Пропущенные годы

Они зачитывали какой-то дурацкий и донельзя глупый документ о том, что с этого дня замок «переходит в собственность государства и нового правительства», но Асырк их почти не слушала. Она лишь отстраненно наблюдала за всем происходящим, будто все это происходило не с ними здесь и сейчас, а где-то далеко и с кем-то посторонним… Или же вообще ничего не происходит, и ей просто снится ужасный сон. А еще почему-то упорно лезло в голову, что вот этот молоденький солдат мог бы вообще-то и вычистить как следует свои сапоги. Потому что это просто-напросто неприлично ходить в такой грязной обуви; хозяин никогда бы себе такого не позволил. И сразу же больно кольнуло где-то там, в левой стороне груди, стоило только подумать о нем. Вернее, главным образом о том, что его больше нет… В первый раз Асырк увидела господина Нушрока, когда он приехал с визитом к ее госпоже. Хотя вернее будет сказать, на празднике, который госпожа Афэ устроила тогда в честь своей сводной сестры Акбулог, которая в те времена считалась невестой господина Нушрока. И госпожа Афэ с того дня натурально потеряла голову: ― Я люблю его по-настоящему! ― без конца повторяла она. ― Он должен стать моим, понимаешь, ― Асырк к тому времени уже пользовалась безграничным доверием своей госпожи, поэтому та делилась с ней своими секретами, ― я не отдам его этой тихоне, и вообще ― никому не отдам! Никому и никогда! ― Конечно, госпожа, ― отвечала она, ― все будет так, как вы пожелаете. ― Если ты действительно верный человек, Асырк, ты должна мне помочь! ― в один прекрасный день сказала ей госпожа Афэ. ― Все, что вы прикажете, госпожа. ― Когда пойдешь убираться к Акбулог, постарайся найти ее старые письма. Они должны быть где-то у нее в комнате. Если принесешь, то я тебя щедро награжу. Ей не составило труда найти требуемое, госпожа Акбулог хранила старые письма в ящике комода, в свертке из плотной бумаги, перевязанном шелковой лентой. ― Молодец! ― глаза госпожи Афэ ярко засияли. ― Теперь-то я уж своего добьюсь! Из всего этого, разумеется, ничего хорошего не вышло: госпожа Акбулог погибла, не перенеся ссоры и разлуки с женихом, а госпожа Афэ, несмотря на то, что все же вышла за господина Нушрока замуж, все равно не смогла обрести счастье. ― Он не любит меня, понимаешь, ― плакала она, ― совсем не любит! Он до сих пор вспоминает эту дрянь! Ну чем она лучше меня, скажи мне? Я ведь люблю его сильнее, чем она! Я все для него готова сделать, сказал бы мне сейчас пойти и утопиться ― пошла бы! Разве я много прошу: только бы он тоже полюбил меня, хоть самую малость! ― Госпожа, ― утешала ее Асырк, ― не надо так, господин любит вас, конечно же, любит. Просто такой уж у него характер, ну, вы же и сами это знаете. Но он же с вами; вы ― его жена, и это самое главное. Потом госпожа Афэ умерла, родив дочку, и вскоре после похорон Асырк пришла к хозяину: ― Господин, я хотела бы… Словом, моя госпожа теперь на небесах, упокой господи ее душу, и я понимаю, что теперь должна уйти. ― Тебе есть, куда пойти? ― бросил господин Нушрок, даже не глядя на нее. ― Нет, но… ― Так о чем разговор! Или тебе не нужно место и, самое главное, деньги? ― Нужны, хозяин. ― Тогда, все решено: ты остаешься здесь, и вместо того, чтобы быть личной служанкой своей хозяйки, станешь экономкой, а то Аклеб уже тяжело справляться и с этими обязанностями, и помогать тетушке. ― Благодарю вас, хозяин, ― поклонилась Асырк. Она долго думала, что ее чувства ― это простая благодарность, пока однажды (Асырк и сама не поняла, как это произошло) она не разговорилась с ним. Началось с того, что она посетовала на то, что хозяин слишком уж устает. ― Вам ведь очень тяжело одному со всем справляться, и здесь, в замке, и в ваших мастерских. ― Все-то ты понимаешь, сообразительная, как я погляжу! ― хмыкнул он, а после, помолчав, добавил задумчиво: ― Впрочем, если