Запутались нити Тьеррхельма

      Первым умер капеллан — это случилось на третий день путешествия. Старик застыл в неестественной позе — с выгнутой в дугу спиной, выпученными от ужаса глазами и скрюченными руками. Перед смертью он скреб пальцами по доскам, сдирая ногти и оставляя неглубокие царапины. Кто-то из матросов сказал, что он пытался нацарапать какое-то слово, но едва ли старик строил какие-то планы перед смертью. О нем не грустили, тело выбросили за борт и уже спустя пару часов на корабле вовсе позабыли о покойном.       Спустя две ночи нашли матроса — того самого, что говорил про царапины в дереве. Кожа его была серой, волосы побелели, а в глазах застыло выражение ужаса. О нем тоже забыли довольно быстро.       Мэгги легко отмахивалась от предостережений ворона, забывая так же легко, как и другие. Только Роук не мог забыть, потому что глаза последнего матроса он видел. Тем страшнее было, что о пирующей на борту смерти забывали: команда вела себя как ни в чем не бывало, об умерших не говорили, а каждый вечер юнга поигрывал на флейте, и тогда капитан Кларк кружил свою прекрасную гостью в танце. Матросы смеялись и радовались, будто безумцы.       Вскоре умирать стали почти каждую ночь, и корабль быстро опустел, оставив лишь капитана, Мэгги, веселого молодого юнгу да пару матросов. Роук не следовал за Мэгги по вечерам, когда она запиралась с капитаном в его каюте, только улетал повыше и терпеливо ждал, удивляясь, что ветер продолжает наполнять паруса, что на пути «Квартеронке» не встретилось непогоды ни разу. И смерть продолжала свое шествие по ночам.       — Будь осторожна, — просил ворон, боясь представить, что как-то утром Мэгги может умереть подобно остальным. Но нет, поправлял он себя, магия сбережет ее, магия не позволит ей умереть, как смертной. И девушка лишь смеялась и отмахивалась от предостережений, забывалась в танцах и веселье, в становившихся все смелее поцелуях капитана.       К концу путешествия и последние два матроса умерли, только сбросить их за борт было уже некому. Тоненький юнга похудел и жаловался на ночные кошмары, и, сойдя на берег, разломал свою флейту надвое. Загадочная болезнь затронула и капитана — он все чаще замирал, прислушиваясь к несуществующим звукам, сделался тощим и будто бы постарел на несколько лет, длинноватые черные волосы его тронула седина, руки тряслись. Многим позже Роук слышал, что капитан «Квартеронки» больше не выходил в море, но проводил долгие дни в тавернах, рассказывая, что в последнем своем плавании на корабле поселился морской бес, что мучил его и команду ночами. Капитан обезумел и устроил пальбу в таверне, застрелил молодого юнгу, а вскоре повесился сам.       Мэгги ворон об этом не рассказывал — девушка и без того грустила больше обычного. Роук догадывался, что происходящее на «Квартеронке» все же напугало ее, ведь порой по ночам девушка вскакивала с криком, а после с трудом забывалась снова, подолгу перебирая его перья, шепча что-то тихо и бессвязно.       Он не знал, как ей помочь, как унять боль, становившуюся сильнее с каждым днем. Как прогнать собственный нарастающий ужас, когда в зеркалах ему чудились страшные твари… может, и его затронула та болезнь? Может, он вскоре сойдет с ума?       Новый Свет оказался краем возможностей, хоть и не лишенным уже знакомой грязи. Это была земля господ и рабов, все той же несправедливости — но еще магии, и магии незнакомой, чужеродной для таких, как они. Здесь обитали свои боги и демоны, привезенные как из Старого Света, так и с далеких островов людьми, что ныне страдали в цепях.       Мэгги эта магия завораживала. Спустя несколько долгих месяцев она захотела осесть в небольшом только поднимающемся городке, заполняющемся иммигрантами из Германии и Ирландии. Повсюду звучала знакомая речь вперемешку с чужим наречием, сновали рабы, пахло специями, потом и пеплом.       Роук не возражал — этот город по неизвестным причинам завораживал и его, полный странных песен и вязкого дымного колдовства. По ночам он наполнялся духами в диковинных масках, смехом и танцами. Мэгги плясала перед зеркалом, пела свою странную песню, и плясала снова, а под ногами ее клубился дым.

