The Dragon Rises

Артуру не нужно было смотреть Леону в глаза, чтобы понять, о чём он думает. Это было понятно по тому, как он пнул упавшее бревно, прежде чем сесть; по тому, как агрессивно затем он принялся рыться в содержимом своего седельного мешка; и по сердитому жеванию большого куска вяленой говядины. Это ошибка, Артур. Не только Леон повторял это в голове Артура, но и его отец, лорд Утер, тан Камелота. С этим также согласились бы и все члены Совета. Эти мысли жужжали прямо за спиной. Безопасность и непоколебимость Камелота должны были быть превыше всего. Он собирается умереть. Оставь его на смерть. У него были тяжёлые раны. Торопливо обмотав бёдра раненому, — позаботившись о меньшем из зол, — Гвейн нашёл другую лошадь, как только сумел выследить сбежавшего Хенгроена*. Привязка человека к седлу, чтобы выехать из леса, помогла оказать необходимое давление на рану, не дав ей продолжить истекать кровью, но с остальным никто ничего не мог поделать. Не то чтобы они могли что-то сделать с пулями на его спине. Два входных отверстия были в нескольких сантиметрах друг от друга. Обе пули были в нескольких сантиметрах от сердца. Не было никаких выходных отверстий, как в ноге, и пули всё ещё были там, погружаясь глубже в мышцы и сухожилия. Этот человек нуждался в медицинской помощи, если Артур хотел, чтобы он выжил. Что было необходимо, так это полевая хирургия, для которой никто из них не имел нужных инструментов, не говоря уже об умении аккуратно с ними управляться. Леон был самым опытным, и он постарается, если Артур прикажет. Но Артур не мог поверить, что Леон не ускорит смерть этого человека, воспользовавшись ситуацией; так что даже не попытался предложить ему это. Артур волновался, потому что пули могли раскрошиться внутри или продвинуться ближе к сердцу человека при движении. Он всё равно может умереть, чего бы они ни сделали. Живой. Мёртвый. В любом случае его дальнейшее существование не было главной заботой Артура. Они находились слишком близко к королевству Ценреда. Даже если у кого-то из них имелись бы необходимые инструменты и лекарства, это было небезопасно. Они должны были продолжать двигаться. Лучше бы мы оставили его позади, — ворчал голос Леона в голове. Хорошо, что для разнообразия ты подумал не своим членом, — голос Морганы в его голове, как всегда бесполезный. Артур, — на этот раз голос Утера. Его тон был неодобрительным и разочарованным. Как обычно. Потому что ничто из того, что решил сделать Артур, никогда не будет достаточно хорошим для тана; и остановка, чтобы забрать случайного незнакомца во время миссии, была ещё одной причиной, по которой Артур никогда не станет преемником Утера. Нет. Эта честь достанется Моргане. Хотя порядок рождения не имел ничего общего с наследованием трона, Моргана, безусловно, была самой беспощадной из троих детей Утера, и, как она — слишком часто, по мнению Артура, — говорила: Победителю достаются трофеи. Как только она стала достаточно взрослой, чтобы понять, как обстоят дела, она позаботилась о том, чтобы Утер не смог стать отцом дополнительных угроз её положению в качестве следующего тана Камелота. Потенциальные и новые жёны были признаны ущербными или скомпрометированными. Жёны Утера в то время внезапно стали болезненными, неверными или бесплодными. Происходили выкидыши; дети рождались мёртвыми или болели, а затем умирали. Только одна сестра дожила до пяти лет. Красивая, очаровательная и милая... Что ж, по крайней мере, её смерть была мирной и тихой. Артуру повезло, что Моргане он понравился настолько, что она ещё не попыталась его отравить. Он не был уверен, почему она не постаралась сделать это для Кея; но её бездействие могло быть связано с его полным отсутствием интереса ко всем вещам, которые не попадают под одну из трёх категорий его любимых занятий: азартные игры, секс и драки. Чем скорее ты перестанешь пытаться произвести впечатление на нашего дорогого отца, тем