Глава 19. Предательство. КЕССИДИ
21 сентября 2019 г., 23:43
Возвращаясь, они шли медленно. Метель утихомирилась к вечеру, оставив после себя сугробы и холод, проникший под кожу — так глубоко, что заледенело, казалось бы, даже сердце. Ночь наступала скоро и торопливо, накрывая черным мир вокруг, и прояснившееся небо сияло россыпями звезд.
Сид не могла плакать. Идя следом за повозкой, куда уложили тела мертвых, она поймала себя на том, что не может заплакать — она словно вообще ничего не ощущала, только пугающее опустошение и головную боль. Мыслей было слишком много — больше, чем обычно или вообще когда-нибудь. Руки уже давно перестали дрожать, и она обхватила себя за плечи, стараясь согреться. Дрожь била лишь внутри, скреблась в венах — но незначительная, больше напоминающая страх, нежели боль, грусть или что угодно, что стоило чувствовать. Возможно, это было состояние шока.
Ей было жаль Торгрима. Добрый старик помог ей, приютил о себя и позволил обрести дом — пусть это и было иллюзией для нее самой. И ей было жаль его, действительно жаль, но она не чувствовала боли или отчаяния, которых ожидала. Зато на краю сознания роились вопросы: что будет теперь? Что подумают люди? Как сможет она жить в доме, не принадлежащем ей по-настоящему? Что будет с ней дальше?
Черные сестры молчали всю дорогу, не обмениваясь даже взглядами. Та, чьего имени Сид не знала или не помнила, ехала верхом впереди группы, а Лима сидела в повозке, выпрямившись и глядя перед собой пустым и бесстрастным взглядом. Бледное ее лицо больше ничего не выражало — вся боль Черной сестры уместилась в ее крике, давно стихшем. В руках она сжимала последнее, что осталось от Первой — серебряный медальон, испещренный рунами. Тело мертвой сестры обратилось в птичьи перья, черные, будто уголь, — и ветер разнес их далеко вокруг. В пыль же обратился и ее заколдованный конь, не оставив и следа своего существования.
Раненые воины из соседнего княжества ехали теперь впереди, внимательно осматривая все вокруг, а княжич из Крепкого Щита предпочел ехать последним, и Сид изредка оглядывалась, чтобы взглянуть на него. Молодой Черный Волк был хорош собой, но на это она не обращала внимания. Он был черноволос и хорошо сложен, разве что теперь вынужден был, игнорируя ранение, держаться в седле. Волчьи клыки пробили его кольчугу, и оставалось удивляться, что зверь не добрался до горла человека, искалечив только плечо. Рану удалось перевязать, хотя княжич потерял немало крови, а правая рука его тоже немало пострадала. Однако, мужчина не жаловался и, несмотря на мертвенную бледность, еще готов был, судя по всему, схватиться за меч.
Но глядя на княжича Радомира, Сид вспоминала кое-кого другого. Она видела его лицо всего несколько мгновений и теперь сомневалась, не было ли это обманом зрения, не было ли странной шуткой света и теней показать ей лицо того, кого она и не ожидала здесь встретить. Волосы его немного отросли, лицо заливала кровь из свежей раны, а руки держали оружие. Это действительно был Ричард Блэквинг?
Она была уверена, что он остался в родном себе мире, что не осмелился променять привычный комфорт на неизвестность. Она вспомнила его слова, брошенные в первую и последнюю же их встречу. «Есть другие варианты», — говорил он, но все же оказался здесь. Все же зачем-то он последовал за ней, и теперь она чувствовала, как в груди шевелится что-то неприятное и почти мерзкое — она испугалась. Что могла дать ей такая встреча? Казалось, будто прошлое настигло ее, напомнило о том, что она лишь гостья в этих краях, лишь чужачка, которую никто не звал.
Ричард Блэквинг мог бы раскрыть ее тайну.
Мог бы погубить ее.
Но прежде он казался ей слишком благородным, слишком… порядочным, чтобы так поступить. И от этого ей становилось еще хуже.
Был ли тот человек Ричардом Блэквингом? Она помнила его ухоженным и аккуратным мужчиной в дорогом костюме и выглаженной рубашке, помнила холодную идеальность его образа и невероятные синие глаза, которые зачаровали ее с первого взгляда. И помнила девушку, что спокойно вошла в его квартиру, словно в собственный дом, — высокую и стройную, в дорогом платье и на каблуках. Та девушка подходила ему как нельзя лучше, и вместе они смотрелись бы гармонично, как будто созданные специально друг для друга.