***

      Сон был вязким и растекался под кожей, будто сироп, остывая приторной мерзостью на языке — так же, как изморозь, холодея, покрыла одежду. Роук разжег потухший камин: все в нем будто бы отсырело за ночь, а из трубы тянуло той стужей, что проникла даже в сны. Когда огонь занялся, под его тихое неуверенное потрескивание, мужчина умылся и впервые за несколько дней взглянул в зеркало. Оно было квадратным и немного кривым, подернутым тонким слоем пыли, быстро оседающей.       Он с трудом узнавал свои черты и теперь понимал, почему хозяин постоялого двора принял его за отца Лисс и Бэка. Из зеркала на Роука смотрел едва ли не старик с отросшей и взлохмаченной шевелюрой, обросший бородой и с лицом, искаженным шрамами. Даже он сам теперь не мог отыскать под этой личиной того, кем был когда-то… когда-то — всего несколько дней назад. Из прежнего остались, кажется, лишь глаза.       Все тело затекло от сна на жестком полу, — они могли позволить себе комнату лишь с одной кроватью, и на той сейчас свернулась Лисс, прижавшись к мальчику. Во сне они казались совсем детьми, едва ли не вдвое младше своих лет. Они укрывались плащом Бэка — теплым, со скудной оторочкой меха у ворота, и девочка почти полностью скрылась под плотной тканью, только спутанные пряди виднелись, отливая медью.       Роук спал близ камина, и отсыревший плащ теперь тяжелел и почти не давал тепла. Мужчина поправил одежду и прожевал засохший кусок хлеба, оставшийся на столе с ужина, и подошел к узкому окну. По крайней мере, здесь, в Лунной Гавани, было некое подобие стекол, а вот в прошлой гостинице ветер свободно задувал в щели меж ставнями. Роук протер грязное стекло краем плаща и взглянул на улицу. Дорога уходила вниз, спускаясь к рыбачьим кварталам. Двух и трехэтажные домики, замерзая, жались друг к другу, а над ними, не далеко и не близко, виднелся блеск воды. Вдовье Море никогда не покрывалось льдом.       Вниз по улице на санках съезжала детвора, совсем не заботясь о том, как бы ни оказаться под копытами ранних путников. Но пока что никого не было видно, светились изнутри лишь окна часовни, расположившейся неподалеку. Они были витражными, словно склеенными из неловких осколков.       Лунная Гавань казалась изысканно-холодной и высокомерной по отношению к гостям. Здесь было так много стекла и светлого камня, привозимого из соседнего княжества, и так много обледеневших статуй на площадях. Люди и те казались замерзшими, с застывшими ледяными масками на лицах. Путники въехали в город поздним вечером и едва отыскали постоялый двор в полутьме, обступившей редкие фонари. Мало кто отзывался на их вопросы, а указателей в городе было совсем немного. Когда они отыскали «Обильный ужин», служанка уже гасила свечи в просторном зале. Она была хорошенькая, бледная и тонкая, точно свечка, с волосами, похожими на завитки крема. Она взяла с них плату за комнату и проводила наверх, а потом разожгла камин и принесла ужин, на который им едва хватило монет, а вдобавок еще и кувшин молока.       Она улыбалась и спросила Роука, откуда он и его дети родом. Мужчина не растерялся, потому что в прошлой гостинице вопрос был таким же. Из Каменного Сердца, — легко солгал он, — едем на юг, дочка неважно себя чувствует. Кажется, ложь вышла так просто, потому что он и сам в нее почти поверил: Лисс ему нравилась.       Порой в этой маленькой спящей девочке ему виделась другая, и от этого под кожей поднималась жуть, но Лисс ловила его взгляд и улыбалась — тепло, ободряюще, и от ее улыбки что-то внутри теплело, и даже зима уже не казалась такой безнадежной и мучительной.       Последние деньки перед глазами слиплись в некий снежный ком, заполнились непрекращающимся снегопадом и отяжелевшим насквозь промокшим плащом. Княжества теснились по эту сторону Континента, словно голодные дети, жались друг к другу, но все равно меж ними пролегали долгие снежные переходы, когда усталость выламывала спину, а голод волком ворочался в животе. Они-то собирались пополнить скудные припасы еще на первом постоялом дворе, да там им едва наскребли на ужин. К этому же времени они почти прикончили все, что брали с собой.       Решив не будить детей, — а Бэка он все-таки считал таким же ребенком, — Роук тихо вышел из комнаты и спустился на первый этаж, в просторный и прибранный зал. Трактирщицы не было, но пара служанок, среди которых не было впустившей гостей вчера, подметали и без того чистые полы. У одной из них волосы были рыжие и непослушными прядями выбивались даже из-под косынки. Роук остановился, не сходя с лестницы, глядя на тихо переговаривающихся и смеющихся за работой девушек.       — Хорошенькие? — хихикнул Бэк, но тоже тихо, бесшумно подойдя из-за спины.       — Думал, ты спишь.       — Ты ходишь как отряд солдат, Роук, даже мертвеца подымешь.       — А Лисс?       — Она-то спит… и даже ночью не проснулась, когда ты шумел. Что это за Мэгги, которую ты зовешь все время? Девушка твоя? Или сестра?       — Сестра… была когда-то, — нехотя отозвался Роук.       Он замолчал и только покачал головой. Говорить о ней все равно было тяжело, как будто вместе со словами оживала и сама рыжеволосая колдунья, вновь восставала с восковым бледным лицом и цепкими руками. Вновь видел он черные провалы вместо глаз, вновь слышал ее беззвучный крик. Прикосновения, когда она молотила маленькими кулачками в воздухе, хрипы, а потом — тишина. Такая оглушительная, словно весь мир надорвал связки.       — Не знаю, что там тебе видится, но это здорово пугает, — признался Бэк, — у меня с отцом была такая беда. Он долго ходил в отряде наемников на юге, а потом, когда вернулся, все спать не мог, мучили его кошмары. То вскакивал среди ночи, крича, что за ним мертвецы пришли, то вдруг во сне заходился плачем да Инежечку какую-то вспоминал. Мать думала, он ей в своих походах изменил, а отец и не оправдывался, только пил по-страшному. В поле не ходил уже, только все хозяйство наше заложил… Потом его и выловили с реки-то… мать плакала.       Они замолчали надолго.       Роук все стоял и думал, каково же расти в этом мире, каково взрослеть среди горя и отчаяния. Промерзшие городки насквозь пропахли безнадежностью, погрузились в угрюмое молчание.       Своего детства Роук не помнил, да и бывает ли детство у птиц, а ведь он раньше и не сомневался, что родился крылатым, и только слова Ивы, совсем недавние слова, заставили усомниться в том, что он о себе знает. Могло ли быть, что он родился человеком? Таким же мальчишкой, что и Бэк сейчас, бегал по родительскому двору? Или уже солдатом сражался за чужую гордыню? И ведь не узнаешь.       Бэк же вел себя совсем как взрослый, и в лагере все ему доверяли и прислушивались к мнению. Роук уже привязался к парнишке и считал своим другом, а уж последние дни, когда им вдвоем пришлось заботиться о Лисс, и вовсе сплотили их. Может, вовсе и не ложью были слова Роука служанке о семье…       — Ты возвращайся наверх, — наконец улыбнулся мальчик и похлопал его по плечу, — а я раздобуду нам завтрак и еды в дорогу.       Роук кивнул и действительно поднялся наверх: в способностях Бэка он не сомневался, и если парнишка сказал, что раздобудет, значит, и беспокоиться уже не о чем. Хоть одним грузом с плеч меньше. Комната, когда он вернулся, уже успела прогреться, хотя огонь в очаге все равно потрескивал с заметным недовольством, словно делая одолжение постояльцам. Лисс уже не спала, но лежала с открытыми глазами, откинув край теплого плаща. Роук сел к ней и ставшим уже привычным жестом погладил спутанные волосы. При этом он внимательно вглядывался в заспанное личико, ища следы странной магической болезни. За время пути Лисс дважды просыпалась в лихорадке, ее трясло, подымался жар, и девочка начинала задыхаться и жаловаться, что ей видятся жуткие вещи. Сейчас все было в порядке, и она улыбнулась и неуклюже села, потирая глаза кулачками.       — Мне снилась Ива, — сказала девочка, — она сказала, что скучает по мне.       Роук отчего-то даже не удивился, само собой разумеющимся казалось, что Ива способна заглянуть в чужой сон, а может, дело и не в самой колдунье, а просто Лисс очень тосковала по лесной отшельнице.       — Она и по тебе скучает, — добавила девочка, опустив голову. Пальцы ее быстро нашли один из амулетов, подаренных колдуньей, и теперь теребили то прочный шнурок, то заговоренный мешочек, набитый чародейскими травами, то цветную бусину.       — Сомневаюсь, что Ива может по мне скучать, — усмехнулся Роук, — что тебе еще снилось?       — Птицы, только они были черные и злые, стали в хоровод и начали кричать и метаться, а потом набросились… только они не успели, я раньше проснулась. Бэк меня успокоил и рассказал сказку про трех сестер и горного великана, который хотел их всех съесть, но они его обманули. Если мне снова будут сниться птицы, я их тоже обману. Скажу, что я — это не я, а кто-то другой…       В коридоре даже не слышно было шагов, только дверь отворилась, и в комнату протиснулся довольный Бэк с набитой сумкой за спиной и подносом с завтраком. Лисс тотчас забыла про свои сны и накинулась на горячую кашу, справленную медом. Бэк же в подробностях рассказал, как добыл пищу, напросившись помогать кухарке и словно ненароком нажаловавшись на всю их горькую семейную жизнь. Роук быстро сунул нос в сумку и рассудил, что теперь им хватит еды до следующей остановки в поселке. Правда, денег у них все равно почти не было, не считая тех заветных крох, коих стоила переправа через Вдовье Море. Бэк успокаивал, твердя, что в следующий раз можно будет напроситься гостем в чей-то дом и за еду помочь в хозяйстве. Это было обычным делом, ведь не всегда путник может расплатиться монетой, зато двое крепких мужчин всегда смогут и дров наколоть, и где-то починить покосившуюся хибару. В общем-то, прогнозы мальчик строил абсолютно жизнерадостные, так что и Роук невольно проникался.       После завтрака, не теряя времени даром и еще раз проверив сумки, путники спустились во двор и забрали лошадей. Те, проведя ночь в стойлах, явно мало приятного видели в том, чтобы снова выбираться под снегопад да еще тащить на себе людей. Впрочем, пока что это и не было необходимо. В седло усадили Лисс, и та тут же сжалась в комочек, спрятав даже нос под теплой толстой шалью. Мужчины же, ведя лошадей, зашагали по узкой мерзлой дороге в сторону пристани.       Лунная Гавань была, должно быть, красивым городом в те дни, когда снег не засыпал ее по самые макушки домов. Даже жизнь в ней похолодела и сделалась вялотекущей, точно подмерзающий ручей, схватываемый стужей. Горожане не отличались приветливым нравом, и рыночная площадь, которую путешественники успели миновать, была холодна и расцветала только редкими лотками с платками да митенками. Лоточники топтались и подпрыгивали на месте, когда мороз норовил цапнуть за нос.       Чем дальше спускалась дорога, тем холоднее становилось — от все приближающейся воды. Запахло рыбой и морскими травками, едва-едва тянуло специями и хлебом. Там, где пристань обрастала лодочками, суетились рыбаки, все как один серые и померзлые, с колючими глазами и загрубевшими краснючими от ледяной воды руками. А за лодочками вовсю темнела гладь моря.       Роук успел изучить карту этих мест и знал, что Вдовье Море — вовсе и не море, а будто кем-то нарочно вырытый котлован прямо посередине Континента, и с двух сторон, прорубив себе путь в суше вода изливалась из него, будто изнутри него бил какой-то могучий источник.       Отсюда виднелся противоположный берег и две громадные башни, растущие из воды. Даже после услышанного Роук не ожидал увидеть ничего подобного, и теперь тревога и благоговение смешались внутри, когда он вгляделся вдаль. В свете поднявшегося солнца обе башни сверкали, точно чудовищные маяки. Одна была белая, другая же — черная, и Роуку сделалось совсем не по себе, когда он осознал, как близко к ним придется причалить.       Бэк тоже молчал, но Роук по взгляду парня понял, что тот напуган не меньше. Наверное, поэтому оба они и промолчали — легче бояться тихо, в одиночку, ведь на двоих и страх становится больше и будто бы реальнее. Лисс тихо захныкала, тоже глядя на башни.       — Роук, — окликнул Бэк, и мужчина вздрогнул. Ему почудился другой голос, так же звавший по имени. Лисс шевельнулась под боком, но не проснулась.       — Пора переправляться, — пояснил Бэк, взваливая на плечи поклажу. Роук осторожно подвинул Лисс, поднялся и отряхнулся от снега. Девочка потянулась и взглянула сонно и устало. На щеке у нее остался розовый след от пряжки плаща.       Паромщик был угрюмым стариком, но очень крепким и сильным. Он выторговал себе цену выше той, на которую рассчитывали Роук с Бэком, да еще отказался переправлять лошадей — им на хлипком плоту места не находилось. Бэк вздохнул и увел лошадей прочь, чтобы продать. Придется им на другом берегу обзавестись новыми, а денег осталось едва-едва.       Бэк все не возвращался, когда появились стражники — небольшой отряд из трех человек, терпеливо проходящийся по пристани и заговаривающий с местными. Роук нахмурился. Он уже перенес на паром провизию, оставалось лишь отплыть. Мужчина подтолкнул Лисс к парому, сам стал вперед, загораживая ребенка и прищурился, наблюдая за отрядом. Стало понятно, что с чужаками они вели короткие разговоры, осматривали оружие, что-то спрашивали… все были хорошо вооружены, на плотных жилетах — светлые нашивки с полумесяцем.       — Роук? — Лисс прижалась к нему, почти прячась за его плащом. Он нащупал детскую ладошку и сжал.       — Я вас здесь раньше не видел, — прищурился подошедший стражник. Он не казался опасным или суровым — простое круглое лицо, широкая улыбка.       — Отправил сына продать лошадей, — отозвался Роук, — и переправляемся на тот берег.       — Понимаю. Здесь холодно, да и зима… лихорадки боитесь?       — Дочке уже нездоровится, — отозвался Роук, чуть сгорбившись, чтобы казаться стариком. Борода сейчас смогла бы обмануть кого угодно.       — Доброго вам пути, — улыбнулся стражник и уже шагнул в сторону, когда товарищ вдруг удержал его за плечо. Роук напряженно замер, примечая чужой внимательный взгляд, скользнувший по путешественникам. Из-за угла выскочил Бэк и подошел ближе, с каждым шагом двигаясь все медленнее и осторожнее. Глава отряда вдруг нахмурился и вернулся назад, взгляд его скользнул по фигуре парнишки, зацепившись за висевшее на поясе оружие, затем метнулся к сгруженным на паром вещам, среди которых выделялось оружие.       — От кого-то бежите? — прищурился стражник.       — Просто ко всему готовы, — отозвался Роук, — я был солдатом, а на юге Пустоши, разбойники… сами знаете.       — Покажите руки.       — Что…       Стражник сам шагнул вперед, сгреб Бэка за руку и потянул вверх рукав, обнажая запястье. Роук наконец понял: искали отмеченных колдовской меткой. Таких, как люди, спасенные ими из клеток. Как Лисс.       Он попытался ничем не выдать тревоги, сам шагнул вперед и закатал рукава, показывая лишенные темных следов руки. Стражник с облегчением выдохнул, но тут взгляд его задержался на Лисс.       — Девочка, — осторожно выдохнул он, явно сам не радуясь, что должен напугать ребенка, — иди сюда.       Лисс закачала головой и шагнула к Роуку, вцепившись в его ладонь.       — Не пугайте сестренку, — выдавил Бэк почти жалостливо, — она…       Другой стражник фыркнул и оттолкнул парнишку в сторону, метнулся вперед… и замер, когда Бэк отточенным движением приставил к его горлу кинжал. Роук отступил на шаг, готовый в любой момент взяться за меч. Стражники замерли, явно решая, как лучше поступить. Их было больше, но насколько опасны противники, невозможно было понять. Роук видел, как оценивающе смотрели на него, прикидывая, насколько опасен старик.       — Это не нужно, — примирительно заметил Роук, — мы уплывем, и никаких жертв. Вы ведь не хотите драться.       Он видел, что глава отряда согласен с ним. Видел, как тот еще раз неуверенно взглянул на Лисс — она ведь просто ребенок, почему бы не отпустить, позволить путникам уйти, и никто никогда не узнает об этом проявлении милосердия… Бэк замер, ожидая решения, рука его с поднятым кинжалом не шевельнулась.       И вдруг один из стражников сорвался с места и побежал прочь — туда, где шел другой отряд, завопил, размахивая руками и привлекая внимание. Поднялся шум — кто-то вскрикнул, работавшие на пристани люди оглянулись и теперь явно сомневались, стоит ли подходить ближе. Но привлеченные шумом солдаты уже бежали на помощь своим, и Бэк выругался. Быстрым движением он метнул кинжал: оружие пролетело немного и вонзилось в ногу кричащему стражнику. Тот повалился на землю с новым воплем, но подняться не мог.       Роук толкнул Лисс к парому, а сам схватил меч. Пальцы уже до странного привычно легли на рукоять.       — Сдайтесь, — предложил глава отряда, обнажая клинок. Роуку стало почти жаль: стражник не желал биться, даже когда ранили его товарища. Но иного пути не было никому из них. Бэк юркнул в сторону, снимая с пояса пару своих любимых кинжалов, и один из стражников кинулся к нему. Роук не мог отвлечься — ему пришлось отражать чужой удар. Подоспевшие солдаты, обнажив клинки, присоединились к сражению, кто-то из них задержался, чтобы успокоить и разогнать толпу.       — Не нужно жертв, — крикнул стражник, — просто обезоружьте их.       Роук атаковал, не тратя времени на разговоры или сомнения. Убивать он не хотел, но понимал, что ранить придется. Либо ему самому — либо ранят его, и тогда Лисс вновь окажется в темнице, а после в клетке. А что может случиться потом, Роук представлять не хотел, поэтому бился, вкладывая в удар все силы, припоминая все, что успел усвоить. Стражник растерялся — видимо, не ожидал такой прыти от старика. Он успел отскочить, уходя от чужого клинка, парировать — но вот уже вскрикнул от боли, когда Роук ударил по бедру. Брызнула кровь, но место выбывшего из боя заняли другие.       Численное преимущество рано или поздно смяло бы их, догадался Роук, но сдаться все равно не мог. Он слышал, как звенит рядом сталь в руках у Бэка, принимая чужие клинки на себя с ловкостью и упорством.       А потом вдруг услышал детский крик:       — Хватит!       