Запутались нити Тьеррхельма

      Мэгги двигалась быстро и решительно, кончиками пальцев касаясь шершавых стен домов. Добротные ботинки давно покрылись грязью, как и полы темного плаща. Длинные рыжие локоны выбивались из-под шляпы, но девушку это не волновало. Очевидно, за них обоих волновался ворон у нее на плече. Оглядываясь по сторонам, он то и дело собирался сказать, что все это очень плохая идея, которая ничего нового им не даст, но каждый раз он глядел в лицо Мэгги и не решался произнести ни слова.       Он, признаться, даже тосковал по времени, которое они провели в лесах. Среди зверей и природы было куда спокойнее, чем в пыльных и суетливых городах, полных грязи, шума и, что еще хуже, людей. Ворон считал, что им вполне достаточно было бы устроиться в глубине леса и проживать там жизнь, полную тишины и покоя, но Мэгги этого было мало. Дети растут и вскоре превращаются в тех, кого трудно контролировать и кому невозможно давать советы. Так Мэгги превратилась в прекрасную девушку, смелую и решительную, и сдержать ее желания было не под силу даже лучшему другу. Выросшая на чудесных сказках о мире вокруг, больше всего она желала увидеть этот мир, а не только ощутить его кончиками пальцев.       Девушка резко остановилась, потянув головой, словно вслушиваясь во что-то, а потом резко повернула направо. Прошла до конца переулка и постучала в дверь. Ворон оглядывался по сторонам: над головой темнели сумерки, по водостокам бежала вода, наполняя канавы и питая новые лужи. В окошке на этаж выше дрожало пламя свечи.       Дверь отворилось, и подслеповатая старушка высунула наружу седую голову.       — Чего надо? — говорила она будто с трудом.       — Вы же колдуете? — Мэгги склонила голову набок, пряча лицо в тени, но хозяйку дома оказалось не обмануть.       — Да ты и сама, кажется, колдовать способна.       — Мне нужна помощь. Я слышала, что вы хороший целитель.       — Ну проходи, — старуха посторонилась, шире открывая дверь.       Мэгги с вороном на плече шагнула внутрь. Маленькая комната освещалась свечой, под потолком поблескивали паутинные нити, на которых тут же засуетились пауки. На кровати в углу клубком свернулся черный кот.       — Чем платить будешь?       — Серебро, — отозвалась девушка, из потайных карманов юбки извлекая пару серебряных ложек и изящный столовый ножик. Роук отвернулся, узнав столовое серебро с кухни миссис Хэтчерсон, у которой они с Мэгги сейчас жили. Старая леди была глуха на одно ухо и не имела никаких родственников. Юная колдунья же легко убедила старушку, что у той есть погибшая в пожаре сестра и приехавшая из-за этого племянница, коей и стала девушка. В уютном, но уже весьма обедневшем доме у Мэгги была своя комната, девушка посещала приемы лондонских дам и, вслушиваясь в разговоры, искала любые упоминания о ведьмах в городе.       — Снимай шляпу.       Мэгги послушалась, а после опустилась на низенький табурет, пока колдунья омывала руки в смежной комнатке, бывшей, видимо, кухней. Оттуда донесся плеск воды, а потом старушка вернулась, вытирая руки о старенький фартук. Мэгги сидела на стуле прямо, высоко подняв голову. Старая колдунья узловатыми сухими пальцами коснулась алой ленты, скрывающей глаза девушки, а потом сняла ее. На гладкой, будто отполированной, поверхности камней, сидящих в глазницах, заиграли блики.       — Хочешь вернуть свои глаза.       Отвечать не требовалось, но Роук заметил, как девушка поджала губы.       — Посмотрим… — старушка закрыла глаза и что-то зашептала, взяв лицо Мэгги в ладони.       Магия пролилась в воздух, мягко заполнила тесную комнату, и разбуженный кот недовольно юркнул под кровать. Ворон замер на столе, колдовство вздыбило черные перья, внутри черепа словно зазвенело. Колдовство набирало силу — так, как набирается полнотой и мощью мелодия… и вдруг все оборвалось.       Женщина отшатнулась, потирая руки, а в комнатушке сразу сделалось будто темнее и холоднее. В глазах у старухи замер страх.       — Уходи отсюда, — выдохнула женщина, и Мэгги вздернула голову.       — Что? — в ее голосе зазвенела сталь, заставившая поежиться даже Роука.       — Я не стану вмешиваться, — поморщилась старуха, — не могу тебе помочь.       — Вы не можете? Или не хотите пытаться? — девушка поднялась на ноги и шагнула к колдунье, старуха тут же отпрянула еще на шаг, едва не заваливаясь набок.       — Тебе никто не поможет! Ты… зачем ты это делаешь? Ты же его кормишь…       Мэгги выбросила ладонь вперед, и женщина, задохнувшись, упала на колени. Вокруг тонких бледных пальцев девушки заклубилась магия — подобием черного дыма, а в искривившемся от злости лице едва ли остались знакомые черты. Старуха, морщась, ухватилась пальцами за горло, заскребла, будто силясь разжать чужую ладонь…       — Мэгги, — ворон сорвался к лицу подруги, затем ниже — и крыльями забил по вытянутой руке, призывая остановиться, призывая успокоиться. — Перестань, ты же убьешь ее, Мэгги! Ты же… мы найдем другого мага, я обещаю тебе, мы найдем…       Девушка отстранилась, убрав руку, и старуха тут же метнулась в сторону — на удивление быстро, тихо хрипя и всхлипывая, едва слышно шепча слова молитвы, каждое из которых заставляло Мэгги морщиться, будто от пощечины. Ворон вспорхнув на плечо подруги, перьями коснулся зардевшихся щек, жалея, что ни на что более не способен.       Резко тряхнув головой, Мэгги отвернулась и выскочила за дверь в окрасившийся черным Лондон.

