Запутались нити Тьеррхельма

      Было холодно — и с каждым часов делалось еще холоднее. Пусть зима по эту сторону Вдовьего Моря и не торопилась вступить в права, пробирающего до самых костей холода это не умаляло. Небо над головой быстро темнело, сделалось сперва почти пурпурным, после посинело, а теперь в сгущающейся черноте загорелись звезды. Мрак наполнил лес, прочертил силуэты деревьев и кустарников почти до болезненной резкости.       Привал устроили недалеко от маленького лесного озера. Глядя в его ледяную темную воду, Роук хотел верить, что они ушли достаточно далеко от чертовых храмов — в гнетущей тишине ему то и дело мерещились нарастающие звуки пения.       Эта ночь отличалась от предыдущих: не было тепла таверен, пусть и скудного, но все-таки обнадеживающего. А мысль, что их небольшой отряд теперь отделился от людских селений густой стеной леса, наполняла сердце тревогой.       Разожженный костер светил тускло, пламя отливало зеленым, и дым от него стелился по земле, словно чей-то проклятый дух. Вокруг костра под пожелтевшей кроной старинного дуба расположились путники, старательно маскируя неловкость настороженностью.       — Ничего, — выдохнул Бэк, поджаривая над костром кусочки мяса, нанизанные на жесткий прут, — выйдем из леса прямо к деревне, там докупим припасов. Не так все это и тяжело.       Ива фыркнула и поднялась на ноги. Она, по всей видимости, не разделяла оптимизма мальчишки. Каждый ее, пусть и бесшумный, шаг приходился на перестук костяных амулетов. Молодая женщина ушла от костра и исчезла в сумраке меж деревьев, направляясь в сторону озера. Роук проводил ее взглядом и снова уставился в пламя, кутаясь в дорожный плащ.       Они поели без лишних слов, оставив немного для Ивы. После Лисс свернулась клубком под корнями дерева на теплом плаще и заснула почти мгновенно — возможно, переход утомил ее, но Роук подозревал, что магия сыграла свое дело. Он уже видел, как изможденные после заклинаний колдуны падали без сил, но даже сон не давал им забыться.       Ива вернулась — в выстиранной и просушенной одежде, хотя на коже ее блестела влага, а от длинных черных кос пахло сыростью. Она уселась у костра, но к еде не притронулась, только сгорбилась над своими амулетами. Роуку захотелось прервать ее, задать вопрос… но женщина опередила его попытку.       — Мне приснился сон, — выдохнула она, — через две ночи после вашего ухода. Это о том, почему я пришла.       — Спасибо.       — Ты не обязан, — Ива прищурилась, быстро взглянула в сторону спящей девочки, — это все ради нее, не для вас.       Роук пожал плечами, он и не нуждался в этом объяснении. То, как ведьма смотрела на ребенка… он это понимал, может, понимание и ранило так сильно, напоминало о том, что забыть было бы лучше.       — Ложись спать, я покараулю пока, — предложил мужчина, и ведьма пожала плечами. Она посидела у костра еще несколько минут, без всякой охоты пожевала жестковатое мясо, а после легла на землю там же, где сидела, подложив руки под голову. Заснула она не сразу, и в колючих серых глазах все это время отражались языки пламени.       Роуку хотелось спать, дважды он ловил себя на том, что задремывает сидя, как есть, но встряхивался, качал головой и снова вглядывался в темноту, прислушивался: не донесет ли ветер церковного пения, не раздадутся ли звуки погони. На самой границе сна и яви начинало казаться, что он уже спит — и спит давно. Может, он уснул за письменным столом в своей городской квартире, уронив голову на шершавые страницы очередного романа. Он уснул, читая о приключениях хоббитов или эльфов, рыцарей и пиратов… и теперь ему приснился весь этот мир — с собственными рыцарями и эльфами.       — Ложись давай, я теперь посижу, — Бэк потряс его за плечо, и мужчина кивнул. Он уснул сразу, и сон захлестнул его подобно морской волне. Последним, что ухватил взгляд, было пляшущее пламя костра.