Как же тогда он мог оказаться здесь? Как мог он носить простую одежду и держать меч в своих руках? Как мог сражаться и убивать, не боясь умереть самому? Зачем ему было сражаться?
Сид не могла понять его теперь — и оттого он пугал ее. Пугало ее и то, что они оказались по разные стороны в произошедшей битве. Он сражался со стражниками, на помощь которым пришли Черные сестры. Кинжал его товарища оборвал жизнь одной из них, а волк, защищая ему жизнь, едва не убил княжича Радомира. Так кем же на самом деле был Ричард Блэквинг?
Они должны были шагнуть в этот мир вместе, но пути их оказались совершенно противоположны. И с каждым шагом все дальше удалялись они друг от друга — видимо, у судьбы извращенное чувство юмора.
О том, что произошло, Сид объяснили немного. Она знала, что конвой из Крепкого Щита вез опасных заключенных, и что разбойники напали и освободили всех узников. Знала, что закон был на стороне стражников и Церкви, и что теперь может случиться что-то ужасное. Но все же ей не терпелось поговорить с Лимой, чтобы, возможно, продолжить игру вопросов — только теперь их у Сид стало гораздо больше.
Когда лес остался позади, а до деревни было уже рукой подать, Черная сестра шевельнулась, словно почуяв мысли Сид, повернула голову и взглянула на девушку. Взмахнув рукой, Лима подозвала ее ближе, и та сразу же забралась на повозку. Все те часы, что они провели в молчании, погруженные в свои мысли, она не смела заговорить с Черной сестрой, не смела даже представить, о чем та может думать.
— Что будет дальше? — спросила девушка, вглядываясь в бледное и остро очерченное лицо Лимы. Женщина не глядела на нее в ответ, только вертела медальон в пальцах, и Сид прищурилась, заметив нечто странное. Там, где на ладони Лимы прежде виднелась черная семерка, теперь было пусто — словно кто-то стер рисунок волшебным ластиком, не затронув другие знаки.
— Нам нужно вернуться в Церковь, — отозвалась Черная сестра, — нужно провести церемонии.
— Но… тела ведь не осталось, — неловко заметила Сид.
— Мы не хороним сестер. Мы чтим память их, запечатывая в Храме их магию, — она чуть приподняла медальон, показывая девушке, — но сперва придется сделать другое.
Сид не решилась спросить больше, потому что они уже въехали в деревню, и первые в цепочке люди остановились у ворот трактира. Княжич Радомир подъехал ближе и поравнялся с повозкой, на которой сидели говорящие.
— Вы останетесь здесь? — спросил он, глядя на Лиму.
— Да, ваша милость, — кивнула женщина.
— Мне и моим людям не хватит места. Нужно позаботиться о раненых, поэтому мы остановимся на постоялом дворе чуть дальше. Будете ли вы в порядке?
— Мы способны позаботиться о себе, милорд.
— Я не сомневаюсь, что это так, леди Лима, но вы потеряли сестру… мне очень жаль, — лицо мужчина смягчилось, отчего он показался моложе. Сид опустила голову, помня, что простолюдинам не положено прямо смотреть на господ, но княжич не выглядел оскорбленным от ее взгляда. Он словно вовсе не замечал ее.
— А вы потеряли своих людей, — с оттенком горечи в голове отозвалась Лима, — и я не леди.
— Те, кто жив, жизнью частично обязаны вам. Вы — леди в моих глазах.
Черная сестра кивнула, словно признавая его право, и Сид почувствовала, как женщина сжала ее пальцы, словно ища в этом какой-то поддержки для себя.
— На рассвете мы отправимся в Каменное Сердце, — объявила Лима, — согласитесь ли вы сопровождать нас?
— Это будет для меня честью, и я в любом случае собирался увидеться с княгиней Валеской. Я встречу вас здесь утром, миледи. Доброй ночи.
Мужчина слегка склонил голову и пустил лошадь бегом, чтобы поравняться с первыми в цепочке. Повозка окончательно остановилась, и Сид спрыгнула на землю у ворот трактира. Лима еще несколько секунд сидела неподвижно, а потом обернулась и проводила взглядом быстро тающие в темноте силуэты. Вторая Черная сестра уже спешилась и повела обеих оставшихся колдовских лошадей в конюшню.