***

      Роук вздрогнул и проснулся. Пальцы ведьмы замерли в считанных дюймах от его лба, покрывшегося испариной, но сразу же исчезли. Голова болела, комната чуть покачивалась, а во рту стоял кислый привкус. Спина тоже болела: грубая ткань прилипла к свежим ранам. Крылья Роук убрал прошлым утром — это он помнил. Помнил, как пришел в деревню, чтобы забрать Кессиди, но не нашел девушку. Помнил, что убрал крылья именно для того, чтобы искать, выспрашивая у деревенских, куда девушка могла деться. То, что он еще помнил, ему не нравилось: какой-то паренек сказал, что видел ее вместе с Черными сестрами, видел, как она уехала с ними и со стражниками соседнего княжества.       Потом Роук помнил местный трактир и доброго человека, купившего ему выпить. Дальнейшее терялось во мгле.       — Не двигайся пока, — недовольно велела Ива. Роук повернул голову, чтобы разглядеть ее. Ведьма суетилась над столом, и уже догорающая свеча озаряла ее движения. Молодая женщина разложила на столе какие-то листики, травы и корешки, что-то растирала в ступке, что-то просто рвала тонкими бледными пальцами — и бросала в стоявший подле кувшин.       — Что ты… — начал было Роук, но закашлялся. В горле было сухо и больно.       — И молчи, — добавила женщина.       Мужчина послушался, продолжая следить за ее действиями. Желтое пламя свечи придало лице ведьмы некую болезненность, еще резче очертило все линии, а длинные белые руки поблескивали серебряной сетью. С шеи свисали многочисленные амулеты, бусы из сухих ягод и камешков, цветастые мешочки. Поблескивал бледный черепок какого-то мелкого зверька, покачивающийся на крепком шнурке.       Сейчас, когда женщина не смотрела на Роука, когда вся сосредоточилась в своем ремесле, движения ее уже не казались рваными и резкими, но вдруг приобрели плавность и красоту. А лицо стало почти красивым, искусанные губы приобрели цвет, пряди волос липли к лицу.       — Не смотри на меня, — попросила Ива.       — Прости.       — И не извиняйся. Не передо мной. Никогда, — она покачала головой, высыпая перетертые травы в кувшин. Потом сухим корешком помешала содержимое в нем и, поднеся к губам, что-то прошептала. После подошла к Роуку и поднесла кувшин к его губам. Мужчина сделал пару глотков и поморщился, сопротивляться ему и в голову не пришло. Молоко из-за трав приобрело странный вкус, пыльный осадок остался на языке — но зато головная боль прошла, и комната перестала качаться перед глазами.       — Спасибо, — выдохнул мужчина, поднимаясь.       — Снимай рубашку.       — Это не…       — У тебя вся спина в крови.       — Это нормально.       За ночь ткань сильно прилипла к ранам, и те снова закровили, когда Роук содрал с себя рубашку. Ива, прищурившись, оглядывала его, задерживая взгляд на свежих шрамах, которых за последнее время на теле мужчины стало немало. Странно, что его это совсем не тревожило, и он даже не скучал по чистым дорогим костюмам или по своей уютной спальне в огромном городе. Он даже не вспоминал о книге, которая так и осталась недочитанной, на прикроватном столике.       Ива зашла ему за спину и пропитанной снадобьем тряпкой вытерла кровь, потом стала быстро смазывать раны. От прикосновений Роук чуть морщился, потому что пальцы у колдуньи были совсем холодные, и от них по коже бежали мурашки. После Роук переоделся в чистую рубашку, которую ему дали, и наконец огляделся.       Комната была маленькой и темной, свеча почти догорела. Возле двери, прислонившись спиной к стене, спал Бэк — безмятежно и спокойно, как умеют спать лишь дети и те, у кого чистая совесть. Роуку такое, к сожалению, было недоступно.       — Что вы здесь делаете? — спросил он тихо, когда Ива начала собирать свои травы.       — Бэк ночью разбудил меня, боялся, что ты попал в беду.       — И вы пришли мне на помощь…       — Да, мы поступили весьма благородно, чего не скажешь о тебе, напившемся местной водки и дрыхнущем в конюшне.       Роук поморщился и отвернулся. Идеальным он никогда не был, и грехи липли к нему легко и охотно — точно пропитавшаяся потом рубашка. До того, как в его жизни появилась Кэтрин и эта самая жизнь пошла на лад, большую часть времени он проводил в барах. Все заработанные деньги тратил на выпивку и все, что имело значение, — забыться. Только алкоголь мог прогнать демонов, что приходили к нему во снах, что смеялись из-под закрытых век. Чтобы отказаться от дурной привычки, понадобился не один год. Да и потом он не раз срывался, когда воспоминания становились слишком назойливыми и болезненными. Как вчера.       — Что тебе снилось? — спросила Ива.       — Кошмар.       — Ты звал девушку. Мэгги. Что с ней случилось?       — То, что случается со всеми.       Свеча погасла, и комната погрузилась во тьму.

***

      Часы на первом этаже пробили час.       Хозяйка дома мирно спала за стенкой. В этой же комнате не спал никто. Мэгги сидела перед большим зеркалом, расчесывая гребнем длинные волосы — она никогда не позволяла их резать. Тонкая сорочка липла к телу, магия ласкала резную раму старинного зеркала.       — Мне жаль, — заметил ворон, устроившийся на столе возле красивой большой шкатулки.       Мэгги молчала, не позволяя своим мыслям вырваться в воздух. Волосы ее даже в отсутствии света сияли, точно пламя. Отложив гребень, девушка потянулась вперед, кончиками пальцев пробежала по гладкой поверхности зеркала, будто пытаясь поймать свое отражение в ладони, но тут же одернула руку.       — Мэгги…       — Скажи, я красива? — вдруг спросила она, и ворон опешил.       Конечно, она была красива. За многие года она должна была уже сморщиться и превратиться в старуху, но время щадило ведьм, подобных ей, и она оставалась молодой и прекрасной. Чем длиннее становились ее косы, тем прекраснее становилась волшебница, тем нежнее казалась ее кожа, тем тоньше и изящнее стан. А как она двигалась, как танцевала! Так, что выбившиеся из прически волосы обращались огненным вихрем вокруг нее.       — Ты очень красива.       — Я этого не знаю, — выдохнула девушка, — и не чувствую… я больше ничего не чувствую.       Она остановила его движением руки, когда ворон хотел перелететь поближе. И покачала головой. Ворон тихо вздохнул. Ему часто становилось больно за Мэгги, и боли этой было так много, что она едва помещалась в маленьком птичьем теле. Боль эта затопляла все, и ему хотелось помочь, хотелось сделать что угодно, лишь бы девушке стало легче.       — Зачем ты так со мной поступил? — спросила она вдруг, но не требовала ответа на самом деле.       — Ты рассказывал мне сказки… зачем ты столько врал, зачем, мой милый Роук… мир совсем не такой, как твои истории. Он злой и жестокий, и он полон боли, крови и ужаса…       Она покачала головой и поднялась на ноги. Заметалась по комнате, словно птичка, погруженная в свои мысли. Магия вокруг нее сгустилась, и ворон поежился, ощутив эту силу — холодную и острую, пробиравшуюся под перья. С каждым днем колдовство становилось все темнее, все безжалостнее…       — Мэгги…       Он хотел ей помочь, но не знал, как. Не знал, существует ли такая сила на всей земле, что способна дать ей желаемое, дать ей зрение. Но каждый раз, когда они оказывались в доме колдуньи или колдуна, повторялось одно и то же: никто не мог помочь. Все качали головой, шептали свои молитвы, выгоняли прочь… дрожали от страха и проклинали. Вновь и вновь это повторялось, и Роук не знал, что кажется ему хуже — то, что Мэгги все еще надеется или то, что может эту надежду потерять.       Девушка остановилась напротив зеркала и вдруг запела, закружившись, раскинув руки… Мелодия была чудесной, сладкой, словно мед, проливающейся в самое сердце, и ворон вскоре почувствовал, что засыпает, и колдунья шагнула к нему, губами коснулась чернильных перьев…       …Часы пробили четыре часа, и ворон встрепенулся. Девушка уже давно не пела, но все еще не спала, расчесывая волосы.       — Прости меня, милый Роук, — вздохнула Мэгги, — я тебя напугала. Мы продолжим поиски, я не собираюсь отчаиваться. Однажды я его найду… того, кто сумеет мне помочь, кто не испугается…       — Мэгги…       — Не бойся. Мы уедем отсюда, из Англии. Не хочу больше здесь оставаться… это проклятое место, темное и злое. Мы отправимся путешествовать! — в голосе ее зазвенели капризные нотки, не терпящие возражений, и ворон сдался.       — Я так много слышала о Новом Свете! На балах все только об этом и говорят… мы поплывем туда на корабле, и ты будешь рассказывать, какой вокруг океан. Каждый вечер мы будем танцевать на палубе и звать русалок подняться со дна, как в твоих сказках! Это будет чудесно, ведь правда, Роук? — она вдруг улыбнулась с восторгом маленькой девочки, и в комнате словно потеплело. Ворон любил видеть ее улыбающейся.       — И все будет просто замечательно.       На белоснежном манжете ее ночной сорочки темнело пятнышко крови.

