Пропущенные годы

Королевский врач низко поклонился и, как это делали практически все, не глядя главному министру в лицо, старательно избегая его взгляда, еще раз пробормотал извинения, заверения в почтении и уважении, сказал, что, если необходимо, он приедет, стоит господину министру только приказать. После чего, удостоившись от хозяина снисходительного кивка, он уехал. Нушрок, нахмурившись, прошелся взад-вперед по гостиной и решительно направился наверх. Он осторожно заглянул в комнату тетушки Акорос и замер, пораженный, поскольку та сидела у зеркала и поправляла прическу. ― Тетя, ― укоризненно покачал головой Нушрок, заходя в комнату, ― что вы делаете? ― Ты стал жаловаться на зрение, мой дорогой? ― усмехнулась тетка. ― Собираюсь спуститься вниз и распорядиться насчет ужина. ― Доктор велел вам лежать! ― Да плевать я хотела на то, что велел какой-то там доктор. Я хорошо себя чувствую, дорогой, не стоит беспокоиться, ― улыбнулась она племяннику. Нушрок еще раз покачал головой: тетке давно уже нездоровилось, что как она сама неоднократно подчеркивала, неудивительно: «В моем-то возрасте!» ― Мне ведь давно уже не двадцать лет, милый! ― говорила она всякий раз, когда ее самочувствие ухудшалось, а домашние, обеспокоенные и встревоженные, вызывали доктора и говорили, что ей стоит поберечь себя. ― И все-таки, ― Нушрок поцеловал тетке руку, ― вам бы лучше остаться сегодня у себя, полежать… ― Я еще успею, дорогой, ― невесело усмехнулась она, ― належусь, когда придет мое время. ― Тетя, ну что вы такое говорите? ― А что тебя удивляет? Это жизнь, милый: мы проходим свой путь и… все старое и больное однажды умирает, дабы уступить место молодым и сильным. ― Ради всего святого, тетя, я прошу вас, не надо об этом! ― Хорошо, ― грустно улыбнулась она и погладила его по щеке, ― но ведь оттого, что я стану молчать, ничего не изменится. Ладно уж, пойдем, посмотрим, что там с ужином. Хотя, ты знаешь, ― она тяжело вздохнула и устало опустилась в кресло, ― ты, наверное, прав, все-таки мне лучше отдохнуть. Сходи, проверь сам, все ли там в порядке, ладно? ― Вот так-то лучше, тетушка, ― Нушрок наклонился и поцеловал тетку в щеку. ― Вы не тревожьтесь, я все сделаю, а вы пока отдыхайте. Отдав все необходимые распоряжения, Нушрок вышел во внутренний двор, остановился у фонтана: слова врача не давали ему покоя. Последнее время тетке нередко бывало очень плохо, а три дня назад она и вовсе не смогла встать с постели… ― Что же вы хотите, ваша светлость, ― пряча взгляд, сказал ему доктор, ― у госпожи очень плохо с сердцем! Поверьте, я бы очень хотел сказать вам, что все в порядке, но… ко всему прочему, как вы и сами знаете, госпоже Акорос уже немало лет. ― Ничего нельзя сделать? ― глухо спросил он. ― Увы, ваша светлость! ― покачал головой врач. ― Простите меня, но я не могу, не имею права вас обнадеживать. ― Понятно, ― кивнул он и больше не сказал ни слова. Неожиданно Нушроку вспомнилось, как умер его отец. После их ссоры, когда отец, рассердившись за связь с Анул, выгнал его из дома, он поклялся и себе самому, и отцу, что больше не вернется. Потом он несколько раз получал от отца письма, но, будучи обиженным на него, сразу же выбрасывал их в печь, хотя с Анул к тому времени было уже покончено. Она попросту посмеялась над ним, выставила полным дураком: когда он застал ее с другим, то она даже и не думала отпираться. Сказала только, что она ― свободная женщина, живет, как ее душе угодно, а он ей надоел и по такому случаю может убираться на все четыре стороны. Получалось, отец был прав, когда говорил, что ничего хорошего из этого адюльтера не выйдет. Но