Запутались нити Тьеррхельма

      Это была долгая и морозная ночь. В предыдущей деревне, которую они проезжали, никто даже не вышел на встречу: то ли людей удержал в домах страх, то ли этот проклятый холод.       — Ничего, — небрежно бросила Лима, — мы отдохнем уже в Храме.       Кессиди нервно улыбнулась и кивнула самой себе: да, подумала она, и случится это уже совсем скоро. Ее лошадь была медленнее колдовских, а еще гораздо беспокойнее, а от постоянной скачки у Сид ныла спина и пониже, руки же от уздечки стерлись до красноты — но девушка молчала и напоминала себе, что ждет впереди. И при каждой возможности опускала к поясу ладонь, чтобы нащупать подаренный кинжал: он придавал уверенности, напоминал о сказанных Валеской словах. «Мы обе рождены для великих дел».       — Придется остановиться, — заметила Лима, когда они почти выбрались из-под кроны леса, — пусть лошади отдохнут.       Другая Сестра послушалась, но Сид не по себе сделалось от брошенного ею взгляда — так не смотрят на тех, кого желают видеть рядом с собой. Когда все спешились, Лима разожгла костер чуть в стороне от тропы.       — Плохая ночь, чтобы спать, — заметила Тигг, оглядываясь по сторонам, — в этом лесу пахнет колдовством.       Сид так же огляделась — но ничего не почувствовала, и только по коже побежали мурашки. К тому же, она, в отличие от церковниц, ощущала этот пробирающий до костей холод. Кутаясь в дорогую меховую накидку, девушка села поближе к огню и протянула к нему руки.       — Ты скоро перестанешь мерзнуть, — глядя на девушку, пообещала Лима.       — Или вообще что-то чувствовать, — добавила Тигг.       — Это неправда, и ты сама знаешь.       Сид нахмурилась. Да, она-то помнила, как тяжело было Лиме лишиться сестры, она-то видела тот потерянный отрешенный взгляд — наверное, у нее самой был такой же, когда… Она встряхнула головой и моргнула. От взгляда на огонь теплее не становилось, только теперь перед глазами мелькали пятна.       — А ты, Тигг, — продолжала тем временем Сестра, — разве ничего не почувствовала, когда мы проезжали твой дом? Я видела, как ты смотрела…       — Это глупости. Я просто вспомнила, как жила там, но это было слишком давно, — девушка подернула плечами, — мне стало противно, но не грустно.       Сид взглянула на будущую сестру внимательнее, теперь понимая, что Тигг молода не только внешне. Наверное, прикинула девушка, они даже ровесницы — так, может, Сестра попросту ревнует? Эта мысль оказалась до странности приятной.       — А где ты раньше жила? — осмелилась спросить Кессиди и получила в ответ короткий ледяной взгляд.       — Это уже не важно, мой дом — Черный Храм, — произнесла Тигг и ушла в сторону — туда, где виднелись тени отдыхающих лошадей. Сид проводила Сестру взглядом, пытаясь понять, кого та напомнила ей.       — Не обижайся на нее, — тихо шепнула Лима, подсаживаясь ближе, — дай руки.       Сид послушно протянула стертые ладони и готовилась сказать, что не так уж они и болят. Но Сестра ничего не спрашивала, а быстро провела над ссадинами ладонью — и боль исчезла, а вместе с ней и краснеющие следы. Кессиди поджала губы, успокаивая себя: скоро, совсем скоро.       — Ты пока не рассказывала, как все происходит, — вспомнила девушка, — как я стану одной из вас.       — Мы не имеем права говорить об этом вне Храма, — отозвалась Лима.       — Даже в общих чертах?       — Тебе будет страшно, но потом страх уйдет и ты почувствуешь, что стала всевластной, что нет ничего невозможного. И что ты никогда больше не будешь одна.       — И я буду жить вечно?       — Никто не может жить вечно, — усмехнулась Сестра и положила руку на свой медальон, — он защитит тебя от старости и естественной смерти, придаст сил, но защищаться от копий и стрел придется самой.       Сид кивнула: это она понимала, еще помнила, что случилось с Первой на ее глазах. Потом взглянула на Лиму, вгляделась в лицо женщины и проглотила следующий невысказанный вопрос.       — Может, на ней ритуал вообще не сработает, — вдруг добавила вернувшаяся Тигг, — почему никто не думает об этом? Все, кто его проходят, владеют магией, в ней же нет ни крупицы.       — Ты с нами недавно, — вздохнула Лима, оглянувшись на Сестру, — поэтому пока не чувствуешь.       — Не чувствует что? — не поняла Сид, но ответа так и не дождалась.       У полудню следующего дня их совсем маленький отряд почти добрался до цели. С вершины очередного холма открылся вид на Вдовье Море — и на лежащий рядом с ним город.       Лунная Гавань — название его звучало прекрасно, на деле же Кессиди не находила в окружающих ее улочках ничего хоть сколько-то привлекательного. Промерзлые на семи ветрах улицы полнились детьми, играющими в снежки или катящимися на санках. Изредка нос улавливал запахи хлеба и пива, когда церковницы миновали трактир, но куда сильнее и практически везде здесь пахло рыбой.       Сид шла вслед за Лимой, так же ведя лошадь под уздцы — кобыла вертела головой и фыркала, но всадница не обращала внимания. От долгой езды у нее ломило все тело, пониже спины же она, должно быть, натерла мозоли. Пострадали и ладони, стершиеся о жесткий ремень уздечки — но Сид не жаловалась, обещание Черной Сестры слишком манило девушку.       — Что у них тут случилось? — нахмурилась Лима, когда они вышли к набережной. Здесь запах рыбы стал еще сильнее, а еще пахнуло травой и специями. Кессиди поморщилась, но, поскальзываясь на обледенелой мостовой, пошла за женщиной.       В этой части города и вправду стояла неразбериха: люди суетились, стоял шум и гомон. Заметив Черных Сестер, приблизился стражник. Сид не без интереса рассматривала нашивку с полумесяцем на его жилете.       — Капитан, — Лима уважительно склонила голову, и мужчина мрачно кивнул в ответ.       Сид прислушалась к тихому разговору: всего парой часов раньше стражники упустили колдунью, маленькую девочку, которую охраняли двое мужчин. Лима спросила насчет метки, и капитан пожал плечами, осмотреть ребенка он не успел, а после появилась еще та женщина…       — Как они выглядели? — осведомилась Ива.       — Взрослый мужчина, почти старик, волосы и борода черные с проседью, шрам на пол лица, с ним юноша лет пятнадцати, светловолосый. Оба в поношенной старой одежде и при оружии — хорошем оружии, как мы успели убедиться.       — А девочка и женщина?       — Женщина была босая и легко одета, с бусами на шее, волосы черные, а глаза злющие… простите мне мою досаду, миледи. Ребенка никто из нас толком не рассмотрел: маленькая девочка, лет восьми, не старше, одетая под мальчика, по-дорожному. Миледи, — он окинул трех путешественниц долгим взглядом, — вам найти паромщика?       — Не стоит беспокойства, мы сами переправимся, — улыбнулась ему Черная Сестра, и стражник, нервно улыбнувшись и попрощавшись, поспешил уйти.       Сид призадумалась: черноволосый мужчина, со шрамом… но почти старик? Едва ли ее знакомого можно было принять за старика, хоть он и сильно переменился. Но вот шрам — много ли здесь мужчин могли похвастаться столь заметным украшением? Она еще помнила, как, не удержавшись, ударила мужчину по лицу, и как по щеке его из открывшейся раны катилась кровь.       Ладно, успокоила себя девушка, сейчас это не к спеху. Уже отсюда видны были две церковные башни на другом берегу Вдовьего Моря. Они казались угрожающими и завораживающими одновременно.       — Лима, — окликнула девушка Сестру, — но как мы переправимся? Без парома… и у нас лошади.       — Помимо лошадей, есть магия, — тихо заметила женщина. Казалось, даже говоря, мыслями она далеко, настолько бесцветным сейчас сделался ее голос.       Женщины подвели лошадей к берегу. Сид почувствовала, как заупрямилась ее кобыла, вести ее стало куда труднее. Лима обернулась и повела рукой: с тонких пальцев сорвалась черная пыль прямо под ноги лошади.       Черные Сестры поднялись в седло. Лима жестом велела Сид поступить так же. Девушка послушалась, заметив, как у копыт ее кобылы заклубился чернильный дым. Лошади тронулись вперед — ступив на самую поверхность текущей воды, словно на прочный лед.       — Удивительно, — выдохнула Кессиди и выпрямилась в седле. Спиной она чувствовала обращенные им вслед взгляды, шум, царивший на набережной, разом стих.