***

      Снег запорошил лесную тропу, так что Роук вряд ли нашел бы дорогу сам. У него все-таки не получалось так ловко ориентироваться в лесу, как это делал Бэк. Парнишка неслышно и юрко пробирался вперед, умея не потревожить даже зверей. Ива тоже шла тихо, но совсем не казалась ловкой или проворной — она выглядела хозяйкой леса, которая знакома с каждым деревом и слышит голоса птиц. Даже лошади шли осторожно, тихо фыркая и подергивая ушами, прислушиваясь.       День уже клонился к закату: они гнали лошадей с самого утра, хотя на крыльях путь занял у Роука совсем мало времени. С тех пор все успели проголодаться, а настроение постепенно сделалось еще мрачнее. Впрочем, несмотря на усталость, голод и отголоски дурного сна, мужчина чувствовал себя на удивление живым. Морозный воздух обжигал горло, пробирался под воротник, но зато остужал голову.       Ива шла чуть в отдалении, и Роук то и дело бросал на нее взгляд: его встревожило то, как ведьма вела себя в деревне. Там она вся словно сжималась, опускала голову и плотно сжимала губы, сплетя руки на груди. А когда в дверях таверны кто-то из постояльцев сделал шаг в ее сторону, вдруг захрипела и резко отшатнулась — так, что Роуку пришлось поймать ее за руку и силком удержать на ногах. Он даже не знал, что колдунья может побледнеть еще больше, чем обычно, но в тот момент лицо ее напоминало смертную маску, а застывший в ледяных глазах ужас приводил в недоумение.       Бэк шел рядом молча, хотя казалось, что только усилием воли он держит рот на замке. Он-то был из тех людей, в ком жизнь бьет ключом и вырывается яркими вспышками. Роук успел узнать, что парнишка вырос в предместьях Каменного Щита, жил с матерью в лачуге под самыми городскими стенами, после смерти отца им приходилось нелегко, мать пряла и вышивала, а потом продавала свое рукоделие на городском рынке. Только не далее трех лет назад местные лорды подняли налог на торговлю, так что это дело стало невыгодным. Бэк рискнул наняться в услужение какому-то аристократу, но тот не платил ни гроша, семья еле перебивалась, и в итоге юноша ушел в лес. Пытался и мать увести, но та отказалась уходить, и теперь он только навещал ее раз в несколько дней, чтобы дать денег и помочь в доме.       У каждого в разбойничьем лагере была своя история — Роука это не удивляло. Во-первых, немало книг он прочел о храбрых разбойниках средневековья. Тот же Робин Гуд чего стоил — только Робин был ненастоящим, всего лишь доброй английской легендой, дающей напрасную надежду беднякам, а здесь все как раз-таки было реально, до боли и ужаса реально. А во-вторых… и там, откуда прибыл мужчина, немало было непростых судеб, разве что он меньше соприкасался с ними.       — Она в порядке? — спросил Роук у друга, в очередной раз взглянув на колдунью, успевшую уйти вперед.       — Думаю, да, — отозвался Бэк, — ей нелегко быть среди людей.       — Почему так?       — Ну не мне говорить… но она ведь колдунья. К ним… не все хорошо относятся.       — А давно она помогает Гриммеру?       — Уже пару лет. Ива ведь из Осинок родом… ну, деревня такая, у последнего моста, была раньше, вся сгорела тогда. Дыму было… издалека видать. И никто не выжил, только Ива одна — и ей, видать, Гримм помог. Помню, он с ребятами на разведку ходил, да вечером вернулся, неся на руках ее — всю обожженную, а она и не плакала, только выла как дикий зверь… Я испугался, да и не только я. Многие тогда советовали ее не трогать — мол, помрет ли нет, так воля божья. Но Гриммер с дочкой ее выхаживали. На ней все зажило как на собаке, и шрамов не видать. Что там вообще было — кто знает, а она с тех пор помогает, чего ни попросит старик, все делает. Ворчит, ругается, но делает. Хорошая она-таки — столько наших вылечила.       — Это у нее на руках…       — Молчал бы ты, Роук. Она этого не любит… зря я рассказываю. Но все-таки, ты ведь теперь с нами, тебе лучше знать, чтобы не попадать в неприятности.       — Спасибо, Бэк.       — Да делов-то. Я тут подумал, что с тобой поеду. Слышал твой разговор с Ивой тогда… про то, что девочка болеет. А мне она нравится — ну, девочка, не Ива, конечно. Хорошая девочка, на сестренку мою похожа… А вам в дороге моя помощь не помешает. Ты же дерешься, прости господи, хуже ветряной мельницы! Вдруг разбойники или еще что? Да и по ночам останавливаться надо, дежурить, сон охранять — ты один не справишься.       Роук невольно улыбнулся. Желание Бэка было ему понятно, да и в пути помощь друга не была бы лишней — опять же, как трудно отыскать человека, которому можно доверить свою жизнь, а этому парнишке Роук доверял. К тому же, Бэк гораздо лучше ориентировался и знал эти края. Единственное, в чем Роук сомневался, так это имеет ли он право просить… но Бэк и не ждал просьб, а сам предложил помощь и меч.       — Я буду только рад. А Гримм тебя отпустит?       — Да куда денется… он мне знаешь, как обязан! Лишь бы парни без меня не попропадали, а то ж ничего не могут, представляешь?       Он довольно рассмеялся и даже замычал какую-то песенку. Дорога тем временем приобретала знакомые черты. Роук, уже знавший, куда смотреть, замечал особые зарубки на древесных стволах, видел веточки, надломанные строго определенным образом: знаки, что лагерь уже близко. И в самом деле — скоро меж деревьями показались проблески света, а спустя еще немного времени послышался знакомый шум.       Со смесью удивления и радости Роук обнаружил, что чувствует облегчение — то самое, какое испытываешь после изматывающего дня, наконец возвращаясь домой. Он оглядывался по сторонам, осматривал некрепкие стены бывшей крепости, оглядывал фасад здания с дрожащими огоньками свечей в окошках — и понимал, что привязался и к этому месту, и к людям. Он рад был увидеть знакомых, суетящихся во дворе. Мужчин, чистивших оружие, женщин, занятых хозяйством. Больше всего он был рад, заметив хрупкую фигурку Одетт, занятой у костра.       Единственное, что кололо сердце — сложенный из бревен и сухих веток помост посреди двора, на который положили тела погибших. Горько было видеть их — таких недвижных теперь, когда совсем недавно и они были полны жизни, и они смеялись и пили эль у костра, обнимали своих любимых. Чувствовал Роук и свою ответственность за их гибель — знал, что именно его слова, его решения привели к этому, но все же… все же спасенные пленники тоже были здесь, бродили по двору, каждому нашлось дело, и большинство не собирались уходить отсюда, а также нашли свой дом здесь. И Лисс… нет, разве мог он позволить случиться плохому с девочкой? Ему казалось, что судьба дала ему второй шанс, дала возможность искупить все грехи — дала ему Лисс, так разве имел он право оступиться?       Бэк увел лошадей, а Ива быстро скрылась в замке, не дав возможности даже поблагодарить ее за помощь или спросить, как она. Впрочем, Роук догадывался, что его беспокойство колдунье без надобности. Первым делом он хотел отыскать Лисс и убедиться, что девочка в порядке, но его заметили и быстро нашли дело. Сперва он помогал рубить дрова — это оказалось не так просто, но Роук быстро приспособился. Жаловаться он не умел, да и физический труд был кстати — занимал руки, и мыслям становилось легче. Так что очнулся мужчина уже когда небо совсем потемнело.       К похоронам, как он понял, было почти все готово, и оставшееся время Роук захотел провести с Лисс. В лабиринте тесных комнат в замке он отыскал ее без труда. В комнате, отведенной ему, девочка сидела на полу, плетя из цветных ленточек браслеты. Не ожидал Роук увидеть подле девочки Иву — ведьма по всем правилам девичника сидела рядом и заплетала ребенку косички. Обе казались на удивление умиротворенными и составляли чудесную почти домашнюю картину.       Мужчина остановился на пороге и кашлянул, чтобы привлечь внимание. Лисс тут же взвизгнула и вскочила на ноги, чтобы кинуться ему в объятия. Он с облегчением прижал девочку к груди и поцеловал в макушку. Было что-то почти странное и болезненное в том, как быстро девочка привязалась к нему — и в том, как сам Роук беспокоился о ней.       — У тебя все хорошо? — поинтересовался он, и Лисс улыбнулась.       — Голова болела, но Ива это вылечила, и теперь все нормально. А еще я видела Бэка, он принес мне ленточки. Такие красивые!       — Очень, — согласился мужчина, краем глаза поглядывая на Иву. Та успела подняться на ноги и застыла на месте, явно не испытывая желания подходить ближе. Смотрела она волком и как будто с завистью, непроизвольно прижав обе руки к животу.       — Ива говорит, что когда мы сюда вернемся, она меня научит колдовать. Я смогу делать радужных бабочек и еще буду лечить. Как она. И тогда буду вам всем помогать, — рапортовала девочка. Когда Роук ее отпустил, она шустро стала собирать свои ленточки и демонстрировать готовые браслетики. Роук кивал и улыбался, чувствуя, как усталость и тревога отступают. Единственное, что ему не нравилось здесь — Ива, глядящая горящими глазами. К счастью, она скоро ушла.       Когда с ленточками было покончено, Лисс забралась на кровать и свернулась калачиком возле него — точь-в-точь котенок. Роук гладил ее по волосам, пока она не уснула. По всем законам жанра стоило бы рассказать ей добрую сказку, но он этого не сделал. Давным давно он поклялся, что больше никогда не станет рассказывать сказки.