все равно, Нушрок не мог побороть свою гордость; унижаться, просить прощения ― никогда! А потом он получил письмо от тетки, политое слезами, где она умоляла его вернуться, потому что отцу совсем плохо. Он хотел тогда порвать и это послание, но что-то все же заставило его мигом собраться и ехать домой. К сожалению, он опоздал… Когда он пришел с кладбища, тетушка Акорос сидела в гостиной, он подошел к ней, опустился на колени, взял ее за руки и расплакался, как ребенок. Как тогда, когда он был еще совсем маленьким, отец наказывал его за шалости, а тетка приходила к нему, садилась рядом и ласково гладила по голове, утешая. Но эта рана все равно потом ныла очень долго: да что там, он до сих пор не мог себе до конца простить, что не успел тогда попрощаться с отцом ― с человеком, который всю жизнь был для него примером, которого он с самого раннего детства любил больше всех на свете, и тем больнее было оттого, что такая ничтожная, глупая ссора развела их навеки. Теперь, ко всему прочему, он очень хорошо понимал, что чувствовал тогда его отец: стоило только представить, что Анидаг сейчас вдруг уйдет от него и не захочет больше ни видеть, ни слышать, ни знать о нем. От этого нестерпимо щемило сердце, и он даже думать не хотел о том, что такое в принципе возможно. ― Я не допущу этого, ― сказал он один раз тетушке Акорос, когда они в очередной раз вспомнили с ней отца, и Нушрок признался, как он боится повторения его судьбы, ― я не хочу повторять свои и его ошибки. ― И это правильно, ― согласилась тетка, ― ты верно сказал: не стоит повторять старых ошибок. Впрочем, он со своей дочерью был далеко не так строг, как его отец с ним самим. Конечно, спору нет, зря отец никогда не сердился на него, и ему доставалось за дело. Как например, в тот раз, когда они с Абажем сумели пробраться в подземный ход, и их разыскивали по меньшей мере несколько часов. Тетка выговаривала потом отцу, что он «слишком суров с мальчиком», и было бы достаточно, если бы он просто запретил сыну прогулки или лишил сладкого, а вот розги ― это уже слишком. ― Этого даже мало за подобные выходки! ― вышел из себя отец и, честно говоря, в глубине души Нушрок был с ним согласен. Тем не менее, с собственной дочерью он просто не мог быть слишком строгим. Опять же, это, пожалуй, удивило бы многих от зеркальщиков до придворных и самого его величества. Главный министр Нушрок, который железной рукой вел все дела и в своем замке, и в зеркальных мастерских, и даже, что уж там скрывать, во всем государстве, вместо его величества; человек, которому, как говорили многие, неведомы жалость и сострадание, тот, кто держал в страхе работников зеркальных мастерских, становился на удивление спокойным и ласковым, если речь шла о его дочери. Если бы всем им сказали, что взгляд главного министра, которого все так боялись, и о котором в королевстве ходили легенды, мог быть нежным, полным любви, то того, кто заявил такое, сочли бы сумасшедшим. Впрочем, это и не удивительно, ведь вся нежность и ласка главного министра предназначались только одному человеку ― его единственной дочери. ― Вы ей слишком много позволяете, ― время от времени ворчал Абаж, но Нушроку не было до этого никакого дела. В конце концов, у него есть свой сын, вот пусть его и воспитывает. Тем более, что мальчишка, судя по всему, весь в папочку: придумает какую-нибудь пакость, а потом пытается все свалить на его дочь! Абаж, правда, все время заявлял, будто все происходит с точностью до наоборот, но Нушрок не такой дурак, чтобы поверить в подобную глупость. Ведь он вовсе не забыл о том, что, к примеру, идея найти подземный ход