***

      Мир вокруг смазался, потерял всякие очертания за потускневшим стеклом. Тянувшаяся вокруг насколько хватало глаз буро-оранжевая пустыня с одиноко темнеющими редкими сорняками или высохшими деревцами — словно ненастоящая. Казалось, на горизонте вот-вот должна появиться стая стервятников или выбраться прямо к дороге пара голодных гиен.       Машина резко вильнула в сторону, что-то задребезжало, Вепрь выругался. Сид подбросило на сиденье, ремень безопасности до боли врезался в кожу на шее, из неуклюже разодранной упаковки высыпались несколько луковых колец.       — Прости, — выдохнул Вепрь и стер выступивший пот со лба. Сид пожала плечами, чувствуя себя слишком сонной и уставшей, чтобы хотя бы ответить. Последние из ее принципов растаяли неделю назад, когда их выбросили из автобуса, словно нашкодивших щенят. Щеки горели от стыда, пальцы тряслись, а в голове будто похолодало: она решила, что самое главное — добраться до Сан-Диего. Неважно, что придется для этого сделать.       Чуть подъеденный ржавчиной Форд будто ждал их: распахнутая водительская дверь, ключи в замке зажигания, початый пакет с чипсами на переднем сиденье. Может, хозяин отлучился в туалет или решил купить пива в магазинчике при заправке — Сид бы канонизировала этого простофилю. У Форда был полный бак.       Вепрь вел хорошо, он схватывал на лету что угодно. Сид просто терпела пышущую в окна жару и мерзкое чувство подступающей тошноты под ребрами: ей хотелось спать. На последней заправке, которую они миновали, со стены над кассовым аппаратом смотрело ее собственное лицо, распечатанное на серой газетной бумаге. «Разыскивается». Рядом хмурился Вепрь, заснятый камерой слежения еще в том заштатном городишке. Кассир, парень немногим старше их самих, долгие три минуты пялился на клиентов, потом ухмыльнулся и пробил покупки.       Может, сразу после этого он вызвал копов.       — Ты помнишь его лицо?       — Чье лицо, Сид?       — Ничего, неважно.       Она вот помнила: кровь, заливающую подбородок, смятение и неверие в быстро стекленеющем взгляде. Заливающегося лаем пса. Или, может, само ее воображение нарисовало картину. Но вот тяжесть в руках была точно реальной — и холод металла. Бесконечный холод, который ничем не вытравишь из-под кожи.       Сид безрезультатно прислушивалась, не раздастся ли вой полицейской сирены. Приглядывалась: не мелькнет ли где-то на горизонте синее с красным. Мысленно она готовилась выходить из машины с поднятыми руками — хотя Вепрь бы ей не позволил. Он не был из тех, кто сдается, он не сдастся никогда.       — Эй, все хорошо, Сидни?       Она повернулась к нему, взглянула в улыбающееся лицо, в теплые глаза. Он не причинит ей вреда, ее защитник, и никогда ее не оставит. Вепрь дождался ее ответной улыбки и вновь уставился на дорогу. Под зеркалом заднего вида покачивался ароматизатор в виде зеленой елочки, хотя машина насквозь пропиталась запахами пота и пива.       — Все хорошо, — выдохнула Сид и поерзала на сиденье, устраиваясь удобнее. На горизонте разлились первые краски подступающего заката, расчерчивая скальные глыбы.       — Хорошо, — повторила девушка и закрыла глаза.       Но отчего же тогда ей казалось, что они направляются прямиком в ловушку?