лучше для тебя, — голос Морганы снова зазвенел в голове, и на этот раз Артур почувствовал, как её призрачные ногти впились ему в челюсть. Как обычно, он почти слышал насмешку в её тоне, но никогда не был уверен, пытается ли она разозлить его этим, чтобы дать ей повод прикончить его, — или ей в действительности было наплевать, а насмешка была только разыгравшимся воображением. Артур, — снова сказал голос Утера, бесплотный. Ты или нет командуешь Рыцарями Камелота? Воображаемый голос Морганы раздраженно вздохнул, и Артур вздохнул в знак согласия. Он научился игнорировать грубые завуалированные оскорбления Утера, но знал, что часть его по-прежнему питает ребяческую потребность во внимании и одобрении, которых он никогда не получит. Это была единственная причина, по которой Артур склонил голову, чтобы скрыть гримасу на приказ Утера расследовать слух о том, что Ценред приобрёл себе алхимика, который мог смешивать магию с порохом. Техномагия была предметом мечты тирана: слияние старого с новым, неестественного с естественным, волшебного с обыденным. Прежние лидеры всех королевств подписали мирное соглашение, в котором содержалось обещание, что никто не будет заниматься такими смертоносными исследованиями и создавать оружие, порождённое этой мерзостью. Абсолютно никто не был настолько наивен, чтобы думать, будто любой из нынешних танов будет на самом деле держать слово своих предшественников. Не тогда, когда это слово было дано ещё поколение назад теми танами, что уже давно гниют в могилах. Было ясно, что любой достигший такой власти будет вести войну и заставит все королевства пасть его рабами. Артур не понаслышке знал, как каждый тан правил своими землями. С железными тисками; не давая ни малейших поблажек; с угрозами насилия, голода, рабства и смерти. Он первым прошепчет, сложив руки чашкой, что лорд Утер ничем не лучше остальных, — но, по крайней мере, Камелот свободен от открытого рабства и ещё не утратил свой народ из-за голода. Камелот не мог позволить себе быть в невыгодном положении. Никто из танов не мог. Когда дело дошло до этого, Артур должен был знать, что слух был именно тем, чем ему и следовало быть, — слухом. У Ценреда была репутация того, кто любил играть в игры и заставлять других танов раскрывать свои карты. Абсолютная власть, обещанная при слиянии магии и технологий, была не единственным способом расширить королевство тана. Обман, предательства, убийства — вот лишь немногие из изношенных инструментов при достижении такой цели. Артур взял своих людей и вошёл на территорию Ценреда под прикрытием. Он знал, что если они будут захвачены, то у Ценреда хватит военного снаряжения, чтобы предстать перед Советом танов и потребовать королевство Утера себе. Вопрос о том, даст ли ему Высший Совет согласие, оставался открытым, и Артур совсем не хотел знать ответ на него; это была совсем другая игра, включающая хитрые обещания и откровенный подкуп. Ценред не стал бы распускать слухи, не будь ему подвластны — как раз на такой случай — все члены Совета. — Артур... — Не надо, — тихо сказал Артур, отказываясь смотреть на Леона. Отказываясь даже озвучивать свои соображения по поводу того... того, что бы Леон ни собирался сейчас спросить. Он был чёртовым командиром рыцарей. Он не должен был оправдываться перед кем-либо, не говоря уже о своих людях. — Мы должны двигаться дальше, — невозмутимо сказал Леон. — Потому что чем скорее ты доберёшься до постели моей сестры, тем скорее ты станешь её первым мужем? Утер не умер. На её лбу нет короны, и тебе не обещано её имени, — огрызнулся Артур. На небольшой поляне воцарилась напряжённая тишина. Через минуту Леон встал, не пытаясь успокоиться. Трава захрустела под ногами, сломались ветки. Пальцы коснулись ткани, сталь звякнула о сталь. Леон не посмеет ударить Артура в спину. Ещё бы. Он не смел рисковать своим положением фаворита Морганы. До тех пор, пока Артур оставался в благосклонности у