***

      — Там, далеко, за зеленым холмом…       Бывший ворон вздрогнул, открыл глаза и сел на кровати. Мир вокруг вдруг сделался расплывчатым, менее четким, нежели он помнил, а целая палитра звуков потускнела и почти стерлась из памяти. Мэгги отложила тряпку в сторону, постаралась улыбнуться, но улыбка вышла вялой и неуверенной.       Никогда прежде Роук не замечал в ней этой неловкости: в том, как девушка отвернулась, как опустила голову… ей словно не хватало слов, а сказать хотелось.       Сам он едва мог разобраться в том, что чувствует. Человеческое тело с непривычки казалось громоздким и неудобным. Разум с трудом отыскивал, как с ним управляться, и крыльев уже не было. Вместо них — эти длинные руки, неуклюжие и слабые, в воздухе не удержат, как ни растопыривай пальцев.       — Мэгги, — только голос остался прежним. Колдунья обернулась на звук, протянула к нему руку и ухватила за пальцы, лежащие поверх тонкого одеяла.       — Прости меня, — выдохнула девушка.       — Ты не виновата, — отозвался он и понял, что врет. То чувство, что теперь скреблось на самом дне души, что кололо под ребром, оно оказалось обидой. И Мэгги качнула головой, почувствовав фальшь в словах. Но мог ли он сказать что-то иное?       Теперь они делили две комнаты под самой крышей быстро стареющего особняка. Окна выходили на людный бульвар и небольшой театр, из которого по вечерам доносились звуки музыки, в основном, скрипки. Окна распахивались широко, легкие газовые занавески пропускали свет, и пахло здесь всегда прелыми розами.       Мэгги занимала спальню, которую постепенно обустроила по своему вкусу, расставив там зеркала. Не имея возможности увидеть себя, она все же оказалась заворожена ими: это были тяжелые зеркала в добротных резных рамах, которые располагались по комнате так, что отражались в друг друге, создавая иллюзию пугающих коридоров, уходящих в никуда. Роук же спал в гостиной, где имелся вполне приличный диван и несколько кресел в набор к нему, позже появилась и кровать. На письменном столе вскоре расположились книги, а окна всегда оставались открытыми, даже в самый жестокий дождь.       Когда-то Роук был наставником юной колдунье, ее защитником и рассказчиком, теперь же вдруг оказался слаб и беспомощен, тратя долгие дни, обучаясь тому, как владеть этим телом. Больше не было перьев и прочного клюва, что мог бы служить оружием. Каждый шаг казался неправильным и ломким. Теперь Мэгги стала ему наставницей, помогая в том, что для нее было легко, как дышать. И отныне они представлялись братом с сестрой.       Последующие дни были наполнены долгими разговорами и прикосновениями — Роук понял, что девушка изучает его заново. Она садилась рядом, осторожными, совсем как он помнил, пальцами касалась его лица и рук. Она учила его двигаться, привыкать к миру людей, частью которого он вдруг сделался. Учила танцевать, ни на миг не забывая, что летать ему теперь не придется.       И он почти сумел смириться с этим, видя в Мэгги вновь то, что казалось давно потерянным: ее нежность и доброту. Исчезло все, что прежде казалось пугающим и тревожило. Она снова была подле него маленькой девочкой, что с восторгом слушала сказки и верила всему, что он говорил.       — Вот так, хорошо, у тебя отлично получается, — шептала она, когда они кружили по комнате уже, наверное, в тысячный раз. Неуклюжий вальс получался все лучше, движения его из невыносимо тяжелых сделались простыми, на губах против воли играла улыбка.       Мужчина закружил свою партнершу в очередной раз и прижал к себе. Мэгги весело рассмеялась: нетрудно было понять, почему она приковывала взгляды на улице, почему люди быстро забывали о ее слепоте, даже несмотря на ленту, всегда скрывающую глаза. В ней была легкость мотылька, каждое движение завораживало — теперь Роук видел это, ведь смотрел глазами всех остальных. Его названая сестрица была прекрасна.       — Споешь мне? — попросил он, размыкая объятия.       Мэгги тут же отступила, странно погрустнев, но кивнула.       — Конечно, почему нет. Там, далеко, за зеленым холмом…       Эта песня ему нравилась. Роук опустился в кресло, не отводя взгляда от девушки. Вечно юная колдунья порхала по комнате, а песня проливалась в мир, как самое настоящее колдовство, напоминая о давно потерянных днях и годах, о безвозвратно ушедшей эпохе. И когда пение смолкло, в груди словно осталась ноющая дыра: ведь разве хоть что-то уже вернется? Он смотрел вокруг и не видел старого доброго леса, небо звало его безнадежно, а маленькая девочка на его глазах выросла.       — У меня есть для тебя подарок, — вдруг улыбнулась Мэгги и порхнула к нему. Опустилась на пол рядом с креслом и, поймав за руку, прижалась поцелуем к пальцам. Этот человеческий жест на миг почти напугал.       — Мы сегодня пойдем в театр, — продолжила колдунья, — конечно, я не смогу ничего увидеть, но ты расскажешь мне все. Это маленький театр, труппа ставит иногда собственные пьесы и спектакли, так что тебе будет интересно: ты не мог прочесть сюжет заранее. Ну как тебе такое, дорогой братец?       Роук улыбнулся, невольно заинтригованный, да и радость колдуньи была заразительна. Девушка, положив голову на подлокотник кресла, замерла, ожидая ответа, и мужчина погладил ее по голове. Пальцы утонули в огненных локонах, на миг коснулись ленты, до странности холодной.       — Я с радостью пойду и расскажу тебе обо всем, — пообещал Роук, и колдунья просияла. Вскочив на ноги, она вновь закружилась по комнате, а ветер за окнами донес первые шумы надвигающейся грозы.

***

      На утро деревья сковала изморозь. Тонкая корочка хрусткого льда коснулась и пожухлой травы, и листьев на земле, не забыла она осесть и на одежде. Тщетно было теперь прогнуть поселившуюся за пазухой сырость.       Перед тем, как идти дальше, сверились с картой. Путь через лес не грозил быть долгим, если не заблудиться, уйдя слишком далеко от тропы.       — Самое время теперь напороться на какое-нибудь чудовище, — хмыкнул Бэк, сворачивая пергамент, — в сказках обычно так и бывает. Идешь себе, идешь, а тут навстречу голодный великан или…       — Великаны здесь не живут, — качнула головой ведьма, не отвлекаясь от своего занятия: она как раз загасила костер, а теперь выбирала сор из кос Лисс. Девочка не без любопытства озиралась по сторонам, но напуганной вовсе не выглядела.       — Все-то ты знаешь, — проворчал Бэк, — вот посмотрим, что скажешь, когда окажемся у великана в котелке. Или еще чего похуже… А это еще что за чертовщина?       Роук обернулся, посмотрел туда, куда указывал парнишка: на ветвях дуба над головой сидела птица, во всем похожая на ворона, только перья ее были белы. Мутными бледными глазами птица смотрела вниз, словно люди были гостями в ее доме.       «На дереве сидело три птицы… третья была светлая и холодная, словно снег.»       — Это Время, — вдруг улыбнулась Лисс, и ворон, глухо каркнув, слетел ей в руки. Девочка погладила птицу, все так же улыбаясь, — оно бело, потому что старо и скоро закончится.       — Пойдем, Лисс, — тихо позвала стоявшая подле колдунья, — нам нужно идти.       — Да, нужно идти, — согласилась девочка, все еще не поднимая головы. Пальцы ее любовно перебирали птичьи перья, и ворон, словно домашний питомец подставился под эту ласку, — мы придем вовремя, не опоздаем. Лети, Время, — склонив голову ниже, она шепнула что-то еще и разжала объятия. Птица сорвалась вверх и спустя мгновение будто растворилась в воздухе.       Да, подумалось Роуку, время и вправду летит.       — Чудеса какие-то, — выдохнул Бэк, но в голосе послышалась тревога.       — Замолчи, — буркнула Ива и, поймав ребенка за руку, повела вперед. Девочка послушно зашагала, свободной рукой подберя полы плаща.       Мужчины поторопились свернуть остатки лагеря и быстро нагнали их, но Бэк придержал товарища за рукав, призывая идти медленно и чуть поодаль. Роук замедлил шаг и нахмурился. Он думал, что знает, что услышит сейчас, но парнишка удивил.       — Что тебе снилось? — спросил Бэк.       — То же, что обычно.       — Уверен?       Роук припомнил: все та же поляна и хрусткие мотыльки из стекла, рассыпающиеся под ногами, та же тонкая фигура, кружащаяся в танце… было что-то еще? Когда закончился сон — демон скользнул к нему, уже протянув ладонь, но растаял в воздухе, и тогда…       — Думаю, да.       — Хорошо… — Бэк отвернулся, будто скрывая разочарование. Роук не успел ничего добавить, а юноша уже зашагал вперед. Повисшее в воздухе напряжение, казалось, можно было пощупать. Ничего не оставалось, кроме как перехватить поудобнее сумки и продолжать идти.       Изредка к нему оборачивалась Лисс, и тогда мужчина ловил себя на том, что невольно сравнивает девочку с той, другой. Пытается отыскать в больших глазах знаки грядущих бед, ищет признаки подступающего безумия… и, к счастью своему, не находит. В Лисс было что-то совсем иное: этот взрослый взгляд, слова, что порой срывались с ее губ. И даже ее магия выплеснулась, когда всем им грозила опасность.       Весь этот долгий день они провели в дороге. Без лошадей усталость быстрее брала свое, а разговор обрывался неловкими паузами и не мог унять дурного предчувствия. Прежде, чем начал спускаться вечер, небо затянулось тучами, разразилась гроза — из тех, что гремят прямо над головой и выпускают молнии, словно разгневанное божество, и заставляют искать укрытие.       Таковых, однако, не находилось: куда ни посмотри, со всех сторон тянулись деревья, чья листва едва ли спасала от непогоды.       — А ты не можешь с этим что-то сделать? Тучи разогнать? — осведомился Бэк, но ведьма даже не откликнулась.       Они шли еще долго, изредка останавливаясь под раскидистой кроной дуба или клена, под которой можно было отыскать хотя бы временное пристанище. Небо расцвечивали все новых разряды.       — Это не просто гроза, — выдохнула Ива, — это магия. Что-то творят Черные Сестры.       — Откуда ты знаешь?       — Чую.       Когда молния ударила совсем близко, стало ясно, что остановиться придется. Дерево вспыхнуло и разгорелось, несмотря на обильно поливающий дождь. Услышав вскрик, Роук кинулся вперед, желая успокоить ребенка, но испугалась отнюдь не Лисс: болотная ведьма так и замерла, дрожа и будто не имея сил даже отшатнуться. Мужчина схватил ее за руку и потянул в сторону — к оврагу.       Утопая по колено в грязи и размывшейся почве, путники почти скатились по склону. Здесь осыпавшаяся земля создала подобия маленьких ниш, в которых все равно было грязно и мокро, но все же безопаснее, чем под небом. Лисс сразу послушно забилась поглубже.       — Ива, — Роук встряхнул ее, едва их накрыла спасительная полутьма. Все это время женщина едва переставляла ноги, теперь же все ее тело сотрясала мелкая дрожь. Опустив голову и стряхнув мужские руки, Ива почти рухнула на землю и обхватила себя за плечи.       — Не надо, Роук, — выдохнул Бэк, покачал головой, верно, считая, что ведьму лучше не донимать. Но мужчина не послушал и наклонился к ней. Снова окликнул.       Похоже, Ива просто не могла ответить. В глазах ее плескался страх, равного которому Роук не сразу мог припомнить: это был животный ужас, нечто куда сильнее даже страха смерти. Это сделал с ней огонь, понял мужчина и тут же припомнил услышанную раньше историю: Гриммер принес ее в лагерь всю обожженную. Ее жгли на костре.       Роук махнул рукой, не давая остальным приблизиться, убеждая, что все в порядке, поймал дрожащие пальцы колдуньи и сжал.       — Мне не нужна твоя жалость, — выдохнула она, но в глазах плескались мольбы о помощи.       — Это не жалость, — коротко отозвался мужчина и, сняв плащ, накрыл им женщину, а после притянул к себе. Ива сперва будто окаменела, но через пару минут обмякла и тихо захрипела. Она не плакала — только выла в ткань, словно раненый зверь. Этого, подумал Роук, она ему не простит. Не простит, что видел ее слабость. Остальные — ладно, они не услышат ее боли, но он теперь будет знать.       Дождь все не унимался, и Роук пообещал себе, что потом выспросит у ведьмы объяснение странной грозе. Но не сейчас. Он видел, как Бэк в конце концов оставил любопытство и устроился поближе к земляной стене, не совсем еще отсыревшей. Да и в глубине этого подобия земляной норы было все же посуше. Лисс хотела было приблизиться, но парнишка ее удержал, и оба устроились под плащом, согреваясь и пытаясь заснуть. Хотелось верить, что им удалось.       Ива дрожала недолго, вскоре хрипы сменились оцепенением и безразличием. Роук укрывал ее плащом и укачивал в объятиях, словно ребенка. Сейчас эта женщина меньше всего напоминала болотную колдунью. Ослабевшими пальцами она перебирала свои амулеты, будто ища у них поддержки — но безуспешно, так что в конце концов она уронила руки. Во мраке ее кожа казалась алебастрово-белой, словно впитала в себя последний свет.       Должно быть, сон сморил их почти одновременно — в этот раз беспокойный и путаный.       Паучиха сидела на троне, поглаживая кошку и криво улыбаясь сухими бесцветными губами. «Ну что, теперь-то ты понимаешь?» — спросила она и подмигнула подслеповатым глазом. «Теперь-то ты знаешь, кто ты, крылатый?»       Она ведь мертва, думал Роук, но сказать ничего не мог, а старуха снова смеялась и качала головой, будто эта шутка была смешнее всех в ее жизни. Роук видел, как паутина тянется из-под тонких узловатых пальцев, как серебряные нити ползут вперед — и вверх, и вниз, и прочь, и как можно дальше, вымывая черноту из мира вокруг.       «Она меня прокляла, — выдохнул ворон и вдруг понял, что снова оброс перьями, — за то, что я сделал.»       «Нет, глупец, вспоминай!» — она захрипела и задрожала, кожа ее натянулась и порвалась, голова откинулась назад, и из-под захлопнувшихся век потекла чернота — по обнажившемуся черепу, заливая поблекшее платье и пачкая вертящуюся рыжую кошку, быстро образовывая лужу под каменным троном. Чернота растеклась, подбираясь все ближе — а потом трон вдруг рухнул вниз, прямо внутрь этого вязкого омута.       Он уже видел этот трон, вдруг понял мужчина, видел в каком-то другом своем сне. Он тогда стоял в украшенной каменной зале на возвышении, а за ним пестрел свежевышитый гобелен. Каменное кресло было украшено резьбой в виде птичьих перьев, подлокотники заканчивались вороньими головами.       Кто-то тронул Роука за плечо, и мужчина обернулся. Существо из лунного света, увенчанное короной солнечных лучей, коснулось его щеки — он замер, завороженный блеском и светом, нежностью и угрозой. «Она идет за тобой, — услышал он голос, похожий на звон ручья, — проснись.»

***

      Должно быть, он задремал. Театр вокруг медленно оживал, из темноты вдруг пролился первый лучик света — прожектор осветил сцену и хрупкую фигуру артистки. Девушка изогнулась, отведя руки вверх, запрокинув точеную головку, и зазвучал первый звук. Зовущая куда-то вдаль мелодия, которая, казалось, следовала за каждым движением хрупкой танцовщицы.       — Что ты видишь? — шепнула Мэгги, ее теплое дыхание осело на его коже под самым горлом, тонкие девичьи пальчики почти до боли вцепились в его ладонь.       — Девушка танцует, — шепнул он и понял, что впервые не может описать увиденное. Девушка не танцевала — она будто парила над сценой, не позволяя отвести взгляд. Она, должно быть, была совсем юна, с бледной, будто сияющей изнутри кожей, с убранными наверх золотистыми волосами. Светлое платье струилось, будто поток воды, при каждом ее движении.       Музыка набрала громкость, вдруг зазвучала подобно грому, когда хрупкая фигурка повалилась на сцену, и все вдруг стихло. Свет замерцал, пока девушка лежала там, словно покинутая кукла. Из мрака, окружающего ее, вдруг показались тени — артисты в темных костюмах и масках, превращающих их в чудовищ. Они закружились вокруг, и музыка взвизгнула, растеряв гармоничные ноты. Тени плясали, словно в безумии первобытных племен…       Актриса шевельнулась, приподнялась, словно лишенная прежних сил, и нежная, вновь возрожденная мелодия оборвала какофонию звуков. Тени замерли — и бросились врассыпную. Девушка потянулась руками вверх — и пальцы ее сомкнулись на блестящем металле большого обруча, опустившегося будто из ниоткуда. Всего миг прошел, а хрупкая артистка уже взлетала вверх, вертясь в металлическом круге, словно пойманная в ловушку бабочка.       — Что там такое?       Он не мог ответить, завороженный и покоренный этим зрелищем: лишенное крыльев неземное создание парило, тени не могли до нее дотянуться, светлая ткань струилась, а музыка…       — Что ты видишь?       Она была прекрасна. Роук сам не заметил, как наклонился вперед в своем кресле, как дыхание у него перехватило: никогда прежде он не видел чего-то, столь совершенного, столь много имеющего общего с колдовством, но им не являющегося.       — Роук, что там?! — боль заставила его вздрогнуть и моргнуть. Он дернул рукой, стряхнув пальцы колдуньи, и разжал ладонь: на коже ярко выделялись быстро наливающиеся кровью крошечные полумесяцы, отметины от ногтей.       — Прости, — тут же выдохнула Мэгги, протянула было к нему ладонь.       Музыка смолкла, тьма, окутывающая зал, рассеялась, являя взору лица других зрителей: порой раздосадованные, порой удивленные или даже смущенные. Кто-то буркнул, что зря потратил деньги. Роук поднял взгляд к потолку над сценой — но артистки там уже не было.       — Пойдем, — коротко бросил он, даже не заметив протянутую к нему ладонь, и поспешил покинуть зрительный зал. Мэгги следовала за ним.       Воздух на улице на миг отрезвил бывшего ворона, но тут он услышал, как хлопнула дверь где-то сбоку — и поспешил туда, словно одержимый. Из задней двери театра вышла пара смеющихся мужчин, говорящих с сильным французским акцентом. Роук остановился. Мэгги не пыталась взять его за руку, она просто стала рядом, прислушиваясь.       Наконец дверь открылась вновь, выпустив сперва горстку бедно одетых девиц, кто-то из них нервно дымил сигаретой. Потом показалась она — та самая артистка, только уже не в светлом струящемся наряде, а в обычном не новом платье. Она прошла было мимо, совсем рядом, но вдруг остановилась и обернулась к Роуку.       — Я вас видела, — припомнила она, — вы смотрели вверх, когда все закончилось.       Вблизи она не казалась настолько юной, женщина, а не девушка, бледная кожа оказалась тронута россыпью веснушек. У нее был небольшой курносый нос и золотистые глаза — будто цветочный мед, лицо было чуть угловатым.       — Да, — согласился Роук и почему-то замялся. Взгляд его зацепился за пятнышко пудры у виска молодой женщины.       — А цветов нет, — вздохнула она, — жаль.       И улыбнулась — почти лукаво, а потом протянула к нему руку и разгладила ворот его рубашки. Пальцы у нее были тонкие, с короткими розовыми ноготками, а сами руки — огрубевшие от работы, со следами мозолей и заживших трещин.       — Вы придете не следующее представление? По субботам мы ставим Шекспира, я играю Джульетту… я люблю лилии, кстати.       Напоследок она чуть усмехнулась — и поспешила прочь. Звали ее Джоан, и в каждой роли она была прекрасна.