***

      Две храмовые башни отличались друг от друга как день и ночь, как оригинал с изломанным отражением. Храм Белых Братьев прорастал к нему из береговой скалы, лишенный правильных безупречных линий: светлый почти до снежного камень с узкими прорезанными окнами-бойницами, с узкими ступенями, серпантином обвивающими стены. Что-то в нем заставляло вспоминать о смерти с ее могильными плитами и тишиной склепа.       Второй Храм поднимался из воды, хоть и достаточно близко к берегу. Несмотря на изгибы темного и блестящего камня, больше похожего на стекло, церковная башня казалась симметричной и правильной. В изломах стен таились ниши и неприметные окна, ко входу тянулся едва возвышающийся над водой мост — так что беспокойные волны легко омывали его, делая камень влажным и скользким. С двух сторон от огромных дверей в чашах из простого серого камня пылал огонь.       Обманчивая простота Черного Храма, однако, завораживала: стены его отражали свет, преломляли его почти пугающим образом, и в глубине камня плясали странные тени. Кессиди не сомневалась, что, спроси она, как построили это место, получила бы ответ: магия. Да, само это место дышало колдовством.       За тяжелыми дверьми начинался лабиринт коридоров: они замыкающимися кольцами тянулись внутри, чтобы в конце концов привести в центральный зал. Храмовая башня была полой внутри, и там, под открытым небом, располагался округлый бассейн. В прозрачной воде легко виднелось неглубокое дно и ведущие к нему ступеньки. Стены все из того же камня здесь украшали резные узоры, бесконечные арочные проходы темнели неизвестностью — и отчего-то Сид подумалось, что за каждым из них может оказаться вовсе не очередной коридор. Из этого же открытого пространства просматривалась череда тянувшихся к небу этажей: каждый следующий поддерживался рядами колонн и освещался мягким пламенем свечей на стенах.       Помимо Черных Сестер в Храме жило с два десятка прислужниц — тихих и молчаливых девушек, облаченных в серые простые одежды. Эти девушки, как позже узнала Сид, когда-то были взяты в Храм еще детьми, когда в них проявилась колдовская сила, их спасли от осуждения и ненависти общества, подарив дом и защиту. Здесь были бледноликие северянки из княжеств, были хрупкие и изящные дочери королевств, даже смуглые островитянки — все покорно выполняли свои обязанности, зажигая свечи на этажах, содержа башню в чистоте и порядке.       Прислужницы встретили возвратившихся Черных Сестер. С Сид сняли отяжелевшую сырую накидку и провели в отдельную комнату, куда позже принесли чистые одежды — пока что простое черное платье и мягкие кожаные ботинки. Не говоря ни слова девушки суетились, набирая ванну и добавляя в теплую воду какие-то травы и масла, прогревая комнату дымящимися головами трав, укрывая постель слоями одеял и мягких шкур.       — Им сказано, что скоро ты станешь одной из нас, — пояснила Лима, — как и любая из них однажды может.       — Правда?       — Не думаю, что они этого на самом деле хотят.       — Почему нет? Тогда они перестанут прислуживать…       — Нет, — Лима посерьезнела, — тогда служение станет вечным.       Сид не поняла этих слов, но не опечалилась. Казалось, нетерпение вымыло из ее души и страх, и печаль, все мысли занимал предстоящий Ритуал, о котором девушка по-прежнему ничего не знала.       Весь последующий день она спокойно бродила по башне, пока ноги не устали от постоянной череды ступеней, ведущих все выше. Тогда она поняла, насколько в действительности огромен храм: целые ярусы были отданы под классы для обучения магии, еще больше занимала храмовая библиотека, стеллажи в которой образовывали чудовищный лабиринт, где всегда царила полутьма. Многочисленные свитки таили в себе, казалось, все тайны этого мира — но Кессиди едва ли трогали книги.       В башне были и многочисленные помещения для хранения ингредиентов для заклинаний и смесей, для артефактов и привезенных со всего континента странных вещиц. Самый верхний ярус вовсе не делился на коридоры и комнаты, но весь был занят различными зеркалами: там были и привычные для Сид, почти не отличающиеся от тех, что она помнила, а были и зеркала из золота и серебра, совсем крохотные зерцала — и зеркала, превышающие вдвое человеческий рост. В рамах из дерева или драгоценного металла, вовсе без рам — не зеркала, а лишь осколки их. И лишь половина из них отражала того, кто подходил к зеркалу — в других виднелись картины далеких земель, бесконечные холмистые равнины или леса, подводные руины или заснеженные пустоши.       Никто не мешал Сид осматриваться, никто не останавливал ее — даже когда девушка поднялась на верх башни, откуда открывался вид на, казалось, весь континент. Впервые чужестранка смогла увидеть мир, в который угодила: огромный и вдруг так отчетливо ей не принадлежащий. Есть ли в нем действительно место для нее? Станет ли она здесь своей, когда облачится в черное?       На севере виднелись заснеженные горы и пики скал, серебрились ленты рек, берущих начало во Вдовьем Море. С другой стороны тянулись равнины южных королевств — еще хранящие зеленую свежесть, будто не ведающие, что грядет зима. А еще дальше — почти у самого горизонта, небо темнело вечными тучами. Где-то там, припомнила Кессиди, лежит и Безмолвный Лес. И дом того, кто привел ее в этот мир.       На что же она пойдет, чтобы теперь остаться?