***

      — Подожди меня здесь, — велела Мэгги, и ворон послушно слетел с ее плеча. Девушка толкнула тяжелую дверь и проскользнула в темный проем двери — оттуда пахнуло дурманом алкоголя и табака, послышался громкий смех и пьяные окрики.       Роук тут же пожалел, что остался на улице, пусть даже воздух здесь был немногим свежее — набережная пропахла рыбой и потом, тяжелый туман лежал на улицах, охотно поглощая прохожих. Очередная компания сошедших с корабля матросов прошлась мимо, весело смеясь и обсуждая цены в местном борделе.       Наконец незнакомец свернул с улицы и, чтобы выпить, выбрал неприметную дверь с вывеской «У тощего капеллана». Роук успел влететь внутрь, когда дверь открылась, и тут же задохнулся от терпких запахов табака, пота и спиртного. В небольшом помещении было накурено, среди расположившихся за столами моряков сновали официантки.       Мэгги нашлась в темном углу — девушка сидела прямо на столе, весело смеясь над какой-то шуткой. Длинные рыжие волосы разметались по плечам, а подол длинной юбки чуть задрался, обнажая тонкие белые лодыжки. То и дело девушка ерзала, почти картинно откидывая волосы назад, снова громко сменялась и ловила своей изящной ручкой пальцы сидевшего за столом капитана.       Тот смотрел на нее во все глаза, словно завороженный. Он был молод и весьма хорош собой — черноволосый и синеглазый, а приличного вида форма была ему к лицу. Руки его то и дело касались рыжих локонов, пробегали по обтянутым темной тканью рукавов рукам, неуверенно замирали, приближаясь к краю высокого корсета…       Мэгги наклонилась к нему, шепнула что-то на ухо, и взгляд мужчины загорелся восторгом. Он поднялся и потянул девушку к себе, та прильнула послушно и позволила закружить себя в танце под незамысловатую мелодию.       Роук вдруг заметил, что в заведении не слышно никаких голосов, что никто больше не смеется, опрокидывая в себя кружку за кружкой, не дымит трубкой. Что даже официантки почти не двигались, так и замерев у столов клиентов. Ворон почувствовал, как на крыльях оседает тяжелый туман колдовства — вязкий, словно дым, и такой же одурманивающий. Только Мэгги смеялась и кружилась в танце, обнимая партнера за плечи, изредка что-то шепча.       Как только дверь снова открылась, ворон выпорхнул прочь, чувствуя все возрастающий страх и отвращение, будто на его глазах творилось что-то действительно ужасное. В той девушке он едва ли мог узнать Мэгги… все в ней было словно чужим — даже манера запрокидывать голову, даже презрительная улыбка, гулявшая на губах.       — Господи помилуй, ты слышала, что говорят? — донеслось со стороны, и ворон встрепенулся, тут же обращая внимание на проходящих мимо девиц, на ходу поправляющих платья.       — Да что такое? Я только сказала, что к Дженни-кошатнице пойду, пусть травок даст от…       — Так померла она. Ночи две как…       — Да ты что?!       — А еще говорят, у нее глаза вырезали, там такое… — девицы заговорили тише и торопливо свернули в переулок.       Ворон замер на балке с вывеской, силясь стряхнуть с перьев тяжесть тумана и дурных предчувствий.

***

      Ночь теперь озарялась лишь факелами в руках у Гриммера и еще двоих людей. Все, кто был в крепости, кроме детей, собрались вокруг помоста во дворе, и сами звезды, казалось, также замерли в небе лишь для того, чтобы почтить мертвых.       Женщины распустили волосы и держали в руках горшочки с краской, которой наносили особые метки на лица своих родных. Одетт нанесла рисунок на лицо отцу, а потом подошла к Роуку — это было неожиданно, потому что мужчина успел узнать, что ритуал этот значит многое. Но девушка не ответила на его изумленный взгляд, а лишь мягко мазнула цветом ему по скуле, осторожно касаясь заживающего шрама. Ему захотелось поймать ее за руку, но он удержал себя, хотя от мягких прикосновений девушки в груди потеплело.       Бэк сам нарисовал на щеке полосу оранжевой краской и ободряюще хлопнул по плечу друга.       — Похоже, ты ей нравишься, — кивнул парнишка в сторону Одетт.       Роук промолчал, хотя на губы просилась улыбка — очень некстати для такого момента.       Когда с ритуалом было покончено, и оставшуюся краску убрали, Гриммер вышел вперед. Сейчас разбойник выглядел совсем старым — печаль углубила морщины, тенью легла на его лицо, но голос его был тверд и крепок.       — Давным давно, когда не было на свете еще отцов наших отцов, миром правила честь и справедливость. Так говорят, и доподлинно мы никогда не узнаем, но хочется в это верить. Каждый из нас с детства слышал истории о стародавних временах, о мире, где смерть приходила лишь к старикам, отжившим свой век, а каждый достойный человек жил в богатстве и здравии. Мы верим, что так было когда-то, но знаем мы этот мир. Наш мир, пусть и другой, но все-таки наш, и грешно солгать, говоря, что он хуже. Мы сами выбрали свою жизнь — а похвастаться этим может не всякий.       — Я знал Грокара с детства. Кто-то из вас познакомился с ним только здесь, кто-то не успел узнать его, но многие, как я, еще помнят его мальчишкой, который не мог даже с сотой попытки попасть стрелой в цель. Да, ему никогда не давалось стрелять из лука, но вспоминать мы будем не это. Мы будем вспоминать его честность и отвагу, с которой он всегда шел в бой. Он не боялся стоять за правое дело, и я всегда буду уважать его за это. Однажды… а впрочем, нам всем найдется, что вспомнить.       Старик взял паузу, потом хмыкнул, будто усилием воли прогоняя печаль, и продолжил.       — Карн пришел к нам недавно, и мало кто может сказать, откуда он родом. Все мы подозревали, что и половина его рассказов — выдумка, но больше нам ни одного рассказа не услышать, так что я предпочту верить, что он успел прожить славную жизнь, что все его истории были правдивы, и на свете еще есть чудеса, о которых он рассказывал. Каждый из нас остался в долгу у него… кто-то обязан ему жизнь, а кто-то знатно проигрался в карты. Никто из нас его не забудет.       — У Оддена осталась в деревне семья. Вы знаете, мать и три сестры, которых он любил больше всего на свете. Он помогал им всем, чем мог — и нам он помогал так же. Такого мастера мало где отыщешь, он вырезал нашим детям игрушки из дерева, он же помогал приводить в порядок дом. Когда кому-то из нас нужна была помощь — он не отказывал, а все силы отдавал на то, чтобы изменить мир к лучшему. Я… мы никогда не забудем его, и теперь его семья станет семьей для каждого, и мы поможем его родным так, как он помогал каждому из нас.       — Горько прощаться, но пусть тоска наша не отяготит их души. Пусть уйдут они легко и свободно, зная, что мы помним и любим их, что ценим все, что они делали для нас. Да обретут они мир в стране, где никто не страдает.       