сестры, Леону никогда бы не хватило смелости попробовать убийство как способ занять место Артура. — Это не имеет отношения к нашему делу, — проворчал Леон, тяжело вздохнув. Он бы напал, если бы мог. Вероятно, он думал об этом прямо сейчас. Как он доберётся до Артура, потому что ему нужно будет быстро взять верх. Как он скользнёт мечом между ребер Артура и, пока тот не истечёт кровью, будет держать его близко, чтобы видеть, как глаза становятся стеклянными и бледными при наступлении смерти. Это то, что сделал бы сам Артур, если бы ситуация изменилась. Артур повернул голову. В тусклых лучах вечернего солнца, разливающихся по лесу, он мог разглядеть профиль Леона, но не выражение его лица. — Наше дело — это то, что говорю делать я, — ответил Артур, и его рука медленно опустилась к сапогу, а пальцы потянулись к рукоятке ножа. Если дело дойдёт до драки, места для меча явно не хватит. — И какова же теперь миссия, Сэр? — спросил Леон с насмешкой. — Оставаться на месте, как лёгкая добыча для разбойников? Нам нужно... — Нам нужно говорить тише, — дружелюбно сказал Гвейн, входя в маленький лагерь со своей обычной грацией. — Они поворачивают обратно. У нас не очень большой выбор на данный момент. Или мы будем красться на цыпочках, захватив с собой лошадей и всё остальное, или присядем на корточки и будем надеяться, что они снова пройдут мимо нас. Бандиты приближались. Их предыдущий патруль подходил достаточно близко, чтобы наступить на любого из людей Артура или похлопать их лошадей по головам, но по непонятным причинам они развернулись и ушли. Артур не знал, может ли он довериться такой удаче снова. Артур почувствовал осуждающий взгляд Гвейна, когда тот взглянул куда-то между ним и Леоном. Его рот вытянулся в тонкую линию, рука опустилась на пояс, глаза задумчиво сузились. — Мы должны... — начал Леон. — Персиваль сейчас с лошадьми, — сказал Гвейн, сильно вмазавшись плечом в руку Леона, проходя поляну, чтобы присесть у дерева. — Он заставит их замолчать. Ты же знаешь, какая у него мягкая рука с ними. Но для одного человека лошадей слишком много. Может, поможешь ему, Леон? В голосе Гвейна было предупреждение, едва скрытое за дружелюбным обаянием. Артур был благодарен и одновременно возмущён вмешательством Гвейна. Он знал, что он молод, что есть более опытные люди, что Утер мог бы выбрать кого-то другого; но именно Артур был командиром Рыцарей Камелота. Не Гвейн. Не Леон. Не кто-нибудь другой. После того как Леон скрылся за деревьями, Артур коротко кивнул Гвейну. Этот человек не делал ему никаких одолжений, но в то же время Артур не знал, что он может сделать, чтобы завоевать уважение своих людей. Они видели, как плохо Утер обращался с ним, и, несомненно, взяли пример с тана, когда жизнь связала их с Артуром. Гвейн мог быть сыном обесчещенного тана, и всё же рыцари Камелота относились к нему с гораздо большим уважением, чем к своему командиру. И это раздражало. — Тебе придётся что-то с ним сделать, — сказал Гвейн, понизив тон только после того, как Леон ушёл на достаточное расстояние. — Если он не сможет заполучить Моргану, он всё равно придёт за твоей должностью. Артур взглянул на него, но гнев его был недолгим. Гвейн не говорил Артуру того, чего он ещё не знал. — Он может попытаться. Гвейн кивнул, но было трудно сказать, о чём он думал. Когда он снова заговорил, голос его звучал торжественно. — Есть много желающих. Артур стиснул челюсти. — Ты в конце концов причисляешь себя к ним? Гвейн фыркнул. Движение в темноте было единственным признаком того, что он всё ещё там. Дерево слегка зашуршало, когда Гвейн прислонился к нему всем весом. — Я — лучший фехтовальщик во всем Альбионе. Я вижу, когда кто-то сдерживает себя на тренировочных площадках. Артур ничего не ответил. Он отвернулся и сосредоточился на тяжёлом дыхании незнакомца из опасений, что Гвейн втайне может принадлежать к одному из тех мифических прекрасных народов, которые могут