Что-то подобное он помнил — как магия разливается в мир, лишенная тепла и доброты. Стражников отбросило назад, смело, как корабль сметает штормом. Новая волна магии заставила их повалиться на землю. Детский крик рос, становясь громче, отчаяннее, и противники, бросив оружие, зажимали уши руками.       Роук обернулся, шагнул к девочке, но замер на половине движения. Лисс не видела его, она уже ничего не видела, опустившись на колени и прижимая руки к голове. Из носа текла кровь, из-под смеженных век — слезы.       — Лисс! — голос Роука потонул в ее визге. Даже Бэк замер, протянув к девочке ладонь, но не в силах дотянуться. Роук не знал, что творится с людьми вокруг — он видел только Лисс и чувствовал, как по жилам растекается ужас, нежелание верить…       Откуда-то сбоку метнулась тень, и все резко кончилось: чужое колдовство вплелось в уже сотворенное, обрывая его, распутывая. Мир снова расцвел звуками, и Роук покачнулся, неловко восстанавливая равновесие. Бэк упал на землю, с ужасом оглядываясь: люди вокруг медленно поднимались на ноги, кто-то бежал прочь, стражники там и застыли в нерешительности.       Лисс больше не шевелилась, лишившись сознания, и на руках ребенка укачивала уже знакомая Роуку колдунья.       — Ива.       Она подняла на него тяжелый взгляд, в котором читалось осуждение. Как женщина оказалась здесь, как успела — Роук решил, что спросит позже. Сейчас он обернулся и глазами отыскал паромщика.       — Перевези нас, — велел он, но старик не шевельнулся. Тогда Роук отбросил благородство, как отбрасывают изорванный плащ. Он поднял меч, направив острие в грудь старику. — Я сказал: перевези нас.       Паромщик засуетился, отвязывая веревки и то и дело поглядывая на опасных путешественников. Стражники не останавливали их, только глядя вслед, и Роук из последних сил боролся с чувством вины. Ива сама перенесла девочку на паром и замерла, усевшись на колени, закутав ребенка в тяжелый плащ. Роук взошел последним и не сразу убрал меч в ножны.       Вода вокруг всколыхнулась, темная и холодная, берег стал отдаляться, но Роук еще долго мог различить обращенные к парому лица людей: бледные, испуганные. Он мог понять этот страх, этот ужас знаком был ему лучше, чем многим. Лунная Гавань быстро оптерялась в опустившемся тумане, и Роук не мог знать, не наслан ли этот туман колдовством.       Бэк тоже молчал, но Лисс в какой-то момент шевельнулась.       — Там были птицы. — вдруг выдохнула она и взглянула на Роука, — они хотели позвать птиц. Злых черных птиц.       — Не будет никаких птиц, — пообещала Ива, прижимая девочку к себе, и та, вдруг осознав, радостно улыбнулась и потянулась обнять ведьму.       — Как ты нас нашла? — повернулся к ведьме Бэк.       — Мне приснился сон, — коротко отозвалась та, — и я торопилась, как могла.       — Как же ты…       — Много будешь знать — скорее состаришься, — хмыкнула женщина, и парнишка стушевался. Он боится, понял вдруг Роук. Сейчас, возможно, боится впервые, столкнувшись с тем, о чем прежде слышал лишь сказки. И Лисс… глядя на нее, Роук верил: девочка сама не поняла, что случилось. Она хотела остановить их, может быть, защитить… Он знал, что она не хотела причинять вреда, ему уже было с чем сравнивать, и в больших на удивление мудрых глазах Роук не видел ни следа тьмы. Это придало ему сил.       — Значит, ты все-таки отправляешься с нами, — заметил Роук, взглянув на Иву.       Она не нравилась ему. Странно было осознавать, как остро колет неприязнь, но рассудком мужчина понимал, что это к лучшему: Ива сможет помочь девочке, сможет успокоить ее. Это самое главное, а ему придется потерпеть.       Все на пароме погрузились в молчание — на этот раз долгое и нарушаемое лишь поскрипыванием весла в руках паромщика и тихим плеском воды. Роук оглядывался, и в расступающемся тумане видел, как приближаются храмовые башни.       — Как думаешь, что там внизу? — вдруг спросил подошедший со стороны Бэк, и Роук вздрогнул. Однако, ответ неожиданно нашелся в его голове — так, словно давно ждал там своего часа.       — Там спит дракон, — ответил мужчина и усмехнулся.       — Его зовут Тьерри, — добавила Лисс и уочнила, — дракона.       Бэк фыркнул и вгляделся в темную воду, потревоженную течением, которое исходило из центра почти идеально округлого бассейна. Роук задумался, как это возможно: ведь посередине котлована не было ни водоворота, ничего. И все-таки паром огибал центр моря, будто опасаясь чего-то — и Роук понял, что не хочет узнавать, чего там можно опасаться.       — Это Вдовье Море, а не драконье, — вздохнул Бэк и рассказал, что слышал в городе у вечерних костров. О том, что когда-то это Море звалось Звездным, а до этого, еще когда древние народы обитали на его берегах, именовалось Колыбелью Богини. Только когда начались войны, воды Звездного Моря сделались солеными от слез, что проливали в него безутешные женщины, лишившиеся мужей и сыновей.       Когда разговор окончился, паромщик уже опускал весло и нервно оглядывался. Две башни росли из воды совсем близко, и Роуку даже показалось, что он слышит песни, вырывающиеся из храмовых стен. Но он отогнал наваждение.       Одна башня вблизи почти слепила своей белизной, блестела изломами камня так, словно там прятались драгоценные камни. Другая оказалась собрана словно из стекла — темного изменчивого стекла, в котором свет преломлялся самым пугающим образом. В сторону храмов убегала поросшая сорняком дорога, здешняя пристань казалась пустой и неприветливой, а одинокая хижина поблизости выглядела заброшенной.       Роук добавил монет в оплату переправы, и старик поторопился отплыть обратно, даже не оглядываясь. Путники проводили его взглядом, пока еще могли различить темнеющий силуэт.       Спустя четверть часа вчетвером они пустились по дороге в сторону леса, и на душе было неспокойно. На этой половине Континента снега еще не было, только подмерзающая холодная земля под ногами, да неприятный колючий ветер. Роук нес сумки с провизией, взвалив на плечи, и прикидывая, надолго ли теперь этого хватит. Ближайшая деревня располагалась в нескольких днях отсюда — за этим дремучим лесом.       Ива шла впереди, тихая и кажущаяся спокойной, и Лисс держала ведьму за руку, кутаясь в отданную накидку. Молодая женщина же точно не чувствовала холода, одетая все так же легко. Вскоре они погрузились в лесную тень, и пение храмовых молитв затихло позади, но ощущение смутной тревоги и опасности никуда не делось.

***

      О доме Паучихи не говорили — собственно, и отыскать его было легко по настолько гулкой пустоте, что казалось, звуки попросту застывали в воздухе, как насекомые в капле смолы.       Ворон не отговаривал ведьму, но с каждым шагом, приближающим их к дому старухи, чувствовал усиливающееся волнение. Оно накатывало волнами, но не спешило покидать. В окнах не горел свет, на ступеньках, ведущих к обшарпанной двери, вольготно спали кошки — не меньше дюжины, так что пройти по ступенькам, не разбудив ни одну, представлялось немыслимым. Кошки были разные — тощие до выпирающих ребер и такие толстые, что уже почти не могли ходить. Были ухоженные породистые красавицы с расчесанной блестящей шерстью и ободранные лишайные кошки с гноеточащими глазами. Мастей и пород они были самых разных, а от дома на весь квартал разило кошачьими экскрементами и, что казалось хуже, гнилью. Над самой дверью одиноко свисала ободранная нитка, на которую раньше должен был крепиться колокольчик.       Мэгги не остановилась, даже когда Роук шепнул ей о кошках. Девушка даже не изменилась в лице, только поправила свою шляпку с вуалью. При ее приближении кошки подняли головы, все, как одна, гулко замяукали, то ли протестующе, то ли приглашающе. Роуку показалось, что некоторые животные поглядывали на него явно плотоядно. А потом перед Мэгги кошки расступились, точно морские воды перед Моисеем, и девушка поднялась по ступенькам. Тонкими пальцами коснулась сухого дерева — и одернула руку. В середине двери расцвел узор ломаных линий, выжженный на дереве. Девушка поморщилась, но вновь подняла руку — и теперь уже просто постучала.       Дверь отворилась сама, где-то за углом послышался шум разбившейся вазы и детский плач. Дверной проем вел в черноту — словно в колодец, полный смолы.       — Мэгги, ты уверена? — в последний раз переспросил ворон, и девушка нарочито небрежно коснулась его перьев. Тотчас вокруг сердца разлилась успокаивающая теплота, страх схлынул, а вместе со страхом и желание противостоять желанию колдуньи.       На деле оказалось, что пройти сквозь стену загустевшей смолы ничего не стоило. Только на миг перед глазами стало совсем черно, а затем гости уже оказались в узком запыленном коридоре, справа от которого на верхний этаж уходила лестница, а слева виднелся проход на кухоньку. С кухни тоже пахло кошками, а вот с потолка на паутине свисал одинокий мотылек, словно приговоренный висельник. Паука видно не было.       Лестница не скрипнула, да и Роук не смел вымолвить ни слова, пока они поднимались наверх. Ворон только испугался, что слишком сильно вцепился когтями в плечо Мэгги, но не смог заставить себя ослабить хватку.       — Не бойся, — тихо шепнула девушка, и новая волна тепла унесла его тревоги.       