Голос Гриммера утонул в тишине. Старик опустил факел к помосту, и пламя пробежало по сухому дереву. Огонь занялся быстро, и Гриммер отступил назад. Роуку казалось, что мгновения растянулись на часы или даже годы, огонь охватил деревянный помост. Но треск пламени оказался почти неслышным. Вперед вышла Ива — и сейчас Роук едва мог узнать ее. Колдунья распустила волосы, а кожу ее покрывали узоры темной краски. Значение неровных линий было недоступно Роуку, но он чувствовал, как воздух наполнился магией — и это колдовство было светлым, нежным и почти заботливым. Оно было прекрасным до такой степени, что сердце сжималось от боли.       А Ива запела.       Разведя руки в сторону, подняв голову и выплескивая из себя магию. Сперва Роук не понимал слов этой песни, но в какой-то момент вдруг осознал, что знает эти слова. Быть может, он слышал их уже прежде, а может, сердце его отыскало смысл, неведомый разуму. Ива пела о смерти, что рождает жизнь, о том, что все в этом мире приходит и уходит, о том, что лишь память и доброта живут вечно. Пламя за ее спиной взвилось высоко, засияло так ярко, словно могло отогнать все зло мира. Люди вздыхали, глядя в огонь, и Роук понял, что каждый видит в пламени нечто особенное. Он тоже видел: из огня ему улыбалась Кэт, он вновь увидел ее, сидящей на перилах высоко над городом, ощутил прикосновение ее рук, сотканных из дыма и волшебства. Он увидел вдруг Одетт — ее нежность и доброту. А потом вдруг… вдруг увидел вихрь рыжих волос, увидел кружащуюся фигурку, знакомую до боли, увидел красную ленту, закрывающую ее глаза…       И отвернулся.       Боль исцеляла, глаза слезились — хотелось бы верить, что от дыма. И когда песня оборвалась, он почувствовал странное облегчение и грусть от того, что все закончилось. Он не заметил, куда вдруг исчезла Ива, а пламя внезапно погасло, не оставив после себя ничего, унося в небо пепел и прах. Магия очистила это место и многие души.       Люди вокруг словно оживали. Сперва воцарившаяся тишина вскоре наполнилась голосами. Многие улыбались сквозь слезы, все сплотились у горящих костров. Роук обнаружил себя сидящим между Бэком и Худым Роггой, в руки ему сунули кружку медовухи, которую обычно в лагере берегли. Все старались сдерживать слезы и вспоминать что-то хорошее и веселое. Верили, что слезы и тоска не позволят душам покойных спокойно перейти на другую сторону, а вот счастье и смех облегчат им путь. А потому воздух наполнился шумом и воспоминаниями.       Говорили взахлеб, перебивая друг друга. Бэк нашел верных слушателей в лице Роука и сидящих рядом и припоминал одну историю за другой. Вскоре Роук потерял этим историям счет — сон сморил его, и этот сон был тихим и спокойным, лишенным мучительных сновидений. Многие засыпали у костров под рассказы и смех, здесь не было суровых правил и осуждения — то была ночь прощения и волшебства.       Рассвет пришел внезапно — Роука разбудил Бэк, уже успевший умыться и переодеться. Мужчина поднялся и с удивлением увидел, что подле него заснула Одетт — во сне их пальцы переплелись, и теперь ему было горько отпускать ее руку. Однако, он понимал, что время пришло, а потому поднялся и поторопился привести себя в порядок. Большинство людей еще спали, небо только-только посветлело над верхушками деревьев, а Гриммер ждал в одной из полуразрушенных зал замка на верхнем этаже.       Одна стена здесь почти отсутствовала, открывая хороший вид на горы на севере. На каменном, искрошившемся по углам столе была разложена потрепанная карта. Роук с изумлением оглядел ее. Прежде ему не доводилось задуматься, как велик мир, в котором он очутился, теперь же он видел, что земли тянутся далеко отсюда. Надписи были сильно стерты, но язык уже был знаком Роуку. Он легко угадал названия и воспользовался возможностью осмотреть карту.       Признаться, ему доставляло удовольствие находить в книгах на первых или последних страницах целые карты выдуманных миров. Глядя на диковинные названия, на изящно вырисованные горы и реки, он ловил себя на мысли, что мир, в который он готовился погрузиться или погрузиться уже успел, становится еще более реальным, приобретает объем и очертания.       Вот и сейчас, он пальцем провел по стертым местами линиям, прослеживая течения рек, убегающих с гор. Коснулся изображений крепостей и названий их — и все это казалось ему удивительно знакомым. Странное видение мелькнуло в его сознании… он вдруг увидел, какой должна была быть эта карта — цветной и прекрасной. Он представил ее, разложенной на добротном столе из темного дерева. Представил стулья, стоящие вокруг этого стола, тяжелые шторы на одной из стен — он даже представил, что за этими шторами прячется картина… увидел даже лица на ней.       Мужчина одернул руку, и видение померкло, хотя и не угасло насовсем. Оно было поразительно четким и настоящим.       — Так, Ива говорит, нам нужно сюда, — ткнул пальцем в карту Бэк. Когда он успел оказаться здесь, Роук даже не заметил.       — Ледяной Предел? — прочитал мужчина и прищурился. Это было название самой высокой вершины на севере, и когда он поднял голову и взглянул сквозь проем в стене, то без труда увидел ее сверкающий снежный пик.       — Там сейчас средоточие всей магии на Континенте, — послышался бесстрастный голос Ивы, — это гробница последнего древнего божества, сейчас она превратилась в убежище для тех, кого преследует Церковь.       — Я думал, большинство магических существ в лесах…       — Нет. Просто туда нелегко добраться. Есть два пути. Один — через горный перевал не так далеко отсюда.       — Он короче? — прищурился Роук, но сидевший рядом Гриммер покачал головой и ткнул в равнины меж ближайшей горной цепью и Ледяным Пределом.       — Там под землей королевства гномов, и только гномы могут пройти той дорогой. Непроходимая местность и верная смерть от голода, холода или диких зверей. Поэтому вам придется идти в обход. Возьмете лошадей и выйдете на Тракт — это здесь единственная дорога. Можно попробовать сунуться в Лунную Гавань, это сократит путь почти вполовину, да и не будет проблем с тем, где остановиться. Но переправа через Вдовье Море…       — А в чем с ней беда?       — Вы окажетесь прямо у Храмов Церкви, — вздохнул старик и нахмурился, — а там… либо повезет и вы никого не встретите, либо…       — Либо нам конец, спасибо, Гримм, — усмехнулся Бэк и наклонился пониже над картой, — а ты что скажешь, Ива?       Ведьма подошла ближе, но Роуку показалось, что она пытается держаться на максимальном расстоянии от него. На скуле у колдуньи еще виднелась неотмытая краска, а вид был очень измотанный.       — Если пойдете в обход, сперва будете в большей безопасности, — нехотя заметила она, — но как только перейдете на другую сторону Континента, — а это сделать придется в любом случае, — всякой защиты лишитесь. Тракт побежит по измученным землям Пустошей… там мало поселений, но много кочевых племен, с которыми опасно встречаться.       — Значит, у нас тут богатый выбор между кочевниками и монахами? — вздохнул Роук, — а не могу я просто взять Лисс и полете…       — Не можешь, — отрезала ведьма, — тебе не хватит сил преодолеть горы. Напрямик — рано или поздно собьют ветра. В обход — собьют стрелы.       — Ладно, я понял, идея глупая.       — На самом деле, лучше всего действительно отправиться через Лунную Гавань, — вздохнула Ива, — пока Черные сестры не провели ритуал, вы почти что в безопасности.       О ритуале Черных сестер Роук уже слышал — в таверне, пока Бэк спал, а Ива укоряла его за неосмотрительность. Она объяснила, что с крыльями ему придется быть осторожным. Каждое полнолуние Черные сестры в своем Храме должны проводить особый ритуал, который охватывает все земли Континента, на которых живут люди. Именно это позволяет Церкви выслеживать любых колдунов и ведьм. Сама Ива почти не использовала полную силу, заключая ее лишь в заговоры и снадобья. Но люди, в которых древняя магия пробудилась внезапно, сдерживать такую мощь не могли — именно поэтому их находили так легко, и Церковь пресекала колдовство на корню. Роук с удивлением узнал, что его крылья также содержат в себе колдовство. Это значит, — сказала Ива, — что ты не был рожден крылатым. Миг, когда крылья вырываются на волю, — миг магии, что выплескивается наружу. И тот, кто владеет магией чувствует этот выплеск. Возможно, поэтому Лисс так быстро к нему привыкла и доверилась — почувствовала частицу знакомой силы в нем, силы, что сделала их ближе, нежели родственников по крови.       Роук помнил себя лишь птицей, но что было до этого… слова Ивы давали пищу для размышлений, но сейчас у него не было времени на это. Сейчас важнее всего было помочь Лисс, защитить ее и от Церкви, и от магии, заключенной в ее теле и постепенно убивающей.       Магия Черных сестер держится от полнолуния до полнолуния — сила небесного светила разрушает ее, и потому, пока Церковь не проведет новый ритуал, все носители древнего волшебства вне опасности. Значит, Роуку нужно было успеть отвезти Лис в Ледяной предел до следующей луны — до прихода зимы.       — Хорошо, мы переправимся через Вдовье Море, — решил мужчина, — придется рискнуть. Куда нам идти дальше?       — Пойдете на север вдоль берега — через лес. Где-то там должно быть поселение, вы сможете отдохнуть и пополнить припасы, — пояснил Гриммер, — там же должен быть каменный мост… если его не разрушили. Если разрушили, то попробуйте купить лодку или… я надеюсь, что мост не разрушен. Когда перейдете через него, останется самое простое… или сложное, это как посмотреть. Между вами и Ледяным Пределом будут земли гарпий, а с ними никто не имел дел уже… даже не знаю. Никогда не слышал ни о ком, кто имел с ними дела.       — Гарпии?       — Тут вам никто не помощник, но другого пути нет. Впрочем, может, мы волнуемся зря и гарпии вымерли давным давно…       — Нет, — покачала головой ведьма, — там остался последний город, а в нем последнее племя с — последней же королевой.       — Откуда ты знаешь?       — У меня есть друзья, которые знают.       — А эти друзья… ну, ты понимаешь… они не могли бы нам помочь? — с надеждой осведомился Бэк, повернув голову. Ива хрипло рассмеялась.       — Только если ты считаешь, что путешествие с эльфом пойдет вам на пользу.       — С эльфом?! Ты знаешь живых эльфов? — у парня загорелись глаза, — правда?! Ух ты! А меня познакомишь? Ну… то есть нас… всех, да. А какие они? С крылышками и на волшебных конях, да?       — Нет.       — О… ну ладно. Так что, если мы пройдем мимо гарпий, то все хорошо?       — Если не считать, что вам нужно будет отыскать вход в Ледяной Предел, карабкаться по скалам и тому подобное…       — Ну, у Роука есть крылья, так что вряд ли нам придется карабкаться! Да, Роук? Ты точно сможешь перенести Лисс… а меня сможешь? Вряд ли я много вешу, но я готов не есть… много, пока мы будем в дороге. И даже откажусь от пирогов в тавернах. На завтрак. Правда.       Роук улыбнулся и поспешил заверить друга, что отказываться ни от чего не придется, хотя старик Гриммер быстро развеял эти романтические иллюзии, заметив, что вряд ли у них будет достаточно денег на то, чтобы питаться до отвала. Бэка, правда, это ничуть не расстроило, и вообще казалось, что он напускал на себя веселый вид лишь для того, чтобы остальные не чувствовали тревоги и волнения.       В любом случае, план был составлен — хоть в нем и были огрехи, но Бэку доверили целый кусок пергамента и уголек, чтобы перерисовать необходимую часть карты. Гриммер был готов отдать им с собой всю карту, но та была слишком большой и заняла бы много места в дорожной сумке, так что Бэк решил обнаружить свой художественный талант. Старый разбойник же хоть и казался нарочито спокойным, но все же переживал — и это Роук видел. До него вдруг дошло, что они с Гриммером в этом похожи: оба показывают гораздо меньше чувств, чем испытывают. А еще Роук вдруг понял, что Гриммер совсем его не ненавидит, потому что старик отказался спускаться во двор, чтобы попрощаться, но пожал ему руку и велел вернуться, пригрозив, что иначе обязательно найдет его и повесит на ближайшем дереве.       Ива пошла разбудить Лисс и собрать в дорогу, и Роук не стал ее останавливать или идти следом, вместо этого он пошел с Бэком, чтобы помочь собрать вещи в дорогу. Они оба оделись в одежду получше и теплее, Роук после недолгих сомнений взял ножны для меча, что крепились на спину — в походе так было удобнее, а на поясе нашлось место для кошелька и хорошего ножика. Бэк подошел к обмундированию со всей серьезностью: он не забыл спрятать кинжалы в голенищах сапог, повесил такие же на пояс, а еще долго примерялся, не взять ли единственный имевшийся в лагере арбалет, но решил, что это будет слишком бросаться в глаза, поэтому взял еще один кинжал и закрепил на запястье.       Они наполнили дорожные сумки едой: взяли вяленого мяса и сыра, не забыли наполнить водой большую флягу. Впрочем, это было сделано больше из предусмотрительности, нежели необходимости: все-таки большая часть пути лежала через деревни и города, где можно купить если не ночлег, то пищу.       Вскоре все было готово, и оставалось лишь самое сложное: уйти.       