заглянуть в душу человека встретившись с ним глазами. Артур не хотел раскрываться другим людям. Но было темно, и Гвейн видел его не лучше, чем Артур мог видеть Гвейна. Гвейн был невозмутим, потому он продолжил: — Я уважаю человека, который подталкивает меня к моим пределам и который показывает мне, как стать лучше. Я уважаю человека, который никогда не заставляет других чувствовать, что они значат меньше. Я жду того дня, когда этот человек будет уважать себя, потому что в тот день я последую за ним, куда бы он ни пошёл. Артур склонил голову. — До тех пор... Артур осмотрелся. Он мог различить что-то в Гвейне на фоне дерева. Низкая ветвь скрывала большую часть его тела, ноги торчали. Его нога подёргивалась от скуки или нетерпения. Гвейн был не из тех людей, кто позволял себе нервничать. — До тех пор, — мягко повторил Гвейн со вздохом. — Мы такие, какие есть, и ничего не меняется. Лето сменяет зиму, зима сменяет осень. Люди будут продолжать трудиться на земле без надежды на что-то большее. Многие места остаются именно этим и ничем другим. И, конечно, таны остаются неуязвимыми тиранами. Артур почти почувствовал вес пристального взгляда Гвейна, подавив дрожь. Он задавался вопросом, подозревал ли Гвейн то, что Артур очень тщательно скрывал: мысли о другой жизни, другом будущем. Но даже шёпот о чём-то, что не одобрил бы тан, был равносилен измене; и Артур всегда был очень, очень осторожен. Он никогда ничего не записывал. Он прятал карты в случайных местах. Он собирал истории о мятежниках и мятежах, притворяясь, что высмеивает их неудачи, — но между тем запоминал имена ключевых игроков. Артур закрыл глаза и тяжело сглотнул, заставляя себя расслабиться, чтобы не вызвать подозрений. Казалось, в эти дни все смотрели на него сузив глаза. Он задавался вопросом, выдал ли он себя. Если так, то ладно. В таком случае он с этим разберётся. В узком промежутке времени между заходящим солнцем и полной тьмой тени в лесу постепенно сгущались до тех пор, пока не наступила ночь. Дикая природа замолкла, слабый ветер утих, и в воздухе повис только великий вздох мира; мира, отмахивающегося от бремени дня, — чтобы наконец спрятаться под большим одеялом, вдали от дневного света и приходящей с ним боли. Костёр, который мог бы согреть кости и дать внутреннее облегчение своим мягким светом, разводить было неразумно — по крайней мере до тех пор, пока Персиваль и Гвейн не рискнули бы выползти из своих укрытий, чтобы ещё раз осмотреть окрестности и объявить местность чистой. Люди Ценреда охотились на них всё время, пока они бежали, и наверняка тоже устали. Они прекратят поиски ещё до рассвета; но до тех Артур и его люди не получат отдыха. — Почему он? — вдруг спросил Гвейн и, абсолютно противореча своему же предыдущему предупреждению о тишине, хрустнул яблоком. Желудок Артура заурчал. Должно быть, Гвейн украл одну или две чаши с фруктами, когда они бежали из замка Ценреда. Внезапный вопрос перебил жалобу желудка. Каким-то образом тон вопроса был менее навязчивым, чем у Леона, полного враждебного любопытства, и Артур оказался более склонен ответить. Он хотел уважения Гвейна. Он хотел, чтобы Гвейн последовал за ним. Он хотел так много вещей, и он не знал, с чего начать; но он не был настолько глуп, чтобы выдать что-нибудь, что было важно для него. Для каждого из них. Он не мог рисковать, позволив кому-либо ещё связать всё воедино. Позволив кому-либо придумать план получше, прежде чем Артур начнёт действовать. Он не знал, кому доверять и кого держать рядом. Поэтому он сказал: — Нет никаких причин. — Значит, он тебе просто понравился? — мягко спросил Гвейн. Улыбка в голосе добавила нотку обычного для него очарования. Гвейн был сыном тана. Он знал, как играть в дворцовые игры. Артур тоже мог сыграть. Его кровь была такой же благородной, как у Гвейна; но Гвейн не вырос одним плечом к плечу Утера, другим — к плечу Морганы, так что за каждым его шагом весь двор