Старая Паучиха сидела в кресле посреди комнаты. Собственно, только кресло в этой комнате и было, стоявшее спиной к потухшему камину, из которого тянуло сыростью. Сама древняя ведьма казалась в нем сгорбленной и маленькой, закутанной в какое-то серебрящееся покрывало. Только оказавшись ближе, Роук понял, что это не покрывало — паутина вилась вокруг старухи, приматывая ту к креслу, призрачными клейкими нитями опутывала и спускалась на пол, тянулась симметричными узорами по пыльным дощечкам, крепилась к стенам и потолку. А потолок казался странно изменчивым и движущимся — из-за мельтешащих там пауков, старательно плетущих все новые нити.       На коленях у Паучихи свернулась и забылась сладким сном хорошенькая трехмастная кошка с серебристым бантом на шее.       Мэгги замерла, не дойдя до кресла нескольких шагов. Видеть она не могла, но все равно вертела головой, поджав побледневшие губы, словно чувствовала все то, что не было доступно зрению.       Старуха в кресле почти не шевелилась, только пальцы ее, длинные и узловатые, настолько сухие, что напоминали слоеную выпечку, расползающуюся в руках, ласково поглаживали спавшее животное.       Когда Паучиха распахнула глаза, сказать было бы сложно, потому что Роук не уловил этого момента, только вдруг понял, что хозяйка дома не спит и смотрит на гостей пристально и внимательно.       Волосы у нее были черные и густые, с редкими седыми нитями, но и те, скорее всего, были творениями пауков, а не времени. Лицо ее казалось неудачно слепленным из глины, складки на нем словно стекали ниже, к шее, и пропадали в вороте платья. Губы были бескровные, а глаза — разные. Левый был блестящим, серебристым, с паутинными прожилками, но живым и подвижным. Второй же словно принадлежал покойнице, белесый и мутный, лишенный пигмента и, казалось, даже зрачка. Практически неподвижный — словно и ненастоящий. Затхлый запах гнили шел именно от старухи.       — Моих глаз тебе не видать, — каркнула вдруг Паучиха, и Мэгги странно вздрогнула, словно от невидимого удара. Ворон протестующе взвился в воздух, намереваясь защитить девушку от угрозы, — и тут же оказался в паутине, искрящейся и на удивление прочной. Он двинул крылом — и острая боль резанула под самые перья. Выступившей крови в полутьме оказалось не видно.       — Я пришла лишь просить помощи.       — Поздно. И ты это сама знаешь, — отозвалась ведьма, — тебе никогда не вернуть своих глаз, сколько бы чужих…       — Нет, не при нем! — вспыхнула Мэгги, затравленно оглянулась, и Роук почувствовал, что проваливается в сон.       Кажется, он всего лишь моргнул, но в комнате все изменилось.       Мэгги всхлипывала, скорчившись на полу. Изодранная черная шляпка валялась неподалеку, а девушка прижимала к груди окровавленные руки и раскачивалась из стороны в сторону. Паучиха стояла над ней, словно сама смерть, раскинув руки, в которых разве что наточенной косы не хватало. Бескровный рот старухи искривился от злости, разорванная паутина шлейфом тянулась от старухи к ее креслу.       — Да как ты смеешь, — прогрохотала ведьма, — поднимать на меня руки, как на какую-то цыганку из шатра! Хочешь помощи?! Что же, я помогу тебе!       Она вскинула сухую руку, и Роук почувствовал, как нити паутины отпускают его, но не успел обрадоваться, потому что оказался в руках у старухи. Та гладила чернильные перья, безжалостно сминая, глядя немигающе и не переставая улыбаться.       — Какой же ты маленький, — проворковала она, — весь в своем проклятье, что в капустных листах, бедный птенчик! — она то ли смеялась, то ли плакала, но Роук потерял способность и говорить, и вырываться. Жуть проникла под перья, под тонкую кожу и пробежала к сердцу. Он слышал, как Мэгги всхлипывает и как будто кричит, но Паучиха продолжала вертеть его в руках, обдирая, словно убитую курицу. А потом вдруг размахнулась и швырнула истерзанного ворона в стену.       Когда он открыл глаза, Мэгги была рядом, и ее длинные волосы щекотали ему лицо.       Лицо.       Он лежал на земле, и земля была холодной, а тело болело так, словно каждую кость многократно ломали, не позволяя срастись обратно. Он попытался шевельнуть крылом, но вместо этого неуклюже завалился в сторону.       — Не двигайся, — услышал он голос Мэгги, — прости меня, Роук, прости меня, это я виновата.       Он откинулся на спину и зажмурился. Пальцы Мэгги касались приобретенных конечностей, исцеляя повреждения и оставляя собственный кровавый след. Мир вокруг потерял свои краски и привычные запахи, казался тусклым и незнакомым. Но когда Роук открыл глаза, далеко вверху сияли знакомые звезды.       А вот крыльев при нем уже не было.