— Из Радомира выйдет хороший правитель, — заметила Лима, глядя ему в след.
— Кажется, он неплохой человек, — осмелев, отозвалась Сид.
— Неплохой, — согласилась Черная сестра, спустившись на землю и выпрямляясь, — но он человек чести.
— Разве плохо быть человеком чести?
— Очень легко умереть, будучи таковым.
Черная сестра направилась к дверям трактира, но остановилась, заметив, что Сид не последовала за ней. Девушка замерла у ворот, глядя в темноту обычно оживленных улиц, представляя, во что превратится завтрашний день, когда солнце взойдет, освещая дома и дорогу, освещая следы от копыт и телег, оставленные в снегу, и повозку с трупами. Ничто тогда не будет прежним, ничто уже не будет нормальным — только не для нее.
— Там, в лесу, ты спасла мне жизнь, — окликнула ее Лима, и Сид обернулась. Наверное, стоило что-то сказать, но она могла думать лишь о том, что ждет ее с восходом солнца, чего от нее будут ждать знакомые люди. Ей придется взять на себя хозяйство, придется выслушивать сочувствующие речи, придется смотреть, как тело старика закапывают на местном кладбище.
— Что будет потом? — тихо спросила она. Это не было обращено ни к Лиме, ни к кому бы то ни было — лишь внутренний растущий страх был причиной этих слов. Она знала, что сама должна ответить на вопрос, но не могла этого сделать.
— Будь готова к рассвету, — вдруг отозвалась Лима, — пора прощаться.
— Разве вы не вернетесь сюда больше?
— Прощаться не со мной. Утром мы уедем в Каменное Сердце, и ты отправишься с нами.
— С вами? В Каменное Сердце? — нахмурилась Сид, — зачем?
— Ты поедешь с нами туда, а после — в Черный Храм Церкви, Кессиди. И станешь одной из нас, — сказала Черная сестра и ступила назад, возвращаясь к девушке. Сид прикусила губу, непонимающе глядя на женщину. Лима подошла совсем близко, бледными пальцами коснулась щеки девушки и взглянула прямо в глаза.
— Я знаю, что это должна быть ты. Теперь ничто не происходит случайно, грядут тяжелые и опасные времена, но я знаю, — знаю! — что ты должна поехать с нами. Я не могу заставить тебя, ведь Черной сестрой не стать против воли. Я не могу увезти тебя силой, не могу обещать, что ты будешь счастлива с нами, но я могу поклясться, что ты обретешь семью, когда станешь одной из нас. Тебе не место здесь, так не заставляй себя притворяться! Среди нас тебе не придется лгать, среди нас ты больше не будешь бояться.
Сид нервно облизнула губы и не без труда отвернулась, разрывая зрительный контакт. Лима опустила руку, но девушке все еще казалось, что она ощущает тепло чужих пальцев на своей коже. Предложение звучало в ее голове — и звучало заманчиво, волнующе, разливалось по венам, почти опьяняя.
— Мне нужно подумать, — тихо призналась девушка, и Черная сестра кивнула, словно удовлетворенная таким ответом.
— Будь здесь к рассвету, — шепнула она и, шагнув вперед, прижалась губами ко лбу Сид. Прикосновение было мимолетным, но девушка ощутила, как холод отступил, и по телу разлилось тепло, а мысли успокоились.
Лима исчезла, войдя в помещение, и Сид поспешила покинуть двор, чтобы ни с кем здесь не встретиться. Из трактира еще доносились звуки музыки, из щелей между ставнями лился свет, но в целом мир вокруг оставался холодным и темным. Девушка медленно побрела по дороге, почти не оглядываясь и просто наслаждаясь подаренным спокойствием — не иначе как это было результатом чужой магии, но зато магия эта была приятной и ненавязчивой. Сид согрелась, усталость уже почти не ощущалась, и лишь в голове вновь и вновь возникали слова Лимы. Слова знающей.
Могло ли быть так, что все и в самом деле не случайно? Что есть вещи, которым суждено исполниться в любом случае? Что судьба существует? Тогда… быть может, тогда она должна согласиться? Она должна отправиться с Черными сестрами?