принадлежала именно Абажу. Он сказал тогда, что, мол, это все сказки, быть не может, чтобы ход существовал на самом деле. ― Это не сказки! ― уверенно заявил Нушрок, ему было хорошо известно о создании и расположении тайного хода от отца. ― Тогда докажи! ― выпалил Абаж. ― И докажу, ― кивнул Нушрок, ― вот увидишь! Он не привык, чтобы кто-то, пусть даже лучший друг, сомневался в его словах. Ну, справедливости ради, Нушрок и сам в долгу не оставался, и, к примеру, совершенно дикая идея спуститься в ущелье принадлежала ему. Абаж согласился только потому, что Нушрок намекнул ему, что тот трусит (и это было правдой, Абаж с детства побаивался высоты). Вот и сынок, видимо, в него пошел: то на чердак его дочь затащит (а она, между прочим, боялась и до сих пор боится темноты), то на озеро, то еще куда-нибудь. Хотя, конечно, в истории с конем, что произошла пару лет тому назад, он склонен был считать, что тут все придумала именно Анидаг, хотя бы потому, что дочь обожала лошадей, а Абаж-младший эту ее страсть не разделял. Нушрок запрещал дочери даже подходить к конюшням в одиночестве и без его разрешения, поскольку она была еще слишком мала, и он опасался за нее, мало ли, что может случиться. Они с Абажем как раз закончили тогда обсуждать новый указ его величества, который предписывал установить кривые зеркала не только в каждом доме, но и на всех улицах, и на главной площади. ― Так будет лучше для всех! ― изрек его величество. ― Какой в том прок… впрочем, пусть его развлекается, ― сказал Нушрок Абажу, и тот полностью согласился с ним. В этот момент в комнату заглянул паренек, который помогал на конюшне и сказал, что конюх просил его светлости передать, дескать, молодая хозяйка велела ему оседлать Вороного, поскольку она решила на нем прокатиться. Пробормотав про себя, что это уже переходит все границы, Нушрок бросился в конюшню, ничего не понимающий Абаж пожал плечами и пошел следом. Кроме всего прочего, Нушрок еще и испугался, поскольку знал, если дочери все же придет в голову эта безумная идея (а она не раз уже просила его дать ей своего коня), то ничем хорошим это не закончится. К счастью, ничего страшного не произошло: когда он пришел, то Бар уже уводил Вороного обратно в конюшню, а бледная дочь стояла рядом с младшим Абажем, который, поправляя порванный рукав рубашки, и потирая ушибленную руку, заверял ее, что ничего особенного не произошло. ― Что тут происходит? ― строго спросил он. ― Я просто не удержался в седле, господин Нушрок, ― ответил Абаж-младший. ― Это я вижу, ― хмыкнул он, ― а что значит оседланный Вороной, ― взглянул Нушрок на дочь. ― Я вроде бы сегодня никуда выезжать не собирался! ― Простите отец, ― прошептала Анидаг, ― я… не хотела! ― Что случилось? ― спросил подошедший Абаж. ― Господи боже мой! ― вскричал он, увидев растрепанного сына. ― Как вам вообще… впрочем, нет, я знаю, кому это пришло в голову, ― он повернулся к Анидаг, ― это ведь ты его подначила, правда? Он сам ни за что не додумался бы до такого, на пушечный выстрел не подошел бы к вашим лошадям. А тебе только того и надо: заставить его делать глупости и идти наперекор родителям! Ведь так, несносная девчонка?! Отвечай немедленно! ― Абаж, ― повысил голос Нушрок, ― я бы попросил вас не кричать на мою дочь! ― Ваша обожаемая дочь, мой дорогой Нушрок, ― не остался в долгу Абаж, ― чуть было не покалечила моего сына! А если бы он расшибся, или они все же уехали в горы? Вы хоть понимаете, чем это могло все закончиться?! ― Ничего страшного не произошло, Абаж, ― примирительно сказал Нушрок, ― ваш сын просто слегка ушибся, это бывает! Вспомните себя в его