***

      — Я не уверена, что смогу… — выдохнула Сид, когда парень протянул ей нож.       — Это просто на всякий случай, — отозвался Вепрь, — или если понадобится поддеть где-то дверцу.       Была уже глубокая ночь, когда они остановились. Очередная заправка лежала у дороги, словно препарированная лягушка, на двери маленького магазинчика висела табличка «открыто», видно было скучающую за стойкой женщину, листавшую какой-то романчик. Сид после недолгих колебаний взяла нож и спрятала в карман.       — Я ее отвлеку, а ты обойди, поищи окно, — напомнил парень, — меня она не узнает.       Он был прав: набросив капюшон, Вепрь превращался из разыскиваемого беглеца в очередного неприметного автостопщика. Сид казалась куда приметнее с ее пушистыми волосами, с лицом, так и засвеченным камерой.       Девушка вздохнула и, пригнувшись, направилась в обход здания. Она знала, что Вепрь прав, и страх почти не мучил ее, не было даже чувства вины. Под сердцем разлилась почти блаженная пустота, в голове пульсировала неоновая вывеска, обещавшая бесконечные пляжи и лазурное море, и спокойную жизнь где-то там, где их никто никогда не найдет.       Задняя дверь магазина была закрыта. Сид вскарабкалась на стоящий рядом мусорный бак и потянулась к окну — небольшому, но влезть в него ей бы вполне удалось. Дернула раму вверх и беззвучно выругалась. Тогда поддела ножом, завозилась — и услышала щелчок.       Окно привело в туалет для персонала. Впрочем, Сид знала, что сердобольные владельцы часто запускали сюда посетителей. Девушка выругалась, задев ногой заполненную урну — та качнулась, но не упала, из нее вывалилось только несколько использованных салфеток и упаковка от теста на беременность.       Почти беззвучно девушка выскользнула из туалета и осмотрелась — там, как Вепрь ее учил. Под потолком одиноко мигал огонек камеры — но если пригнуться, можно миновать зону ее видимости, можно пройти за стеллажом и понадеяться, что Вепрь отвлечет хозяйку от мониторов, если Сид не удастся ее маневр. Издалека и вправду доносились голоса.       –…Думал, доеду без проблем, но чертова карта…       — Не понимаю я ваших родителей, отправляют детей так далеко от дома, еще и самих…       — Да я уже не ребенок, мэм.       — Ладно, смотри…       Сид склонилась еще ниже, скользнула вперед — и укрылась за стеллажом. Тут же оглянулась и принялась заполнять рюкзак содержимым с полок. Коробки хлопьев, пакетики быстрорастворимого кофе…       — Спасибо, а можете повторить еще раз?       Бумажные салфетки, несколько брикетов мыла, упаковка тампонов…       — А, я понял, где свернул не туда! Вы мне очень помогли, спасибо!       — Ты бы хоть карту взял, пацан…       — Да, да, и еще пару шоколадных батончиков, хорошо?       