Могло ли быть так, что каждое событие ее жизни вело ее именно сюда — именно к этому моменту? Быть может, каждый выбор, сделанный Сид, и не являлся выбором на самом деле, потому что был вписан в сами законы мироздания? Что, если свободы воли не существует вовсе? Если судьба настолько руководит людьми, что нет никакого шанса пытаться что-то изменить или сопротивляться ей?
Быть может, ни один выбор не является выбором на самом деле, если изначально судьба знает, что ты выберешь. Ведь человек решает, исходя из своих чувств или мыслей, из случайных событий… а если все эти мысли и события спланированы кем-то или чем-то заранее — так, быть может, в мире вообще нет ничего случайного и ничего, что зависело бы от самого человека?
Это были странные мысли, спутанные и неясные, но чем больше Сид закапывалась в них, тем легче ей становилось. Ведь если представить, что всеми твоими действиями и решениями руководит некая высшая сила, то легко притвориться, что не несешь никакой ответственности за свою жизнь. Если представить, что есть лишь один сценарий, которому суждено сбыться в любом случае… тогда можно перестать мучиться или винить себя.
Рыбкой сновать по течению, не задумываясь о том, куда именно тебя несет. Можно расслабиться и просто следовать вперед — по тому пути, что окажется наиболее удобным или привлекательным. Можно не задумываться, что именно руководит твоими действиями или что именно ты чувствуешь. И можно не чувствовать ничего…
Тогда можно жить дальше.
Девушка остановилась нескоро — только когда луна в небе засияла в полную силу, а в домах вокруг вовсе погасли огоньки. Она остановилась, скрестив руки на груди и оглядываясь, словно не сразу понимая, куда пришла, а вокруг на фоне снега четко вырисовывались очертания деревянных крестов. Кладбище было небольшим, но сейчас казалось, будто оно обступает ее со всех сторон. Сид пошла вперед, озираясь и жалея, что не может знать имена тех, кто покоится здесь. Подумала она и о семье Торгрима — он потерял жену и дочь, и они были теперь где-то здесь. Вернее, здесь было все, что осталось от них: съеденные временем и червями тела, лишенные самого главного, что делало их ими. Лишенные жизни, что раздувала их легкие и румянцем красила щеки, что зажигала глаза счастьем или растягивала губы в улыбке.
Здесь — лишь пустота. Та пустота, которую человек оставляет после себя в чужом сердце. Боль, которую нужно унять. Хоронят не мертвых — ведь мертвым все равно, но хоронят свою боль и печаль, хоронят пустоту, запирая их в могиле, словно в ящике Пандоры.
Кладбища созданы не для мертвых, а для живых.
Но Сид тосковала по ним — по мертвым, что являлись к ней прежде. Куда больше, чем раньше могла представить.
Два года ее жизни затерялись во тьме, сквозь которую она не могла пробиться, — и в той тьме что-то играло с ее памятью, с ее мыслями и даром, а после это что-то выбросило ее обратно, в реальность, пахнущую сыростью и пеплом. И тогда все изменилось. Она помнила, как мир вокруг сперва погас, а после — сделался бесцветным, и тогда же она поняла, что умирает. Это не было быстрым процессом. Смерть маячила впереди, но умирание само по себе было мучительным. Когда недомогание привело ее в больницу, Сид уже знала, что спасения нет. Она отыскала не одного мага, пытаясь избавиться от болезни, но ничего не менялось. Что-то травило ее изнутри, медленно поражало клетки ее тела… что-то глубоко внутри, что не позволяло даже магии вылечить ее. Что-то, что случилось в те украденные два года.
И мертвые покинули ее. Она больше не была их спасением, но превратилась в одну из них — в такой же призрак, с каждым шагом все приближающийся к грани. Она осталась одна, зависла в пустоте между жизнью и смертью, словно в вакууме, в котором нельзя вздохнуть.
А потом появился чародей, предложивший ей спасение — и она была так напугана, что не смогла не воспользоваться шансом, что заплатила цену, не задавая вопросов. Выменяв себе жизнь, как могла она желать большего? Как могла она не быть довольной тем, что получила?
Но она могла.