возрасте. ― Моя жена абсолютно права, ― недовольно проворчал Абаж, ― эта девчонка дурно на него влияет и без конца подбивает на непослушание, а он, словно последний идиот, идет у нее на поводу. ― Не очень-то вы лестно отзываетесь о своем сыне, дорогой Абаж! ― усмехнулся Нушрок. ― Впрочем, насчет идиота я целиком и полностью разделяю ваше мнение. ― Не время для шуток! Вы разбаловали ее дальше некуда, Нушрок, по этой девчонке давно уже плачет хорошая порка! ― Да, вы правы, порка не помешает, да только не ей, а вашему сыночку! Вы же, судя по всему, совсем его воспитанием не занимаетесь. После получаса препирательств примерно в таком духе Абаж с сыном уехали. Нушрок же, едва за ними закрылась дверь, повернулся к дочери, которая по-прежнему не смела поднять глаз: ― Идите к себе, Анидаг. ― Отец, ― она, наконец, подняла полные слез глаза и посмотрела на него, ― я не хотела, поверьте, я не знала, что… ― Идите к себе, говорю я вам! ― не терпящим возражение тоном повторил он. ― И запомните, что я запрещаю вам выходить оттуда! По крайней мере, в течение следующих пяти дней. Вы хорошо меня поняли? Анидаг кивнула, торопливо смахнула слезы и быстро убежала к себе. Он же направился на конюшню, дабы отчитать, как следует, конюха: не нужно было позволять детям выезжать верхом. Да, конечно, конюх поступил правильно, что предупредил его, но в любом случае, не следовало позволять им даже приближаться к конюшне. Теперь вот придется извиняться перед Абажем и, что гораздо хуже, перед его женой, которая считает, что ее сыночек ― чистое золото, а его дочь ― исчадие ада (хотя на самом деле все наоборот). ― Ты наказал ее? ― спросила его тем вечером тетка. ― Я запретил ей выходить из комнаты, ― хмуро отозвался он, ― все же, как бы там ни было, она нарушила мой запрет. ― Но ведь ничего же не произошло! ― отмахнулась тетка. ― Сам подумай, разве девочка виновата в том, что этот молодой человек держится в седле, точно куль с мукой! А бедняжка Анидаг теперь по его милости мало того, что наказана, так еще и вне себя от горя, поскольку думает, что ты теперь с ней не захочешь больше разговаривать. ― Тетя, ― рассмеялся он, ― я вижу, правду говорят, что внуков любят еще больше, чем детей! Помнится, после моих выходок, когда отец меня наказывал, вы всегда сначала выговаривали мне, как нехорошо огорчать батюшку, а уж потом шли пилить моего отца за излишнюю строгость. А нынче вы всегда ― целиком и полностью ― на стороне моей дочери! ― Это совсем другое дело, ― пожала плечами тетушка, ― ты и впрямь был задиристым мальчишкой, который, бывало, и дня не мог прожить без шалостей. А наша малышка… ― … моя дочь и потому вся в меня! ― закончил он за нее. Они рассмеялись, а после он направился в комнату дочери. Анидаг лежала на кровати, отвернувшись к стене, и бездумно теребила кружевную оборку на наволочке. Нушрок присел на край постели и погладил дочь по плечу; она обернулась и тут же бросилась ему на шею. ― Отец, ― расплакалась она, ― простите меня, я прошу вас! Я обещаю, никогда больше… только не будьте так холодны со мной, как там, во дворе! Я же этого не перенесу! ― Ну, тихо, тихо, ― улыбнулся он, ― не надо так, дочка! Вы же знаете, что я не могу на вас долго сердиться. Но дело в том, вы должны понять, что подобные шалости недопустимы еще и потому, что вы сами могли пострадать! Подумайте, что было бы, если вы или этот мальчишка, не дай бог, серьезно поранились? Я же не просто так запрещаю вам что-то. Не потому, что мне так хочется, а потому, что это ради вашей же безопасности! ― Я знаю, отец, ― тихо проговорила Анидаг, ― я никогда больше не ослушаюсь вас! ― Ну, вот и