может тебе дать. Но это не про тебя. В тебе больше от людей, которых ты так презираешь, в тебе так много всего, что они сами в себе ценят… Их жизнь скоротечна, у них есть право быть такими, но ты… неужели ты хочешь, чтобы и твоя жизнь стала короткой?       — Вы угрожаете мне? — побледнел демон, нахмурившись и сжав кулаки. Мысли метались в его голове, словно птицы в клетке, бились о стенки черепа. А что, если, а что, если, а что…       — Нет, — тихо и как будто бы устало отозвался Кипер и после недолгой паузы спросил, — что, по-твоему, важнее: знания или сила?       — Знания, — не задумываясь, выпалил юноша и тут же ощутил, как паника сдавила горло. Сомнение ослепило его.       — Нет, — покачал головой чародей, — важен баланс. Важно, чтобы сила дополняла твои знания, а знания подкрепляли силу. Чем больше ты умеешь, тем больше вероятность, что ты проживешь еще один день.       — Тогда научите меня. Объясните мне все, и я пойму. Я могу быть… я могу научиться, я могу помогать вам. Вы нуждаетесь в помощнике…       — Нуждаюсь? Неужели? — обернулся мужчина, — в чем еще я нуждаюсь?       — Вы… — замялся Мариус и почему-то потупил взгляд.       — Я родился рабом, — признался чародей, глядя на него. Мариус моргнул и замер, когда перед ним возникло видение: он живо увидел пустыню, пышущую жаром, оставленные в песке кровавые следы и оборванных людей в цепях. В лицо ему ударило зноем, он закашлялся от песчаной пыли и услышал свист хлыста. Солнце возвышалось высоко в небе, а он увидел площадь, залитую солнцем, увидел низкие рабские лачуги и высокий дворец, словно высеченный в скале, с башенками и сверкающими шпилями башен. Увидел он мальчиков с грязными лицами и спинами в узорах шрамов, увидел женщин в изорванной одежде и с кровоточащими ранами от тяжелых ошейников. Пахло кровью и потом, мерзостью и гнилью.       — Я был никем, без имени, без силы, даже без воли, — словно издалека донесся до демона голос учителя, — я не мог мстить тем, кто причинял мне боль. Я не мог любить тех, кого хотел. Я не имел права даже на собственную жизнь.       Мариус молчал, оглядываясь, теряясь среди видений. Он увидел арену, на которой рабы сражались на потеху свободным, увидел, как мальчика наказывали плетьми, услышал крики, что вгрызлись в разум, словно свора голодных тварей. Он почувствовал боль от удара, на миг увидел себя одним из них — закованным в цепи, с кровоточащими струпьями и болячками на руках, с ногами, стоптанными в кровь.       Видение пропало, а он вновь стоял посреди гостиной, подняв глаза и встретив взгляд колдуна.       — У меня ничего не было, и я потратил жизнь, чтобы это исправить. Всю свою человеческую жизнь я отдал за то, чтобы стать тем, кто я есть. Думаешь, смог бы ты с этим справиться?       — Да, — неуверенно отозвался Мариус, не успев понять, что вопрос был риторическим.       — Нет, — покачал головой колдун, — ты так и не понял, что магия всегда имеет цену. Чтобы получить что-то от нее, приходится принести что-то в жертву. Ты не готов к этому и никогда не будешь готов.       В руку послушно влетела трость. Адам Кипер отвернулся, отошел назад, западая на правую ногу, и опустился в кресло. На раскрытой ладони чародея возникла танцующая фигурка темноволосой девушки, но маг сжал ее в кулаке, заставляя видение растаять.       — Твоя сила растет, — тихо заметил он, — я чувствую это, и ты чувствуешь. Это твое испытание, мальчик: магия испытывает тебя. Ты либо победишь и изменишься, либо погибнешь. Она будет пытаться свести тебя с ума, будет играть твоими чувствами.       Мариус отвернулся, пряча взгляд, но колдун тихо рассмеялся, словно легко читал каждую его мысль, словно мог заглянуть прямо под кожу, увидеть бушующее внутри пламя и подбросить в него еще пару поленьев.       — Ты не думал, что я догадаюсь? Смешно… я знаю этот взгляд, мальчик. Ты думаешь о ней все время, она горит в твоих мыслях, словно звезда. Что же… иди к ней, может, она успокоит твои страхи, может, она сможет помочь тебе побороть самого себя. Может, она сведет тебя с ума еще больше. В конце концов, в этом вся прелесть первой любви: в послевкусии разочарования. Испей же его сполна, испей, а потом возвращайся, если от тебя еще хоть что-то останется.       Мариус покачал головой, сжал кулаки, не желая признавать поражение, не желая признавать, что в действительности он всего лишь подросток, мятущийся и запутавшийся. Но в одном колдун был прав: он хотел пойти к Эрин. Больше всего на свете он желал этого, но не знал уже, зачем он этого желает. Он жаждал прижать ее к себе и не отпускать никогда, а вся его сущность пылала яростью и злостью, призывала убить ее, уничтожить, чтобы не чувствовать этого больше, чтобы не быть таким…       Он шагнул к выходу, но на пороге обернулся.       — В конце концов… вы ведь обрели все, чего желали? — спросил он. Маг молчал долго, даже не шевелился, так что демон уже было решил, что вовсе не дождется ответа.       — Нет, — совсем тихо отозвался чародей, — я обрел все, чего желаешь ты.

***

      Он чувствовал себя наркоманом, чувствовал себя безнадежно больным, которому остались считанные мгновения до смерти. Его вышвырнуло в темный переулок, с силой ударило о мусорный бак, и он упал на колени, хватая воздух ртом. Его будто ломало изнутри, выворачивало каждую кость, и он не знал, чего боится больше: что не справляется с этим или что ему почти нравится это. Безумие казалось притягательным, в него хотелось нырнуть с головой, хотелось пропитаться им, чтобы сбежать от собственных мыслей и вопросов, остающихся без ответов.       Эрин.       Она звала его, словно сирена, влекущая на погибель, и он был рад разбиться о скалы. Все нервы оказались оголены, казалось, что он просто не удержится внутри ставшего вдруг таким тесным человеческого облика. В ушах гудело, а перед глазами плясали странные тени. Он ненавидел Эрин всем своим бьющимся окровавленным сердцем, желал разорвать ее на мельчайшие кусочки, разнести на атомы и заставить раствориться в пустоте, чтобы больше не мучила, чтобы не травила мозг своим существованием, не мерещилась за каждым поворотом, не глядела из чужих глаз.       Он даже не знал, как миновал маленькую людную улочку, как поднялся по лестнице и оказался перед дверью. Впервые здесь, впервые вдали от людей и их голосов, вдали от отупляющего и успокаивающего действия алкоголя и опиума. Только она, только Эрин — в его венах, и это передозировка.       Демон не знал, стучит ли он в дверь или просто бьется о нее всем телом, он уже не мог это определить, потому что перешел в новое состояние, на новый уровень, в масштабах которого многое уже не обладало значением.       — Мариус, — прошептала она, и впервые в ее голосе прозвучали нотки страха. Он толкнул ее назад, ворвался в маленькую квартиру, захлопнув за собой дверь, полыхая в считанных сантиметрах от нее, сгорая без всякой надежды на спасение.       — Мариус? — она отступила на шаг, и этот шаг отдался во всем его теле, он ощутил даже колыхание воздуха, даже прикосновение ее босых ног к паркету. Он рванулся к ней, пальцами стиснул тонкую шею, сжал до боли, почти до предела, заставляя ее захрипеть и ухватиться за его руки. Он не мог, не хотел всего этого, он не просил этих мыслей и желаний, не просил, чтобы реальность ломала его изнутри, превращая в того, кем он не являлся.       — Что ты делаешь со мной?! — вопрошал он, встряхивая ее, будто куклу, вглядываясь в исказившееся от боли лицо.       