А теперь ей предлагали еще больше. Предлагали сестер, что заменили бы собой одиночество. Предлагали силу взамен бессилия. И… предлагали магию в обмен на тишину, оставленную ей ушедшими мертвецами. И теперь она вновь думала: возможно ли отказаться от такого шанса, чем бы при этом он ни грозил? Она могла обрести даже больше, чем было возможно представить… и не все равно, если и за это придется заплатить свою цену? Если это значит, что она наденет черное и окрасится рунами древних чар… то разве это не стоит того, чтобы найти наконец свое истинное место?
***
— Такова наша судьба, Сид, — улыбнулся Вепрь, когда они сошли на одной из заправок. Автобус уехал дальше, а они огляделись так, словно одним взглядом можно было охватить сразу весь мир. До Сан-Диего было еще далеко, но Сид все равно была счастлива. Вепрь улыбался, щуря глаза, козырьком приложив ладонь ко лбу, и взгляд его сделался странным, словно бы затуманенным, как бывало иногда и чему Сид не придавала значения. Пальцы Вепря, сжимающие ее ладонь, были влажными и горячими, и казалось, что даже в них легко чувствуется пульсация его сердца — словно бы этаким эхом. Тук-тук-тук-тук, — стучало оно быстро и радостно. — Будем странствовать по миру и грабить банки, как Бонни и Клайд! — объявил Вепрь и поднял свободную руку, расставив пальцы в подобии пистолета. Сымитировав пару выстрелов в воздух, он подмигнул ей и потянул за собой. Сид тихо рассмеялась и покорно пошла по тротуару вперед. Город, в котором они оказались, был маленьким и глухим. Очередной Бриджтаун или Оупен-Хилл, какими буквально кишат Штаты. В таких захолустных городках чувствовалась особая прелесть: в них можно было легко затеряться, сделать передышку, а после снова рвануть куда-то вперед. Куда, Сид уже не думала — ей нравилось, что Вепрь легко и сам принимает решения. Она слушалась его безоговорочно, веря, что такие, как он, не ошибаются. В небольшом запыленном мотеле их встретила молодящаяся администраторша с выгоревшими волосами и тональным кремом, забившимся в морщины. Она лениво листала какой-то журнал, почти не глядя на посетителей. — Где ваши родители? — осведомилась она, однако, когда Вепрь сказал, что хочет снять комнату. — Мне уже есть восемнадцать, — легко соврал юноша и ослепительно улыбнулся во все зубы, — а это моя сестра. Сид прикусила губу, пряча улыбку. Они ни капли не были похожи, а Вепрь вовсе не выглядел совершеннолетним, хоть и размахивал поддельным удостоверением, которое они купили во время прошлой остановки автобуса. — Деньги есть? — все-таки осведомилась администраторша, и юноша потянулся к рюкзаку. Сид скосила взгляд, видя, как он копается в вещах. Она сомневалась, что им хватит денег на то, чтобы снять даже самую маленькую и дешевую комнату, и очень удивилась, когда Вепрь вытащил симпатичное портмоне и достал из него купюры. — Этого хватит? — спросил он, и женщина лениво кивнула. Каждое ее движение было словно замедленным: она так же лениво потянулась за деньгами, а потом отвернулась, чтобы снять с доски ключ. — Второй этаж, комната 27, — объявила она, уронив ключ в ладонь Вепрю, — как ваша фамилия? — Саймонс, — мгновенно отозвался юноша, показав удостоверение, — Джек Саймонс и Вайолет Саймонс. — Добро пожаловать, — хмыкнула женщина, — надеюсь, вам понравится в Черч-Хилл. Вепрь кивнул и пробормотал что-то о том, что все здесь уже ему нравится, и что нет ничего прекраснее таких маленьких уютных городков, пропитанных духом независимости и самостоятельности — в таких местах всегда чувствуется контраст между естественным и искусственным, привнесенным цивилизацией. У Сид все еще не шло из головы внезапное появление портмоне, которого у Вепря вроде как не должно было быть. Но она решила, что разберется с этим потом, а пока что последовала за юношей на второй этаж — по скрипучей деревянной лестницей, лак на ступенях которой давно потрескался. Все здесь казалось порыжевшим, а на обоях местами виднелись потеки — словно здесь когда-то произошел потоп. Обои эти некогда были светлыми, с золотистым