Сид подхватила с полки еще пару бутылок воды и направилась к двери туалета. Она уже прикидывала, как влезет на раковину, чтобы подтянуться к окну… и задела многострадальную урну снова. «Черт», — подумала девушка, когда проклятая пластиковая корзина грохнулась набок и, откатившись, ударилась о металлическую переборку.       — … Слышал?       — Вам показалось, мэм. Может, кошка…       — Постой-ка здесь.       Сид заметалась, страх-таки шевельнулся в грудной клетке. Может, если бы она затаилась, если бы нашла, где спрятаться… но девушка уже слышала приближающиеся шаги и позвякивание ключей. Она уронила бутылки с водой и вскарабкалась на остов ржавой раковины, торопливо подтянулась к окну — и подошва кроссовка соскользнула, пальцы не успели ухватиться за раму…       Падая, девушка ударилась головой о всю ту же металлическую переборку — перед глазами потемнело, к горлу поднялась тошнота. Девушка завозилась на полу, поднимаясь, щурясь, чтобы хоть что-то разглядеть в расплывчатой пелене перед собой.       Дверь открылась без скрипа, хозяйка магазина остановилась на пороге, но спустя мгновение закричала. Кажется, сыпала оскорблениями и угрозами, Сид почти ничего не слышала. Она лихорадочно потянулась к окну, едва понимая, что делает — и женщина сгребла ее за локоть, оттащила назад, встряхнула, как куклу.       — Нет! Пусти… — Сид снова замутило, она вспомнила о ножике в кармане и, вытащив, мазнула им не глядя. Женщина закричала и выпустила ее ладонь, и девчонка метнулась в сторону — снова споткнулась и упала бы, но только врезалась в стену и, удержавшись, бросилась в открытый проем двери.       — Сид! — знакомые руки сгребли ее в охапку, из расплывчатой пелены перед глазами вынырнуло лицо Вепря. Парень посмотрел поверх ее плеча и сильнее сжал в объятиях. Женщина все еще кричала, но, похоже, не собиралась пытаться их остановить.       Вепрь подтолкнул девушку в сторону, мимо стеллажей, наклонив головы, под глазком камеры, которая в этот раз не поймала их лиц. Сид бежала, пока не ударилась о дверь — и забилась, не сразу сообразив, что перед ней стекло.       Уже потом, когда они добрались до машины, девушка поняла, что Вепрь успел захватить и канистру бензина. И поняла, что мелко дрожит и все еще сжимает в руке нож — лезвие блестело от крови.       Сид вывернуло там же, и чуть не забрызгало колесо Форда.       — Эй, ты как? — Вепрь поддержал ее под локоть, убрал волосы от лица и подождал, чтобы убедиться, что ее больше не стошнит. Потом забрал нож и вытер ей лицо салфетками. Он казался спокойным и собранным — словно ничего не произошло, словно все прошло хорошо.       — Я ее поранила, — выдохнула Сид и посмотрела на него, попыталась разглядеть за спокойствием хоть что-то еще, но нашла только теплоту. Он обнял ее, прижимая к себе. Все тот же Вепрь, думала девушка, ее Вепрь.       Он мог бы уехать, вдруг подумала она, мог бы воспользоваться суматохой и сбежать — никто бы даже не узнал, что случилось. Но нет, конечно, он не мог так поступить.       Сид сомневалась, что была бы столь же ему верна.