Когда это случилось? Когда она получила над ним власть? Когда прорезала себе путь к его нутру? Когда забралась внутрь, смеясь и наслаждаясь своим величием? Демон только и мог, что слепо, ненавидяще вглядываться в ее лицо, в раскрытый беззвучно рот, которым она силилась глотнуть воздух, в глаза с дрожащими ресницами. Она не сопротивлялась. Почему она даже не сопротивлялась? Почему только обвила пальцами его запястья, но даже не попыталась стряхнуть его руки? Потому что он все равно не позволил бы ей? Потому что она упивалась болью так же, как он?       — Я ненавижу тебя, — то ли прошипел, то ли прорычал он, чувствуя, как грудную клетку рвет изнутри, как внутри копошатся чужие когти, а в голове пульсирует. Мир вокруг затопило адское пламя, которое он даже не выпускал. Но кожа уже тлела, он знал, что тлеет, тает, обнажая мышцы, а потом — и кости. И тут же нарастает обратно, тут же возвращает его к прежнему облику, словно успокаивая.       — Я ненавижу тебя, — повторил он, встряхивая ее снова, с силой ударяя о стену, вгрызаясь пальцами в ее кожу, оставляя синяки и кровоточащие раны. Эрин только сильнее сжала его запястья, усилием воли распахнула веки, чтобы поймать его взгляд.       Он чувствовал, как ее сущность сжимается под пальцами, как слабо мечется, но не пытается сбросить его руку, словно наслаждаясь даже таким прикосновением. Боль, которую он причинял ей, он ощущал сам, она вливалась в его тело, усиливая злость и питая ненависть.       — Ненавижу, — выдохнул он снова, ослабляя хватку, позволяя девушке сделать вздох, позволяя ей обрести опору под ногами. Демона трясло, сердце стучало, как шальное. Он не мог разжать пальцы совсем, не мог опустить их, не мог выпустить ее из своих рук. А она смотрела прямо ему в глаза, и ее взгляд был совсем обычным, таким, какого он не видел у нее прежде. Он словно видел ее впервые: глаза глубокие, словно бездна. И она смотрела без страха, без злости, без ненависти, только с неким странным выражением, которого он не мог понять, которое ему просто не дано было понять. Словно она видела его насквозь, словно видела, как внутри него растет невыносимый всеуничтожающий голод, заполняя пустоту, изнутри поедая его самого, всю его сущность. Это было больно. Это было так больно!       — Все хорошо, — прошептала она и обхватила ладонями его лицо.       — Это уже никогда не будет хорошо, — отозвался он с трудом, зажмурившись и сосредотачиваясь лишь на ее прикосновениях. Она гладила его щеки, осторожно касалась, будто знала, что сейчас ему нужно именно это, нужно немного покоя, чтобы сказать, чтобы не забыть, что нужно сказать.       — Я знаю, — тихо призналась она, и он понял, что это правда. Ничего не нужно говорить, потому что ей известно. Ей известно, что он полюбил ее с первого взгляда, как только она предстала перед ним капризная и непокорная, похожая на него самого, словно являлась его отражением, как только прикосновение к ней не взорвалось в его сознании вспышками чужой боли и страха. Что любовь сожгла его изнутри и что он пытался это исправить, что любовь внутри него прорастала ядом, отравляла все мысли и превратилась в ненависть — такую острую, такую болезненную, что требовала крови и боли. Что эта ненависть обратила его в безумца, только чтобы он сумел полюбить Эрин вновь — сильнее, чем прежде, так сильно, что эта любовь могла бы погубить их обоих.       Эрин была лучшим, чем обладал он в своей жизни, но и худшим, что только мог он встретить в вечности.       — Ты принадлежишь мне, — прошептала она, и Мариус ощутил, как ее ногти впиваются в кожу, как она ведет вниз пальцами, сдирая куски плоти и оголяя кость, сквозь которую пробивается пламя, оголяя самую его окровавленную и обожженную сущность.       — Да, — выдохнул он обреченно и прижался к ее губам.