рисунком в винтажном стиле. Может, были времена, когда это место даже выглядело по-своему красиво — сейчас же оно казалось заброшенным и потерянным, а только это им и было нужно на самом деле. Вепрь недолго провозился с ключом, отпирая сопротивляющуюся дверь, а потом они поспешили зайти в комнату. Она была небольшой, и пахло здесь затхлостью и пылью, так что Сид захотелось открыть окно, но то не поддалось. Занавески были пыльные, как и голый матрас на кровати. — Старуха забыла выдать постельное белье, — вздохнул Вепрь. Он пару раз ударил ладонью по матрасу, и в воздух поднялось облачко пыли, — пойду попрошу. Юноша улыбнулся ей и, сбросив свои вещи на пол, вышел в коридор. Сид проводила его взглядом, а потом потянулась к его рюкзаку. Молния немного заедала, а еще внутри царил беспорядок. Девушка переворошила вещи, пока не отыскала портмоне — выглядело оно дорогим, сшитым из коричневой кожи и со сложной системой заклепок. Внутри обнаружилось еще некоторое количество денег и водительские права на имя Джеймса Мартина Портера. Человек на фото был загорелым и светловолосым, с широкой физиономией, усыпанной веснушками, и закрученными усами. Девочка села на пол и облокотилась спиной о кровать, сжимая документ в руках. — Где ты это взял? — спросила она, когда Вепрь вернулся, неся стопку рыжего от времени, но, кажется, чистого постельного белья. — Что? — рассеянно откликнулся он, опуская вещи на матрас, а потом посмотрел на Сид и права, которые она вертела в руках. — Нашел. — Ты просто так нашел кошелек с деньгами?! — А ты думаешь, что я его украл? — резко отпрянул Вепрь, и улыбка разом сошла с его лица, — думаешь, я его стащил?! Такой Вепрь заставил ее вздрогнуть, и Сид невольно сжалась. На миг голоса мертвых вокруг окрепли, стоило ей потерять концентрацию. Украл, он их украл! Нет, нашел, это всего лишь кошелек… Однажды я нашел… там была тысяча долларов! Этих голосов было слишком много, и Сид усилием воли подавила их и снова сосредоточилась на Вепре. Он стоял, нахмурившись — так, что между бровями у него залегла морщинка, а уголки губ опустились. — Нет, — отозвалась Сид, — я тебе верю. Конечно, ты… — Я выходил в туалет и нашел кошелек на полу. Должно быть, выпал из чьей-то сумки. Я подумал, что нам пригодятся деньги, Сид! По-твоему, нужно было бросить это там же, чтобы кто-то другой нашел и… — Нет, конечно, нет, — тут же успокоилась девушка, — извини. Просто… — Ты нервничаешь, я знаю, — расслабился Вепрь и снова слегка улыбнулся, а потом опустился рядом с ней, — но все в порядке. Мы здесь, и никто не сможет нас остановить, никто не найдет нас. Теперь мы сами вершим нашу судьбу, Сид. И… не бойся, я уступаю кровать тебе, — шепнул он и легко чмокнул ее в губы.***
Когда послышался шум, а сбоку промелькнула тень, девушка вздрогнула, но не успела издать и звука, потому что ей мгновенно зажали рот ладонью. Мужчина был высоким, и она ощущала, как быстро он дышит, словно восстанавливая силы после долгой пробежки или чего-то подобного. От него пахло травами и потом. — Тихо, это я, — шепнул Роук и опустил руку. Сид резко обернулась, отстраняясь. Это действительно был он, тот человек, которого она не ожидала встретить не то что здесь и сейчас, но и вообще в этом краю. Однако, он был здесь, и в лунном свете она жадно впитывала изменения, произошедшие в его облике. Он все еще держался прямо, с достоинством, которое, наверное, бывает только врожденным, хоть одежда его была пыльной и совсем простой, как у бедняка. Вот что еще было удивительно — увидеть его в одежде средневекового крестьянина… хотя ему это неожиданно шло. Волосы его действительно отросли, и Сид мельком подумала о том, что это несправедливо — что у мужчин волосы растут так быстро. На подбородке и щеках темнела щетина, а на левой половине лица появилась уродливая отметина заживающей раны. Но было еще кое-что в его облике, что и удивило, и напугало ее. За спиной его темнело нечто, что можно было бы принять за плащ… но это были крылья — настоящие, как у птицы, только гораздо больше. И Сид стало