следил на порядок меньше. — Одичалый бродяга в лохмотьях и тряпье, который размахивает ножом в перестрелке, — ответил Артур. Его голос был настолько невозмутимым, насколько было возможно. — Такой порыв очень привлекателен. Не знаю, как можно устоять. Артуру показалось, что за спиной послышался тихий вздох — лёгкий, подобно ветру, слабо свистящему в кронах деревьев; но, когда он обернулся, незнакомец был по-прежнему неподвижен, и дыхание его всё ещё прерывалось. Однако Гвейн громко и дерзко рассмеялся, как будто они были в шумной таверне, а не прятались от охотников. — Но ты же видел его, верно? — спросил Гвейн, и его тон стал серьёзным так быстро, что Артуру потребовалась почти минута, чтобы воспринять вопрос. Его сердце забилось быстрее. — Видел его? — Артур нахмурился, чтобы скрыть своё ошеломлённое молчание от неведения. — Он был прямо передо мной. Конечно я его видел. Шелест листьев привлёк его внимание к тому месту, где Гвейн высунулся из своего самодельного окопа. Артур мог видеть его: сгорбленные плечи и опущенный подбородок, сцепленные руки и локти на коленях, глаза, вытянутый в плоскую линию рот. — Ты видел, как он остановил пулю. Ты видел, как он обернул её против Беланта, — сказал Гвейн. Белант был — когда-то был — человеком Ценреда и предводителем банды разбойников, которые преследовали их в этом лесу; и в момент, когда его сразила собственная пуля, лицо его не могло выразить большего удивления. Когда Белант понял, что произошло и какую возможность он упустил, в его глазах мелькнул блеск, вызванный призраком смерти. Все таны участвовали в тайной гонке, чтобы развить искажённую тавматургию**, дабы смешать магию и обыденность. До того, как был подписан договор между королевствами, ходили слухи, что каждый из этих танов достиг разной степени успеха в создании нового ремесла, которое принесло бы им власть над всеми остальными. Единственная причина, по которой договор был подписан, заключалась в том, что таны, которые не смогли добиться какого-либо прогресса в своих усилиях, превосходили танов, которые, как считалось, были близки к достижению своей цели. Мир, согласие между королевствами, своего рода восстановление порядка... Ничего из этого не было таким большим мотиватором для подписания договора, как отсрочивание успеха тех, кто почти смог чего-то достичь, чтобы дать тем, у кого не было времени, наверстать упущенное. Только горстка подписавшихся под этим танов всё ещё жива. Десятилетия прошли без серьёзных инцидентов благодаря договору, и слухи о достижениях в тавматургии были именно слухами. До Эмриса. Мало что могло заставить тана сесть и обратить своё внимание на что-либо, но Эмрис преуспел в том, что казалось лишь несчастным случаем. По общему мнению, Эмрис был всего лишь колдуном среди многих колдунов, не привлекающих ничьего внимания, — потому что его талант и сила были ничем не примечательны. Но, хоть и немногие, были другие — более великие маги, способные на фантастические подвиги; и эти мужчины и женщины были навсегда завлечены — или похищены — тем или иным королевством, чтобы служить кому-либо. Эмрис, казалось, провалился сквозь землю и остался без покровительства. Он был свободен, как и многие обычные колдуны; делал то, что хотел, не будучи связанным волей тана или законами королевства. Но историй о нём много, и все они отличаются. Как бы то ни было, Эмрис каким-то образом показал себя гораздо более могущественным, чем любой другой известный колдун Альбиона. Почему он это сделал — вопрос, волнующий многих. То, как он это сделал, было сведено к дикому преувеличению. Каждая история пересказывалась понаслышке, но считалась правдивой, потому что всё было засвидетельствовано племянником лучшего друга троюродного брата, дважды удалённого от отца. Трудно было сказать, во что верить, но среди них выделялась одна деталь. Эмрис использовал магию, чтобы изгибать металлическое оружие. Он остановил пули, прежде