Ива привела переодетую и собранную Лисс. Девочка выглядела грустной, напоследок обнимая ведьму. Та заплела ей волосы в косички и уложила под аккуратную охотничью шапочку, так чтобы Лисс стала больше похожа на мальчишку. Дорожная одежда выглядела вполне теплой и удобной, а из-под воротника выглядывали многочисленные амулеты — Ива сделала все, чтобы защитить ребенка.       — Спасибо тебе, — искренне сказал ей Роук, но ведьма только покачала головой.       — И не благодари меня. Никогда.       — Почему?       — Я расскажу тебе, если ты вернешься.       — Если? Почему если, а не когда?       — Потому что любой путь опаснее на деле, нежели на словах, — вздохнула колдунья, и всего на миг, лишившись холода и льда, лицо ее стало по-настоящему красивым, — сбереги ее, Роук. Сбереги, а не то я тебе этого не прощу никогда. А не то…       — Я понял.       Ведьма странно улыбнулась и ушла — не к замку, а в лес. В ту сторону, где на много миль тянулись болота и куда даже Бэк бегал с большой опаской. Роук смотрел ей вслед, пока молодая женщина совсем не скрылась за деревьями, а потом подсадил Лисс в седло.       — Держись здесь, — строго велел он, — когда выйдем на тракт, я сяду с тобой.       — Ладно, — кивнула девочка, — мы со всеми попрощались?       — Думаю, да.       — Ты уверен? — улыбнулась она, и в глазах ее загорелось что-то странное, непонятное и незнакомое.       Роук обернулся. Разумеется, Одетт была там — стояла во дворе, глядя на него, и от ее взгляда перехватывало дыхание. Бэк понимающе улыбнулся и повел лошадей вперед, давая Роуку время. Забавно, что именно этого времени Роук боялся больше всего.       Они пошли навстречу друг другу и встретились ровно посередине между границей двора и стеной леса. И Роук честно не знал, что сказать, только протянул руки и прижал девушку к себе — этого ему очень хотелось. Одетт обхватила его руками за плечи, будто из всех своих сил. Кажется, у нее тоже не было слов, но в том, как отчаянно она к нему прижималось, он слышал все ее невысказанные просьбы. Возвращайся, — просила она, пожалуйста, возвращайся. Он обронил поцелуй ей в волосы — безмолвной клятвой, что сделает что угодно, лишь бы вернуться к ней.       А потом она подняла голову и потянулась на цыпочки, а он взял ее лицо в ладони — и поцеловал. На вкус этот поцелуй был слаще меда и пьянее вина. Губы Одетт были мягкими, нежными, солоноватыми от слез, что текли по ее щекам. Роук не хотел отрываться от этих губ, не хотел отрываться от нее, впервые за долгие, долгие годы он почувствовал себя по-настоящему живым, почувствовал не просто надежду, но то, что куда дороже — обещание дома, обещание счастья и тепла.       Безмолвно Роук отстранился. Он шел к лесу, не оборачиваясь, а потом, скрывшись за деревьями, ускорил шаг.

***

      — Расскажи мне сказку, — попросила Мэгги.       Веселье не покидало ее с самого возвращения домой. Тихо мурлыкая под нос незатейливую мелодию, девушка суетилась, перебирая вытащенную из гардероба одежду, ласково проводя пальцами по узорчатой ткани, по ажурным кружевам, наслаждаясь текстурой.       — Нет, — отозвался Роук, устроившись на письменном столе, наблюдая за каждым движением хозяйки, — не сейчас.       Он бы сейчас не смог вспомнить ни одной сказки, зато перед глазами снова и снова возникал образ танцующей девушки в объятиях капитана, замершие вокруг люди, будто не способные пошевелиться. Ворон еще помнил, каким жестоким порой становилось колдовство Мэгги, какой капризной и нетерпеливой она сама.       — Я тебя чем-то обидела? — девушка тотчас отвлеклась от своего занятия, скользнула к столу и ласково пробежалась пальцами по теплым перьям. Роук встрепенулся, подавляя желание сбежать от этой мягкой теплой ладони.       — Я нашла нам корабль, — поделилась новостью Мэгги, — он называется «Квартеронка». Капитан Кларк любезно согласился уступить мне свою каюту. Уже через два дня мы поплывем в Америку. В Америку, представляешь!       Она вздохнула и отстранилась, заметалась по комнате, словно птичка, останавливаясь, чтобы коснуться той или иной любимой вещицы. Роук все молчал, разрываясь от противоречивых чувств. Он не мог не радоваться, видя, как Мэгги счастлива от грядущего путешествия… но дурное предчувствие было сильно как никогда, оно казалось почти физически ощутимым — будто крылья его отяжелели от дождя.       — Капитан Кларк был так мил со мной, Роук. Тебе стоило бы это увидеть… он говорил, как я красива, как он восхищен моим голосом и тем, как я танцую… Я чудесно танцую, ведь так? Он так сказал, — девушка снова закружилась, запрокинув голову и раскинув руки, — милый, милый капитан…       — Он тебе понравился?       Мэгги встрепенулась и замерла, повернув голову к Роуку.       — Причем здесь это? — она пожала плечами, — я лишь сказала, что он был очень мил.       Она вздохнула и, быстро расправившись с застежками платья, скинула верхнюю одежду, в одной сорочке шагнула к зеркалу и прижалась кончиками пальцев к холодной поверхности. Роук продолжал смотреть: как пальцы метнулись в сторону, привычно лаская пробежали по резной раме и спустились на столик. Не удивительно, что капитан мил… Мэгги была очаровательна, влюбиться в нее было бы легко и просто — ворон и сам любил эту девушку всем сердцем, словно дорогую сестру. Однако, казалось, что вовсе не красота и природное очарование покорили неизвестного Кларка — еще свежо было ощущение вязкой магии на перьях.       — Очень мил, — повторила Мэгги, — и, разумеется, влюблен…       — Ты уверена, что поступаешь правильно? — спросил ворон, — то, что ты делаешь…       Мэгги не ответила, только подернула плечами и опустилась на стул, уже отработанным движением подбирая со столика гребень. Мелодия, что девушка мурлыкала, стала чуть громче и вскоре переросла в песнь:       — Знай, моя любовь, что я с тобою рядом,       Не обижу никогда, никогда не раню.       Даже в темноте, когда погаснут звезды,       Голос твой меня зовет, магией наполнив…             Все пройдет, все пройдет… слышишь?       Знай, моя любовь, становишься все ближе,       Цепи скоро разорвешь и меня отыщешь.       Шаг за шагом вновь, услышь мой тихий шепот       И не бойся ничего… ничего не бойся.             Боли нет… Смерти нет… Больше…       Слова были едва различимы, они пробирались куда-то вглубь, острые, словно ножи, но Мэгги словно не замечала этого. Пальцы ее с гребнем взлетали над пламенем волос, и это походило на диковинный ритуал — ворон чувствовал магию вокруг себя, но он уже не осознавал этого. Сон охватывал его медленно, но верно. Повернув голову, уже на грани сна и яви, Роук взглянул в зеркало и увидел тень.       Будто позади Мэгги стоял кто-то… что-то, сотканное из тьмы, и оно пело вместе с девушкой, нежно гладило по волосам — как мать ласкала бы своего ребенка.       Чудовище поймало его взгляд и улыбнулось.