разобраться, то я действительно слишком устал от этого идиота! ― Его величеству повезло, что рядом с ним есть человек, который знает, что делать и может помочь ему нести бремя власти. ― Иногда, ― вздохнул он, ― я думаю, что это бремя слишком тяжело. ― Вы просто устали, хозяин… Извините меня, ― смешалась она, под его пристальным взглядом. ― Это хорошо, что ты меня выслушала, ― тихо произнес он, взяв ее за руку. ― Наверное, мне сегодня именно этого и не хватало. ― Если вам вдруг снова будет не хватать кого-то, кто мог бы вас выслушать и… словом, я всегда могу быть к вашим услугам, ― обомлев от собственной наглости, произнесла она. ― Да, ― усмехнулся он, ― я знаю и ценю, поверь мне, твою заботу. И ты можешь остаться прямо сейчас, ― тихо добавил он, когда она уже почти переступила порог комнаты, ― если хочешь. Асырк не знала, было ли кому-нибудь из челяди, не говоря уж о молодой хозяйке, известно, что именно ее связывало с хозяином. Во всяком случае, никто ни разу даже не намекнул ей об этом, хотя длилось все в течение нескольких лет. ― Им не должно быть до этого ровным счетом никакого дела, ― повторял Нушрок, если ей случалось иной раз заговорить об этом. ― Они здесь не для того, чтобы обсуждать мои поступки, а чтобы служить мне. ― Но если молодая госпожа… ― Моя дочь уже взрослая, совсем скоро она уедет из дома, ― грустно вздыхал он, ― когда выйдет замуж, и ей тоже станет совсем не до меня. ― Не говорите так, ― улыбалась Асырк, ― госпожа Анидаг очень любит вас и, конечно же, она будет переживать, если узнает обо всем. ― Но ведь пока никто не знает, ― отмахнулся он от нее, ― вот и не забивай голову этими глупостями! Она всегда уходила к себе чуть свет, пока еще не рассвело, и никто не проснулся. Он еще спал или, и она прекрасно знала об этом, делал вид, что спит, чтобы не смущать ее. ― И почему ты всегда норовишь улизнуть до рассвета, будто украла что-то и боишься, как бы тебя не поймали, ― услышала она тем утром его насмешливый голос. Асырк застегнула халат, и обернулась: ― Я ведь уже говорила, ― улыбнулась она, ― что просто не хочу пересудов. Вдруг кто-нибудь увидит. ― Так дорожишь своей репутацией? ― он приподнялся на локте и внимательно посмотрел на нее. ― И что вы еще придумаете, господин Нушрок! ― улыбнулась Асырк и присела на край постели. ― Если я и дорожу… репутацией, то вашей. Не хочу, чтобы они осуждали вас, господин. И потом, я уже привыкла, что все вот так, как есть. Так что можно считать это моей причудой, не более того. ― Ну раз так, и ты не испытываешь неудобств, то пусть. ― Нет, не испытываю, ― она осторожно дотронулась до его руки, ― и вы знаете, почему. Потому что я… люблю вас, вот и все. ― Знаешь, о чем я думаю? ― спросил он вдруг. ― Что если бы мы не были теми, кто мы есть, и если бы я встретил тебя раньше, то все могло быть иначе. Может быть, я был бы более счастлив. ― Если бы я могла, ― тихо проговорила она, ― я бы все отдала ради вашего счастья. ― Ладно уж, ― усмехнулся Нушрок, ― не будем нарушать традиций, иди. А то скоро совсем рассветет. Она медленно поднялась и направилась к двери, хотя почему-то вдруг почувствовала непреодолимую тягу вернуться, остаться с ним и никуда его не отпускать, по крайней мере, сегодня. После завтрака Нушрок, по своему обыкновению, уехал, и больше Асырк его не видела. В доме было слишком много дел, и у нее в тот день почти не выдалось ни одной свободной минуты. Уже под вечер молодая госпожа привезла в замок двух королевских пажей, которых встретила на прогулке, и Асырк лично взялась проследить, чтобы приготовили хороший ужин, и лично же подготовить господам комнату, где они могли переночевать. Когда со всем этим было покончено, Асырк направилась к себе: она буквально падала от усталости. «Только на минуточку прилягу», ― подумала она, ― после чего закрыла глаза и… проснулась уже под утро. Аклеб рассказала