***

      За ней пришли, когда опустилась ночь. Вошли прислужницы, неся новую одежду — белое платье, прямое и похожее то ли на ночную рубашку, то ли на могильный саван. Сид позволила одеть себя в него, позволила опоясать вместо пояса обычной веревкой и вывести из комнаты. Никто не произносил ни слова, и Сид тоже молчала. Каменные коридоры осветились еще большим количеством свечей, пламя их отражалось в стенах и в самой глубине камня загоралось вновь.       Все Сестры ждали возле открытого бассейна — отражающееся в воде небо придавало ей цвет густых чернил, так что нельзя было разглядеть ни дна, ни ступенек. Сестры стояли полукругом, оставшиеся без Первой тринадцать. Неподвижные лица их казались всего лишь масками, даже Лима, что протянула руку будущей сестре, казалась незнакомкой.       Кессиди приняла протянутую ладонь и шагнула в круг — и замерла, охваченная вдруг смесью ужаса и восторга. Сестры тихо запели — слов было не разобрать, хор голосов казался совсем нестройным, рос и поднимался, заполняя пространство.       Свет свечей, окружавших бассейн, помрачнел и почти угас. Сид вздрогнула, когда увидела в руках Черных Сестер кинжалы — все, как один, из того же блестящего темного камня. Нет, подумала девушка, бояться нельзя, это убьет ее вернее любой опасности. И она решила смотреть на Лиму, только на Лиму, чтобы помнить.       Лима подняла кинжал и, вытянув левую руку над водой, провела лезвием по собственному запястью — порез наполнился кровью, сейчас казавшейся черной и густой, как смола. Капли крови срывались в воду со всех вытянутых тринадцати рук, и Кессиди вдруг расслышала повторяющиеся в пении слова: Сестры молились, прося дать им четырнадцатую.       Сид послушно шагнула вперед, к воде, и закрыла глаза, когда Лима взяла ее за руку. Прикосновения кинжала было болезненным: сперва к одному запястью, затем к другому, ведя вертикальные быстро наполняющиеся кровью линии. Сид все-таки задрожала и взглянула вниз — в воде отражалась только она одна, никто из Сестер не отбрасывал туда даже тени.       Сид на шею накинули петлю — тогда-то она, кажется, и заплакала. Веревка обвилась вокруг запястий, пропитываясь кровью.       — Прими меня, Сотворитель, — выдохнула девушка слова, которые сами возникли в ее голове, — прими и верни обратно.       Она шагнула в бассейн — на первую ступеньку, придерживая разом отяжелевшую веревку на шее. Затем на следующую ступень, пытаясь припомнить, сколько всего этих ступенек было, успокаивая себя тем, что бассейн вовсе не глубок. Вода дошла до пояса, когда Сид вдруг поняла: это невозможно, не должно быть, лестница все не кончалась…       На новом шаге нога провалилась в пустоту.       Сид едва успела испуганно вдохнуть, когда погрузилась под воду с головой. Девушка забарахталась, разом забыв обо всем, страх вспыхнул в ней вместе с желанием жизни, но она чувствовала только, как сжимается туже веревка на шее и руках, тяжестью увлекая вниз. Сквозь толщу воды над головой Кессиди еще различала что-то, похожее на огни, слышала пение Сестер, быстро затихающее — веревка тянула ее вниз, в сгущающуюся темноту.       Это неправда, подумала Сид, ей солгали, чтобы принести в жертву. Как смела она, девчонка, подобранная в деревне, верить, что ее ждут здесь? В ней нет ни крупицы колдовства… может, все это испытание, чтобы отсеять недостойных?       — Нет! — захотелось ей завизжать. Она держала воздух в легких до последнего, но силы таяли, давно стихли даже голоса сестер, и со всех сторон ее окружала лишь тьма. Воздух кончился, и Сид сделала случайных лихорадочный вдох — вместе с водой, заливающейся в легкие, пришла боль.       И понимание: она умирает.       Милая Кессиди, — шепнул голос, что она уже слышала прежде, — уставшая, измученная девочка… ты так долго одна, ты так долго напугана, и никого больше нет рядом. Пустая жизнь, совсем пустая и бессмысленная — и смерть будет точно такой же, в одиночестве, в тишине. Ты никогда прежде не задумывалась об этом… всегда на самой грани, ты так привыкла к ней, но никогда не думала, что ее придется пересечь… Маленькая девочка, которую никто не понимает, которой нигде нет места, на которую все смотрят уже даже без жалости, с равнодушием — будто ты уже мертва…       Нет, — она бы кричала, если б могла. Или попросила бы, чтобы все закончилось скорее, но тьма продолжала сжиматься вокруг тисками, и каким-то образом девушка понимала, что ее все еще тянут вниз.       