***

      Утро застало врасплох. Роук проснулся от ноющей боли в спине, руки и ноги тоже затекли, да к тому же он успел чертовски замерзнуть, лишенный своего плаща — впрочем, тот сейчас был нужнее ведьме. Возможно, она отвернулась во сне, а может, проснулась раньше и отодвинулась. Сейчас женщина спала, свернувшись клубком и накрывшись плотной тканью с головой так, что из-под ткани высунулась лишь одна ее рука — та, на которой не доставало безымянного пальца.       — Мне это все не нравится, — проворчал Бэк.       Непогода унялась: небо снова сделалось светлым и ясным, но голубой сменился безрадостным серым. Почву размыло до состояния вязкой каши, хлюпающей под ногами, кое-где ветер свалил деревья.       — Зря мы заснули, — добавил парнишка, осматриваясь, — в такой холод… да и любой зверь мог подобраться.       — Нет, — отозвался Роук с неожиданной уверенностью, — зверье не трогает ведьм.       — Ты-то откуда знаешь?       — Он знает, — улыбнулась Лисс. Она неслышно подошла совсем близко и теперь тоже оглядывалась. Роук нахмурился, заметив, что один из амулетов, вплетенных в ее косички потемнел и обуглился — это было дурным знаком, им и вправду хорошо бы поторопиться.       Собрались быстро, а поели на ходу, стараясь не думать о том, что припасов мало. Разбуженная Ива попыталась было вернуть Роуку его плащ, но мужчина отмахнулся: задыхаясь под весом тяжелых сумок, он почти не чувствовал холода, а ведьме тепло сейчас было нужно. Шла она, сгорбившись и кутаясь в плотную ткань, так, что больше всего походила на взъерошенную ворону. Во взгляде, которым она одарила своего незваного благодетеля, злость смешалась с благодарностью. Она будто хотела спросить: зачем ты это сделал?       А он и сам не находил ответа.       Лисс этим днем бежала впереди всех, кружа вокруг Бэка, повеселевшего и с готовностью припомнившего слышанные когда-то сказки. Невольно заинтересовался и Роук, когда история показалась ему знакомой: что-то такое он уже слышал или читал, про умную принцессу и короля великанов.       До вечера путники миновали журчащий ручей и еще одно лесное озеро, только затянутое тиной. Подле него Роук увидел нечто, похожее на обглоданную кость, облепленную клочками ткани — Лисс он попросил отвернуться, и девочка не успела увидеть.       Ночью не остановились, просто Роук поднял ребенка на руки, давая поспать. Сам он был даже рад обойтись этой ночью без сновидений, тем более что чем дальше забирались путники в лес, тем менее безопасной казалась природа вокруг. И пусть зверь не мог бы обидеть ведьму, кто-то другой мог.       Спустя две ночи Роуку приснился еще один странный сон, только теперь он видел в нем Лисс.       Девочка сидела подле него на поляне, усыпанной стеклянными мотыльками. Бережно поднимая разбитых насекомых в ладони, Лисс тихо пела, а после выбросила руки вверх — и с них сорвался виденный прежде белоснежный ворон.       После Лисс повернулась к Роуку, глаза ее сияли, словно звезды. «Она другая, — шепнуло существо из света и тепла, — поторопись.»       Он услышал хруст — и обернулся как раз вовремя, чтобы разглядеть летящий прямо в него кинжал…       И проснулся.       — Это не просто сны, — позже заметил Бэк, — не может такого быть… я видел свою сестренку, только глаза у нее сияли, и она сказала «берегись, вас догонят».       Роук умолчал о собственном сне, но тревога в нем укрепилась. Обычно веселый товарищ поник и больше не пытался завести разговор. Вскоре путники заметили странное: в небе, неотрывно следуя за ними, парила черная птица, слишком крупная для вороны.       — Черные Сестры, — с ненавистью в голосе выдохнула Ива и что-то такое сделала, чтобы прогнать наблюдателя. Птица пропала ненадолго, но уже к вечеру вернулась с двумя другими. Тогда же у Лисс начался жар.       Лихорадка быстро набрала силу: девочка заснула, только сон ее был бредом.       — Потерпи, держись, маленькая, — шептала Ива с нежностью, которой едва можно было ожидать от колдуньи, вливая целительную магию в хрупкое тельце. Теперь уже все амулеты на Лисс обуглились и почернели, и колдовская метка на ее руке тоже сделалась черной, как копоть.       Бэк ушел собрать хвороста для костра, Роук остался стеречь место стоянки. Оба знали, что ничем иным не помогут: только Ива умела лечить, вот и не отходила от ребенка ни на шаг. Глядя на нее сейчас, разливающую чары, что пахли полынью и медом, Роук чувствовал себя виноватым. Не будь этой женщины с ними, кто помог бы девочке?       