ей, что вчера ближе к ночи здесь разыгралась самая настоящая драма: пажи оказались подлыми лазутчиками, которые подбивали народ на бунт, чтобы спасти какого-то особо важного преступника. Больше того, они, оказывается, выкрали у хозяина ключи от Башни Смерти, и, что было совсем уж невероятным, им удалось ускользнуть от него. Сам же хозяин вместе с молодой госпожой, узнав обо всем, уехали к господину Абажу. ― Хозяин сказал, что господин Абаж станет ему союзником, или что-то в этом роде, ― закончила Аклеб свой рассказ. ― Бар их повез. ― Как же я ничего не слышала, ― поразилась Асырк, ― спала, как убитая, просто невероятно! Весь день ее не покидало нехорошее предчувствие, ей отчего-то казалось, что должно случиться нечто ужасное, и предчувствие это усиливалось с каждым часом все больше, а ни хозяин, ни хозяйка все не возвращались. ― Лишь бы ничего худого не случилось, ― как заклинание повторяла Асырк. ― Господь не допустит! ― кивала Аклеб. Ближе к вечеру в замок вломилась целая толпа каких-то голодранцев, судя по всему, зеркальщиков, и начался форменный ад. Они кричали какую-то несуразицу, что уничтожат это «проклятое змеиное гнездо», дескать, довольно они терпели «всяких кровопийц», и те им «за все ответят». Ни Асырк, ни остальные слуги ничего не понимали, они пытались как-то сдержать этих людей, втолковать, что здесь ничего не нужно ломать, крушить и уничтожать, но где там! Их было больше, они были вооружены, и вполне ясно дали понять, что никого щадить не собираются. Они вместе со старой Аклеб укрылись на кухне, пока, как они себя называли, революционеры хозяйничали в доме. ― Что же это такое творится? ― причитала кухарка. ― Видно, свету конец пришел! ― вторила ей Аклеб. Асырк уже собиралась одернуть их, сказать, чтобы прекратили причитать, нужно подумать, что делать. И самое главное ― как-то известить хозяина, он должен знать, что тут происходит. В эту минуту распахнулась дверь черного хода, которая вела на задний двор, и в кухню вошел Бар. ― Ты? ― вскричала Асырк. ― Ты же с хозяином уехал! ― Ты бы, видел, Бар, что тут у нас творится! ― покачала головой Аклеб. ― А вы бы видели, что в городе делается, ― отозвался Бар, ― они говорят, покончат теперь со всеми господами, ― вздохнул он. ― Они там все разнесли, ― всхлипнула горничная, вбегая в кухню, ― и в гостиной, и в кабинете у хозяина. Теперь вот прямиком в спальни отправились. Я пыталась сказать, что нельзя, но они заявили, что убьют меня на месте, раз я господ защищаю. «Сволочей этаких», ― это их слова. ― Ох ты, господи боже мой! ― вздохнул Бар. ― Где господин Нушрок и молодая госпожа? ― не выдержав, вскричала Асырк. ― Ты же был с ними, Бар, где они?! ― Хозяин, он… погиб, ― тихо проговорил Бар, не глядя на нее. ― С Башни Смерти… он поднялся, чтобы… ну, и в общем, вроде как оступился там и упал… и, конечно же, сразу насмерть. Горничная и Аклеб горестно вскрикнули, а Асырк почувствовала, что ей стало нечем дышать: он умер. Его больше нет. И больше никогда она не увидит его, не заговорит с ним. ― Где госпожа Анидаг? ― тихо спросила она, изо всех сил стараясь не разрыдаться прямо перед всеми. ― Она… ее тоже? ― Я не знаю, ― вздохнул Бар, ― она осталась в доме господина Абажа. Когда мы к господину Абажу приехали, то… Асырк не стала слушать дальше, что рассказывал Бар, ушла к себе: большая часть мародеров уже покинула замок, оставшиеся же переместились в хозяйственные постройки, выводили из конюшни лошадей, резали кур и гусей. В доме царил полный разгром, но ей было не до того. Асырк было плохо, ее душили слезы, хотелось кричать от горя и боли, и она никому не могла рассказать о том, что происходит у нее на душе. Она торопливо выдвинула ящик комода, что стоял в ее комнате, и достала свое самое большое сокровище, которое лежало на самом дне, бережно завернутое в платок. ― Как ты думаешь, ему понравится? ― спросила