прекрасно, моя принцесса, ― он снова улыбнулся ей и аккуратно провел рукой по ее щеке, стирая слезы, ― только не надо больше плакать, хорошо? А скакать с Абажем наперегонки ― это, следует признать, была не самая лучшая идея. Анидаг улыбнулась ему в ответ сквозь слезы и кивнула. ― Хотя бы потому, ― усмехнулся Нушрок, ― что вам нет нужды устраивать с ним состязания. Вы же и так знаете, что уж в чем, в чем, а в искусстве ездить верхом обставите этого мальчишку только так! Анидаг рассмеялась и вновь крепко обняла его за шею. ― А я тебе говорила, ― сказала ему тетка, ― что ты не сможешь долго злиться на нее. Тем более, что в этот раз, ― упрямо добавила она, ― просто не за что! Не говоря уж о том, что ты слишком любишь ее, чтобы всерьез на нее сердиться. Нушрок вздохнул: тетушка Акорос, как всегда, была права; она знала его лучше, чем он сам. Хотя, если рассудить, то разве могло быть иначе, ведь она всегда, всю жизнь, была рядом с ним, сколько он себя помнил, с самого раннего детства. Она нянчилась с племянником, когда он был совсем малышом, играла с ним, когда он подрос, учила читать, гуляла с ним в саду, покрывала все его проделки, чтобы лишний раз не влетело от отца, пекла для него изумительно вкусные имбирные печенья, украдкой вытирала слезы, говоря, как быстро летит время, когда провожала на службу в гвардию… Тетушка Акорос была рядом с ним, когда произошла история с Акбулог, когда умерла Афэ, она помогала ему воспитывать дочь. Что же будет теперь, когда тетка уйдет, разве можно представить себе этот дом без нее? Он уже потерял отца, и так до конца и не смирился с этим, неужели еще одна потеря ― уже рядом, и ему придется испытать ее в скором времени? В голове упорно билась одна мысль: «Это несправедливо!» ― Нет, дорогой, ― снова вспомнил он слова тетки, которые она сказала ему вскоре после смерти отца, ― таков закон жизни: мы приходим в этот мир, проходим свой путь и уходим навсегда, оставляя наших детей, близких и родных. Пусть это больно, но… ничего не поделаешь, так уж устроен мир! Наверное, в этом есть большая доля истины, но все равно, как бы там ни было, слишком тяжело терять навсегда часть своей жизни. ― Отец, ― он не услышал, как подошла дочь, слишком увлекся своими мыслями и воспоминаниями, ― я была у тетушки, ― произнесла Анидаг дрожащим голосом, ― она только что уснула... Что вам сказал врач, это все серьезно? Она мне ничего не говорит, но я же вижу: ей стало хуже! Нушрок посмотрел на дочь: она так выросла за последнее время, и это тоже было своего рода непостижимым чудом. Ведь еще совсем недавно Анидаг была малышкой, которая, еще нетвердо держась на ножках, делала первые шаги вот по этому самому двору, а теперь ей уже тринадцать лет, и она из маленькой девочки стремительно превращалась во взрослую девушку. ― Чего же ты хочешь, ― вспомнил он разговор с теткой, который состоялся не так давно, всего несколько месяцев назад, ― она растет, взрослеет, скоро совсем большой станет, оглянуться не успеешь! Кавалеры появятся, любовь… смотри, чтобы никто не посмел причинить ей боль. ― Тетя, ― заверил он ее, ― в этом вы можете не сомневаться. Своими руками в порошок сотру любого, кто ее обидит! Но знаете, ― растерянно проговорил он, ― мне все еще кажется, что она совсем крошка! Ведь совсем недавно она засыпала у меня на руках, и вдруг вы говорите о кавалерах, ― это просто в голове не укладывается. ― Привыкнешь! ― усмехнулась тетка. ― Хотя, справедливости ради стоит заметить, ― вздохнула она, ― что для тебя Анидаг так и останется той малышкой, что спала у тебя на руках, даже когда она подарит тебе внуков. Поверь мне, ― тихо