не по себе от этого: она поняла, как он сумел так быстро оказаться здесь и найти ее. — Что ты здесь делаешь? — прошипела девушка. — Я должен был поговорить с тобой, — отозвался он, и Сид, взглянув ему в глаза, удивилась, обнаружив нечто новое. Глаза мужчины были такими же синими, как она помнила, но из них исчез холод и скука. Это были глаза живого человека, человека, знающего, ради чего он живет, и принимающего жизнь во всех проявлениях. Сид стало завидно и обидно. Ведь это она, она ринулась сюда, чтобы все изменить! Это ее глаза должны гореть жаждой жизни, а она все еще ощущала в своем отражении ужас и пустоту. Это было несправедливо. — Ты был против! — выдохнула она, — ты ведь не хотел идти сюда! Ричард… — Роук, — поправил он ее словно бы автоматически, — я не мог отпустить тебя сюда одну, но ты уже была здесь. — Потому что ты опоздал. — Нет, потому что ты поторопилась, — прищурился он, — я искал тебя. — Ага, — фыркнула она, ощущая, как внутри клокочет раздражение, — ты искал меня в бою, стараясь убить как можно больше невинных людей! Наверное, она зря это сказала, потому что тут же увидела, как взгляд мужчины затуманился болью. Выходит, и печаль была доступна ему… А она не чувствовала ничего, кроме обиды и пустоты. — Мы старались спасти как можно больше невинных людей, — заметил Роук, — они посадили беззащитных людей в клетки, Кессиди! Они посадили в клетки детей и везли на какой-то суд. По-твоему, я должен был позволить невинным пострадать? — Это не твое дело: решать, кто невинен, а кто нет. — А что там делала ты? Почему ты здесь, Кессиди?! С этими людьми… — Эти люди — хорошие люди, они делают то, что должны. Нельзя же просто убивать их за это! — Но… — Говоришь, в клетках были невинные люди? — не останавливалась девушка, — а что насчет невинного старика, которого вы убили? Насчет человека, которому вспороли горло разбойники просто за то, что он оказался не в то время не в том месте? Человека, который, между прочим, помог мне, который приютил меня, кормил и одевал, который дал мне дом и нормальную жизнь! А вы убили его. — Я никого не убивал, — выдохнул Роук, и эти слова совсем ее разозлили. Сид сама не заметила, как сделала шаг вперед, ладонь ее резко взметнулась и врезалась ему в скулу. Пощечина вышла звонкой, а удар пришелся на поврежденную сторону лица, и подсохшая корочка на ране лопнула. Сид нервно сглотнула, видя, как по щеке Роука скатилась капля крови. — Все это уже не важно, — наконец заявила она. Он какое-то время молчал, и они просто смотрели друг на друга. Сид не могла знать, о чем он думает, но сама она снова и снова возвращалась мыслями к тому, каким видела Роука прежде. Ей понравился тот мужчина, одетый с иголочки, гладко выбритый и безупречно владеющий собой. Ей нравилось, как пахло его пальто, которым он накрыл ей плечи. Нравилось, каким был его взгляд, выдающий внутреннее смятение и отчаяние, с которым он уже смирился. Ей нравилось, что этот взгляд казался отражением ее собственного. Нравилось, что он казался настолько простым, что легко можно было отмахнуться от его слов, а его квартира словно была отражением внутренней пустоты и холода. Ей нравилось даже то, что он уже не мог принадлежать ей — у него была девушка и то подобие жизни, которого иногда достаточно. Теперь он не нравился ей совсем: ей не нравилась небрежность его облика, не нравился взгляд, полный жизни, не нравилась твердость рук, говорящая о привычке держать оружие. Не нравились ей и крылья, темнеющие за его спиной. Он шагнул в этот мир, не желая того, но почему-то нашел здесь место для себя. Если бы она не знала его и встретила на улице, то не признала бы чужака. Как ему стало доступно все то, чего желала она? Даже крылья… почему он мог летать, а к ней так и не вернулись духи? Нечестно. — Что ты отдал взамен? — выдохнула она, взглянув мужчине в глаза. Сид не знала, чем заплатила сама, но ей вдруг подумалось, что, наверное, она отдала слишком мало и поэтому оказалась обманута. На миг ей подумалось, что все дело в плате. Может, Роук пожертвовал