госпожа Афэ, показывая ей медальон. ― Я специально заказала для него ― в подарок! Видишь, здесь мой портрет и его. Так я всегда буду с ним. Глупо, да? ― вздохнула она. ― Что вы, госпожа, ― отозвалась она, ― вовсе нет. Я думаю, хозяину очень понравится. ― Тогда я обязательно подарю ему при случае! Но то ли случай так и не представился, то ли госпожа Афэ решила оставить украшение себе, но уже после ее смерти, когда Асырк убирала комнату, то нашла медальон в одном из ящиков бюро. И тогда Асырк сделала то, чего никогда не позволяла себе, и без колебаний уволила бы любого, кто совершил нечто подобное. Она взяла медальон себе. «Все равно ведь госпоже Афэ он уже не нужен, хозяину, судя по всему тоже, что же в этом плохого?» ― рассудила она. Асырк долго рассматривала медальон, бережно гладила его, словно живое существо, не замечая, что слезы сами текли по щекам. Она не знала, сколько прошло времени, судя по всему, довольно много, если за окнами вновь забрезжил рассвет. Неожиданно она услышала стук в дверь и голос молодой хозяйки: ― Асырк, ты здесь? ― Госпожа Анидаг! ― воскликнула Асырк, бросаясь к дверям. ― Господи, хозяюшка моя, ― заплакала она, обнимая его дочь, ― девочка моя, ― шептала она, ― бедная, да что же это, как же теперь… ― Не надо, Асырк, перестань! ― устало отозвалась Анидаг и отстранилась от нее. ― Что толку теперь плакать? Его, моего отца, уже нет с нами, и он никогда не вернется, ― она отвернулась, чтобы быстро смахнуть слезы с щек. ― Они… убили его, так пусть горят в аду за это! Я тебе хотела сказать, чтобы ты помогла мне собраться. Я сегодня же уезжаю отсюда! ― Куда? ― спросила Асырк. ― Как можно дальше отсюда. Пошли! Анидаг повернулась к ней спиной и решительно направилась наверх. ― Вот и все, ― ничего не выражающим, бесцветным голосом произнесла она, когда со сборами было покончено. ― Прощай же, Асырк! ― Прощайте, госпожа! ― Асырк с трудом подавила желание вновь обнять ее, хотя, конечно, даже сейчас такая фамильярность была недопустима. ― Вот, ― Анидаг протянула ей небольшой мешочек с золотом, ― это тебе. ― Что вы, госпожа, ― покачала головой Асырк, ― не нужно! ― Бери, кто знает, что тут еще будет, так что это золото тебе пригодится. Извини уж, больше я не могу тебе сейчас дать. ― Спасибо вам, госпожа Анидаг! ― Я знаю, Асырк, ты ведь всю жизнь провела здесь, была хорошей, верной служанкой. Отец… он очень ценил тебя. ― Берегите себя, госпожа! ― Асырк вновь почувствовала, что не в силах сдержать слезы. Она вышла вслед за Анидаг во двор, где уже стояла дорожная карета, запряженная парой лошадей. ― Бар, ты меня отвезешь в порт, ― сказала Анидаг, подходя к кучеру, который заканчивал последние приготовления к отъезду, укладывал последние коробки и тюки. ― Конечно, барышня, ― кивнул он, ― больше того, я поеду с вами, куда бы вы не отправились. Я вас одну не оставлю! ― Ты прав, ― сказала ему Асырк. ― Смотри, береги ее. ― Вы не переживайте, госпожа Асырк, ― отозвался Бар, ― пуще глаза беречь буду, пока жив, я нашу молодую госпожу не брошу! ― Прощайте! ― только и смогла вымолвить Асырк. Она долго стояла, глядя вслед удаляющейся повозке, пока не стих стук копыт под подвесному мосту, после чего медленно побрела обратно к замку. И только в ту самую минуту ей неожиданно пришло в голову, что зря она не попросила хозяйку взять ее с собой…

***

Она много лет будет жалеть об этом, мечтая узнать, хотя бы и через третьи руки, жива ли ее хозяйка, все ли у нее в порядке. Ведь госпожа Анидаг ― его дочь, которую он так любил. И Асырк знала, что господин Нушрок хотел бы, чтоб его дочь была жива, здорова и счастлива. Она получит ответ на этот вопрос лишь через тридцать с лишним лет, когда в дверь ее дома постучится сын госпожи Анидаг, молодой человек с точно такими же глазами, какие были у человека, которого она любила всю свою жизнь и так и не смогла забыть.