чем покинул камеру. Он направил пули против стрелков. Всё это были вещи, ранее недостижимые для любого мага. Всё это были подвиги, над повторением которых таны работали в течение десятилетий, надеясь, что такая сила увеличит шансы в их пользу, начни они войну с соседним королевством. В тот день, о котором слагали большинство историй, Эмрис спас бесчисленное множество жизней. В этом не было никаких сомнений. И в процессе этого он рисковал своей жизнью. С этого дня за голову Эмриса было наложено несколько вознаграждений; цена увеличивалась в зависимости от тана и того, насколько отчаянно они хотели захватить Эмриса живым, и за уверенность в том, что он будет доставлен в их руки, а не сдан вражескому тану, готовому заплатить больше. Другие же хотели его смерти. В сердце Артура не было никаких сомнений. Этот дикий человек, который прорвался через лес, чтобы спасти их, был ужасающим колдуном-разбойником Эмрисом. Артур не понимал, почему Эмрис подвергал себя риску из-за совершенно незнакомых людей, но теперь это было в его пользу. Леон был прав в одном. В том мире, в котором они жили, акты сострадания и милосердия были признаком слабых. Слабых безжалостно разбирают на части. Артур заслужил насмешки и презрения Леона, взяв незнакомца с ними. Но Леон не знал того, что знал Артур. Что этот человек был призом для Камелота, если бы только он мог прожить достаточно долго, чтобы получить надлежащее медицинское лечение. Артур мог не иметь никакого уважения среди своих сверстников. И он потеряет ещё больше, когда они вернутся в Камелот; но он знал, что потеря будет прощена десять раз. Когда Эмрис исцелится от своих ран и будет вынужден встать на колени перед лордом Утером — его личность будет раскрыта. От одной мысли об этом его тошнило. Никакое уважение не стоит человеческой жизни. — Гвейн... — Я хочу, чтобы ты очень, очень тщательно обдумал, что ты собираешься с ним делать, — прервал Гвейн. Его тон был достаточно дружелюбным, но общая бесчувственность придала голосу угрозу, от которой Артур похолодел до костей. — Я никому ни слова о нём не скажу. Остальное зависит от тебя. Рука Артура расслабилась вокруг рукояти кинжала, и только когда он согнул пальцы, он понял, что подсознательно держится за своё оружие. Артур не знал: для того ли, чтобы защитить свой приз — или же для того, чтобы защитить Эмриса. И не хотел знать. Самоанализ имел дурную привычку портить ему настроение. Он повернулся спиной к Гвейну и уселся рядом с Эмрисом. Секунды прошли в молчании. Эти секунды стали минутами, которые растягивали напряжение в воздухе. Артур знал, что должен прислушиваться ко всему необычному, к любым признакам приближения разбойников — но всё его внимание было приковано к Эмрису. Его затруднённое дыхание. Слабое подёргивание пальцев. Скольжение его головы, когда она упала вперед. Её хозяин явно слишком устал, чтобы продолжать её держать. И тогда он услышал это. Хруст сухих листьев. Шелест. Люди тяжело топают по кустам, пытаясь быть тише и терпя неудачу. Разбойники были слишком близко, чтобы Артур мог сделать что-то большее, чем слегка сдвинуться, скрыв тело Эмриса своим и готовясь прижать руку к его рту, если дыхание Эмриса превратится во вздохи боли или крик тревоги. Глаза Эмриса были полузакрыты. Его рука потянулась вверх, чтобы слабо схватить руку Артура. Артур потянулся к ножу, когда в глазах Эмриса блеснула золотая искорка. Артур чего-то ждал. Чего угодно. Но ничего не произошло. Разбойники Эссетира, разделённые тонкой завесой ветвей деревьев, прошли мимо, как будто их и не было в двух шагах. Золотое сияние угасло, и Эмрис вновь рухнул на Артура. Артур задался вопросом, сколько ещё раз Эмрис спасал его задницу за последнее время. Ему не нравилось быть в таком долгу. Дыхание Эмриса стало более затруднённым, но он всё ещё был жив. Артур посадил Эмриса поудобнее и пробормотал мягкое «отдыхай», прежде чем устроиться поблизости на оставшуюся ночь.