чем-то очень большим, очень важным для него, и поэтому теперь… — О чем ты? — вместо этого удивился он, и во взгляде мужчины девушка отыскала искреннее смятение. — Цена, — уточнила она, — что чародей потребовал, чтобы отправить тебя сюда? Что ты отдал ему? — Ничего, — отозвался мужчина и прищурился. Сид показалось, будто ее ударили, выбив из легких весь воздух. Как это было возможно? Ведь… ведь колдун точно сказал ей: нужно заплатить цену. Чтобы попасть сюда, нужно что-то отдать. Этот мир не примет чужака, не заплатившего за вход. У нее вдруг закружилась голова, но она заставила себя стоять прямо. Это было просто невозможно, просто неправильно, просто… несправедливо. Почему Роук не заплатил свою цену, а она должна была что-то отдать? Почему она все время должна что-то терять? — Осторожно, — Роук поймал ее за локоть и притянул к себе, когда девушка покачнулась. Она упала ему на грудь и вспомнила, что такой момент уже был: когда он так же бережно придерживал ее, не позволяя упасть. Тогда шел дождь, и пахло сыростью и мокрым асфальтом. И тогда ей почти нравилось это полуобъятие. Теперь же она поторопилась отстраниться. — Я в порядке, — выдохнула она, собираясь с мыслями, — ты не сказал… почему ты здесь? Сейчас? Он словно бы не заметил такой резкой перемены в ее настроении. Казалось, Роук даже обрадовался, что она перестала злиться и позволила ему вернуться к основной цели разговора. Он не мог знать, что ей было практически безразлично все, что он сказал бы, и Сид даже сама себя испугалась — из-за этого безразличия, из-за какой-то жестокой и мрачной решимости и уверенности в том, что они в любом случае окажутся по разные стороны баррикад. — Пойдем со мной, — предложил Роук, — ты заслуживаешь лучшего места, чем это. Я пришел сюда ради тебя, позволь мне помочь, позаботиться о тебе. — И куда ты зовешь меня? В лагерь разбойников? — прищурилась девушка. — Нет, — покачал он головой, — я должен уйти из этих мест. Есть девочка… она больна, и единственный способ ее спасти находится очень далеко отсюда. Я не могу уйти, зная, что ты здесь… здесь опасно, Кессиди. Эти люди… стража, Черные сестры… я должен быть уверен, что ты в безопасности. Хочешь — пойдем со мной, хочешь — просто останься в безопасном месте. Пожалуйста, Кессиди. Она не стала перебивать его, не стала и смеяться в лицо, хотя хотелось. Неужели он действительно верил, что ей будет безопаснее где-то с неизвестными людьми и в месте, которого она не знает? Может, он хочет спрятать ее в лесу в какой-нибудь хижине? Потому что вряд ли нашлось бы более незаметное и безопасное место, чем то, что было у нее сейчас. Неужели он действительно верил, что где-то там под его опекой ей будет лучше и безопаснее? Похоже, что верил. Он снова поступал так, как при последней их встрече. Он думал, что знает все лучше, чем она, что его точка зрения — единственно верная, и в Сид вновь поднялось желание взбунтоваться. Ричард не желал давать ей право выбора. Не желал признавать, что она может что-то понимать. И что хуже всего — он не желал понимать, что она имеет право не слушаться его советов. Но она промолчала. Она долго смотрела ему в глаза, долго впитывала черты его лица, словно желая запечатлеть их в памяти. — Хорошо, — прошептала Сид, и он с облегчением улыбнулся. — Приходи за мной, когда рассветет, — добавила она и, потянувшись, неловко сжала его руку. Мужчина кивнул. — Конечно. Я приду за тобой, — пообещал он. — А сейчас позволь мне собрать вещи, — она даже выдавила улыбку, уверяя его, что все в порядке. Конечно, улыбка вышла нервной и неестественной, но мужчина легко мог бы списать это на волнение. И он понимающе кивнул и отступил на пару шагов назад, после чего распахнул крылья — огромные и темные, с блестящими черными перьями, будто у ворона. И взлетел, спокойный и уверенный в том, что добился своей цели. Но когда забрезжил рассвет, Сид уже покинула деревню: она мчалась по мерзлой дороге наряду с двумя Черными сестрами, княжичем из рода Черного Волка и парой стражников. Она сделала свой выбор.