Ты больше не мессия, не сокровище… в тебе ничего нет, пустое место… никто, малышка Сидни…       Вдруг оказалось, что воздух уже не нужен, вода пропитала ее насквозь, заменив утекающую кровь, заменив самое ее существо.       И во тьме она оказалась вдруг не одна: напротив нее застыло каменное лицо древней статуи, огромное и неподвижное. Вся Сид была меньше, чем одно это лицо с распахнутыми глазами, что, казалось, смотрели прямо на нее. И девушка наконец замерла, прекратилось это безумное погружение: лицо было прекрасно, статуя казалась совершенной. И вдруг высеченные из камня губы шевельнулись.       — Ты боишься смерти, малышка Сид? — спросил незнакомец, не мужчина и не женщина, само олицетворение времени и умирающей жизни.       Кессиди поняла вдруг, что может говорить — и что солгать не в силах.       — Да.       — Но ты уже мертва.       Перед ее глазами вдруг возникла картина: плавающее в черной воде тело, неподвижное и холодное, обвитое веревками. Она увидела, как Черные Сестры спускаются к этому телу, как бледные руки Лимы касаются лица, лишенного последних красок, касаются выцветшего колдовского цветка на щеке…       — Это неправда.       — Это то, что может быть, — прошептал Сотворитель, — все они, каждая, принимали здесь смерть, отрекаясь от прежней жизни. Они забывали свой дом и своих родных, становились сестрами тем, у кого сестер быть не может, становились сосудом для жизни и смерти. Посмотри.       Сид подняла голову — и увидела, что они парят вокруг нее, застывшие в воде, навсегда оставшиеся здесь — десятки и сотни женщин с распахнутыми для божества объятиями, в рубашках, пропитавшихся кровью, связанные веревками, как пуповиной.       — Я не хочу умирать, — она вновь взглянула в лицо Сотворителю. И испугалась, увидев лишь безразличие и пустоту в каменных глазах.       — Ты всегда хотела лишь умереть. Ты боялась этого, малышка Сидни, и бежала прочь. Сейчас тебе некуда бежать.       — Это несправедливо! — она чувствовала, что ошибается, что нельзя говорить так с богом, но ведь она даже…       — Ты даже не веришь в меня. О чем ты думала, отдаваясь тому, кого считаешь лишь сказкой?       Она думала о власти, о силе и о свободе. О том, что сможет жить вечно и никогда уже не будет бояться.       — Я ведь… я заплатила ему! За сделку. Чтобы жить здесь.       — Ты отдала то, в чем даже не нуждалась. Я не настолько милосерден, я потребую жизнь, потребую верность. Ты станешь исполнять мою волю, служить мне, станешь сосудом моей силы, наполнишься моим дыханием, потеряв собственное. Такую сделку ты примешь?       — Да! Да, я согласна! — выдохнула Сид, — я сделаю все, что угодно.       — Похвальное рвение. Ты действительно не замечаешь, что у тебя забрали… За все это время ты так и не догадалась? — и ей показалось, что божество издевается. Смеется над ней и ее страхом, каменное лицо вдруг показалось ей странно похожим на лицо демона, предлагавшего ту сделку.       — Я не знаю, — все равно ответила она, потому что божество нельзя оставлять без ответа, — мне сказали, что я не замечу разницы.       — И ты не заметила, — вдруг рассмеялась статуя, и Сид почувствовала, как оборвались веревки на ее руках и шее, как забурлила вода, подталкивая ее вверх.       Она словно не плыла, а летела, скользила туда, где снова ее ждал свет, откуда донеслись голоса — и раскаты грома.       — Верни нам Сестру нашу, Сотворитель, — шептали тени, сплетая пальцы, кружась вокруг колдовского бассейна на мокром и влажном камне.       Новый разряд молнии сорвался вниз и коснулся воды — и Сид вынырнула, отрывисто вдыхая воздух, уцепилась за камень. И, подтянувшись, выбралась из воды, сотрясаемая кашлем и пропитанная смертью. Сестры обступили ее, дрожащую и изменившуюся, каждая тянулась, чтобы прикоснуться, чтобы наполнить силами и отогреть ослабевшее тело.       Сид почувствовала, как знакомые руки обвили ее за плечи, как Лима прижала ее к себе — и только теперь успокоилась. Саван ее окрасился черным, и кожа расцвела чернилами. Волосы липли к лицу — вновь длинные, как она помнила, только лишившиеся последней капли цвета. Сердце, — вдруг поняла Кессиди, колдун забрал ее сердце.       — Сестры, — выдохнула Сид и провалилась в темноту.