Вернувшийся Бэк принес несколько кроличьих тушек и сразу принялся возиться с ними, изредка поглядывая в небо: незваные гости все еще виднелись в вышине.       — Может, подбить чем? — предложил Роук.       — Нечем, — вздохнул юноша, — надо было хоть лук прихватить, а я только кинжалы взял.       — Подманить?       — Не выйдет, разум-то у них человечий. В птиц перекинулись, шельмы…       Более печальную трапезу трудно было представить: приготовленные кролики не лезли в горло, Роук кое-как заставил себя проглотить пищу, закусил сыром, а часть пищи отнес Иве, еле уговорив женщину поесть. По ней видно было, что силы свои колдунья не жалела, от усталости на лбу ее выступила испарина, руки тряслись, но Ива все равно повторяла свои заклинания.       Небо совсем почернело и птиц в нем стало не видать, когда лихорадка спала и девочка очнулась. Только тогда Ива опустила руки и выдохнула с облегчением.       — Поспи немного, — посоветовал колдунье Роук, — я посижу с ней.       — Да, — согласилась Лисс и улыбнулась колдунье, как показалось мужчине, с ободрением. Женщина нахмурилась, зло оглянулась на Роука, будто предупреждая. Была бы здесь Кэтрин, вдруг подумал он, так нашла бы, что сказать и как успокоить, посетовала на отсутствие кофе и напомнила обо всех вещах, что ждут в офисе…       — Все будет в порядке, — заверил мужчина, не сомневаясь, впрочем, что ведьма ему совсем не поверила. Даже когда она все-таки улеглась, не покидало ощущение, что продолжает смотреть, недовольно сверлит взглядом…       — А почему ты не рассказываешь сказки? — спросила Лисс, чуть поерзав. От жара лицо ее разрумянилось, щеки алели и сейчас. — Ты ведь не можешь их не знать.       — Почему ты так думаешь? — он пересел ближе, завозился, выискивая фляжку с водой, — хочешь пить?       — Да. И все же… ты должен знать много историй.       — Должен бы, — согласился Роук, — но от них нет толку. Когда-то я рассказывал их часто… для другой маленькой девочки.       — Что с ней случилось?       — Она выросла.       — А я вырасту? — Лисс приподнялась, но голову опустила, пряча глаза. Что бы он в них увидел? — подумал Роук.       — Конечно. Ты будешь становиться старше год за годом, а однажды обнаружишь, что стала взрослой. Скучной такой взрослой… вроде меня, — хмыкнул мужчина.       — Или как Бэк, — тут же отозвалась девочка и тихо засмеялась. — Он совсем не скучный.       — По секрету… он и не взрослый, — понизил голос Роук и подмигнул, — но ты права, конечно. Он не скучный. Держись его и не пропадешь.       — Расскажи про ту девочку, — вдруг попросила Лисс, — какая она была, как я? У нее тоже было такое? — она вытянула руку с темнеющей меткой.       — Нет… у нее было кое-что… — он все-таки вздохнул и отвернулся. Чувство, что Ива не спит и слушает каждое его слово, не проходило, — ее мучило кое-что, сто крат страшнее такой отметины. А я слишком поздно понял это… и помочь не смог.       — Ты сказал, что она выросла.       — Да. Она выросла, прожила долгую жизнь, а потом…       — Умерла?       Роук вздохнул. Под ребрами предательски ныло — так, словно туда воткнули кинжал по самую рукоять. Все еще больно, подумал Роук, а потом подумал: ведь он это заслужил, разве нет? Эта боль… все, что осталось.       Что он мог ответить Лисс? Казалось неправильным, почти преступным говорить о смерти сейчас. С ребенком… совсем еще ребенком, несмотря на мудрость во взгляде, несмотря на то, как она сейчас смотрела с ожиданием. Или как она смотрела там, в камере темницы — должны ли дети знать, что такое смерть?       — Мне не страшно, Роук, я поняла, что это такое, — тихо заметила девочка, — я знала, что та женщина не спит. И я видела мертвых людей в снегу, еще тогда, помнишь?       — Ты не должна была видеть.       — Наверное, не должна… с тех пор как мы вошли в лес, мне иногда снится женщина из звездного света. Она просила прощения за то, что я все это видела. Она сказала, что не хочет, чтобы я умерла… так я умираю?       — Нет, Лисс, — мужчина нахмурился. Потом вздохнул и подтянул девочку к себе, поудобнее устраивая на руках, — ты не умрешь, лисенок. Никто из нас не умрет, обещаю. Больше никаких мертвых — ни в снегу, ни в темницах, договорились?       — Ты не можешь сделать так, чтобы люди не умирали. Никто так не может, даже боги.       — Я могу сделать так, что не умрешь ты. А теперь… — он погладил ее по волосам, поцеловал в лоб, — не мешай мне рассказывать сказку, хорошо?