***

А через несколько дней, после отъезда госпожи Анидаг в замок явились эти солдаты, которые велели всем, кто еще оставался там, убираться вон. ― Посему вам всем надлежит как можно скорее освободить помещение! ― закончил чтение официального документа молодой солдат. ― И куда же нам теперь деваться? ― ошеломленно переводила взгляд с солдата на Асырк молоденькая горничная. ― Домой поедем, ― вздохнул ее муж, деревенский парень, помогавший на конюшне, ― в нашу деревню. ― И что мы там делать станем? ― всхлипнула горничная. ― Дом наш весь развалился, никого из родных не осталось. А вдруг ребенок будет вскорости? ― Ничего, ― вздохнул муж, ― починим, что развалилось… огород заведем. Пойдем, собираться будем! ― И правильно, ― кивнул солдат. ― Еще кто здесь остался, всех остальных соберите, ― вы же тут главная… была? ― чуть помолчав, добавил он. Асырк, горько вздохнув, лишь пожала плечами: ― Вот эти только и остались, ― указала она на горничную с мужем да старую Аклеб, которая молча стояла в дверях, ― ну, и я еще. Остальные уже разбежались, кто куда. А хозяев… вы сами знаете, что вы с ними сделали! ― Вы бы поменьше рассуждали, ― нахмурился солдат, ― а не то, знаете ли… ― Мы все поняли, ― перебила его Асырк,― можете не сомневаться, господа, сделаем так, как приказываете, раз уж теперь мы обязаны вам подчиняться. ― И что же нам теперь делать? ― грустно спросила у нее Аклеб уже поздно вечером, когда солдаты убрались, наконец, восвояси, а горничная с мужем, уложив свои нехитрые пожитки на повозку, тоже отбыли, как они выразились, в родные пенаты. ― Если бы я знала, дорогая госпожа Аклеб, ― вздохнула Асырк. ― Мне ведь некуда идти, ― старая ключница достала платок и вытерла глаза, ― я же здесь с молодых ногтей служила, еще при господине Норове, вечная ему память! И господина Нушрока мальчиком помню, и молодая госпожа на моих глазах выросла! А теперь-то куда я пойду? ― Да и мне тоже, ― вздохнула Асырк, ― идти особо некуда, Аклеб. И родни у меня тоже никакой ― я одна осталась, когда мне еще и шестнадцати не было. Я оставила родные места, то село, где я родилась, приехала в столицу, поступила горничной к покойной госпоже Афэ. Ну, а потом, после ее замужества сюда переехала, да ты ведь и так все знаешь… Ладно, ничего уж не попишешь, пойдемте спать, госпожа Аклеб, утро вечера мудренее, что-нибудь придумаем. Дойдя до своей комнаты, Асырк поплотнее прикрыла за собой дверь, без сил опустилась на постель и, наконец, позволила себе то, чего не могла позволить уже несколько дней ― разрыдалась.