добавила тетушка Акорос, ― я знаю, что говорю. Пусть не я дала тебе жизнь, но… Когда мне было чуть больше, чем сейчас Анидаг, я мечтала о том, что у меня будет своя семья, муж, который будет любить меня, наши дети. Увы, моим мечтам не суждено было сбыться. Поначалу я, конечно, думала, что однажды мужчина, которого я любила больше жизни, будет со мной, но ― увы. Однажды… словом, в один прекрасный день мне показалось, что, наконец-то я смогу стать по-настоящему счастливой, по крайней мере, одна моя мечта осуществится. Я уже собиралась рассказать ему, но… оказалось, что это была ложная тревога, и никакого ребенка нет и не было. А вскоре я узнала, что его жена беременна. Ну, а дальше ты знаешь. Когда умерла твоя мать, на моего бедного брата больно было смотреть, он часами сидел в ее комнате, перебирал ее вещи, смотрел на ее портрет. Я понимала, что его не утешишь, должно пройти время. Мне тоже было тяжело, поскольку я потеряла не просто родственницу, лучшую подругу, Анидаг была мне ближе, чем сестра. И вот как-то раз, вскоре после ее похорон, я зашла в детскую. Твоя кормилица спала, сидя в кресле, а я подошла ближе, склонилась над колыбелькой, и вдруг ты проснулся и расплакался. Я взяла тебя на руки, стала баюкать… И вот в тот самый миг я поняла, что отныне буду любить тебя, как родного сына, ради твоей матери, моего брата, и ради тебя ― потому что ты был еще совсем маленьким, тебе так нужны были тепло и забота. И я любила и люблю тебя, как сына, за всех моих детей, которых у меня не было, и которых я так хотела иметь. ― Вы мне дали все, тетушка, ― отозвался он, целуя ее. ― И я до конца жизни буду вам благодарен! ― А потом, ― грустно улыбнулась она, ― все повторилось вновь. В тот день, когда родилась твоя дочь. ― Все будет хорошо, тетя, вот увидите, вы еще ее детей нянчить будете! ― Нет, дорогой, этого мне уже не суждено. Но ты, безусловно, дождешься этого светлого дня, и тогда увидишь и поймешь, что я была права. Внуки будут тебе еще дороже, просто потому, что станут отрадой в старости. Нушрок, отвлекшись от воспоминаний, взглянул на дочь, погладил ее по голове, взял за руку: ― Врач сказал, что нам следует мужественно смотреть правде в глаза и быть готовыми к худшему, дочь моя. У Анидаг задрожали губы: ― Отец, ― у нее перехватило дыхание, голос дрогнул, ― нет, это неправда! Скажите мне, что это не так, прошу, дорогой отец! ― она всхлипнула и спрятала лицо у него на груди. ― Не надо, девочка моя, ― Нушрок обнял дочь за плечи, потом он посмотрел ей в глаза, поцеловал ее в лоб и вновь обнял, ― не нужно плакать. Даже если мы этого и не хотим, но он еще впереди, тот день, когда… случится худшее. А сейчас нам нужно быть сильными, дитя мое; тетушка Акорос не хочет, чтобы ее жалели и заранее оплакивали. И я в этом очень хорошо ее понимаю, мне бы на ее месте тоже этого не хотелось. Мы сейчас должны быть рядом с ней, поддерживать, помогать ей, чтобы последние дни ее были наполнены радостью. Вы понимаете меня, Анидаг? Дочь подняла на него заплаканные глаза и кивнула. Она хотела что-то сказать ему, но у нее вновь перехватило дыхание, и она отвернулась, чтобы он не видел ее слез. Нушрок вновь привлек дочь к себе, прижал к груди и, не думая о том, что теперь она могла увидеть слезы в его глазах, тихо проговорил: ― Ничего, девочка моя… ничего. Ты уже почти совсем взрослая, и ты ― моя дочь, Анидаг, запомни это! Поэтому ты сильная, ты справишься, даже если тебе будет очень больно. Но запомни еще и то, что я ― твой отец, и я всегда буду рядом. Ну, не плачь, милая, ведь я здесь, я с тобой, моя принцесса, и вместе мы справимся, я тебе обещаю…