Хроники бара "Висельник"

хосок делает всё быстро, насколько позволяет мелкая моторика: подсоединяет лэптоп к энергетическому блоку, меняет код подключения, обходит файерволл, вбивает данные, вскрывает базу, ставит липовые адреса, меняет счет и запускает передачу — изи, блять, если бы пальцы не колотило как от удара в 200 вольт, а ладони не обливались холодным потом. конечно, если б кому предложили крашнуть сервер в головном офисе у сраного мудака ким сокджина, жадного до баблища, как нимфоманка до хуя, и слить его бабки во время передачи арабским воякам — те бы тоже обосрались от страха на его месте. «забей, хосок, через какое только дерьмо мы не проходили, — кряхтит хён, влезая через разбитое окно в бывшую ювелирку, тихо спрыгивает с разваливающегося подоконника и оборачивается, протягивая руку». да и правда, блять. когда полоска передачи в последний раз моргает и тухнет, сообщая об окончании загрузки, хосок смаргивает, прогоняя суетливые мысли и быстро латает дыры в коде, тут же проверяя счет на телефоне. убеждаясь, что двадцать лимонов слито и можно уносить свою задницу куда подальше, он вбрасывает на сервер сборку для удаленной синхронизации, вытаскивает флешку, скручивает кабель, захлопывает лэптоп и на секунду стопориться на месте, натыкаясь взглядом на улыбающуюся рожу сокджина на предвыборном плакате. — пиздец, че такой довольный, у людей жизнь не сахар, а он тут ебалом све… где-то в мире зажглась одна маленькая лампочка. пораженный туп- извините, эвристической идеей хацкер, более известный как «санни» на одном из крупнейших форумов для любителей мейд-кафе, снова открыл ноут и упёрся взглядом в голубой, как его жопа, экран. в конце концов, чон хосок не был бы чон хосоком, если бы мог отказать себе в маленьком удовольствии. только быстро, быстро!

***

утро приходит с первыми лучами солнца, когда теплая полоска света поднимается по смуглой пояснице, птицы весело пересвистываются между собой, встречая новый день, а утренняя прохлада осторожно пробирается сквозь открытые балконные окна. хосок сонно разлепляет глаза, утыкаясь осоловелым взглядом в пушистое пузо возле его носа. — джонни, черт рыжий, опять ведь наследил… — хрипит чон, переворачиваясь с бока и со стоном потягиваясь. в голове вязко и муторно, мозг настраивает календарь, уточняет число и день недели, загружает список дел и, в принципе, он не составляет ничего важного, и можно было бы поваляться ещё, но… хосок резко садится, встряхивая головой, спускает ноги на прохладный пол. кое-как нащупывая тапки и влезая в них, выбирается из кроватного плена, едва ощутимо ориентируясь во времени и пространстве. алгоритм, алгоритм. он лениво оборачивается, кидая взгляд на провал между подушками, и хмыкает. кофе, глазунья, тосты… наглый возмутитель спокойствия всё так же бессовестно храпит в одну морду, подрыгивая лапой в особенно увлекательных моментах. корм.

***

яичница скворчит на сковородке, тосты на тарелке, кофе в правой руке, левой чон переключает каналы, прислонившись бедром к кухонному столу и прижимая плечом к уху телефонную трубку: — да, намджун, да-да… японские новости, мультики, тупые утренние сериалы. — да, только какого черта ты мне звонишь из-за этого в сраные шесть утра… кухонные изыски для домохозяек, телемагазины, бейсбол. — да я же пошутил, ты чего, я бы не полез смотреть видеокамеры из-за юнги, нахер он мне сдался в форме горничной… тупые селебрити, опять мультики, новости… бинго. — я, конечно, представлял, что тэхён может дров наломать, но не таких. — вздохнул намджун в трубку. — кстати, ты уже видел утреннюю сводку? юнги ещё возиться с заказом, но укряхтится, если узнает, какой фееричный хуй подложили ким сокджину на- экран телевизора высвечивает большое здание «башни джинна», как называют её местные воротилы, и смазанную фотку в профиль самого владельца здания, видимо сделанную впопыхах незадолго до утренних новостей журналистами: — …ким сокджин, генеральный директор компании «worldwide industries», понёс значительные денежные потери вследствие срыва сделки с восточными представителями их интернациональной компании… — намджун, у меня глазунья стынет, кофе горит, я перезвоню. — тараторит хосок в трубку, уставившись в экран телевизора. он сбрасывает вызов, кидая телефон на стол, и прибавляет громкость. — …пострадала репутация сотрудников и всех членов компании. сегодняшней ночью группой неизвестных варварски были изувечены эмблемы компании «worldwide industries» во всех точках мира, от логотипов до рекламных баннеров, на анатомическое изображение мужского полового органа с лейблом компании… на экране стремительно пролистываются несколько зацензуренных кадров рекламных щитков, на которые среднестатистический житель бы возмутился наглостью хулиганов, но отнюдь, отнюдь не хосок. — джонни, иди жрать, — орёт он, когда кадры меняются на разжиревшего бизнесмена и его тёлку, ярко улыбаясь во все 32 и скидывая сгоревшую глазунью в мусорный бак, — поднимай свой зад, котяра! чон опрокидывает в себя остатки кофе, обдумывает мысль стукнуться тэхёну и сдать с потрохами намджуна за звонки в шесть, мать его, утра, но заинтересованная морда, выглядывающая из-за угла выветривает всё недовольство. он наполняет миску, толкает её к рыжему и, дождавшись пока тот соблагоизволит принести свою морду к корму, гладит это тщедушное тельце, хрипящее от удовольствия: — жри-жри, джонни. нас ждут великие дела.

***

роскошь барокко буквально сдавливает плечи входящего, указывая на место и статус хозяина: кремовые бархатные стены, большое зеркальное панно в инкрустированной золотом ажурной оправе, сводчатый потолок с белой лепниной и рукописными шедеврами, откуда взирают грозные очи валькирий и ажурных купидонов наперевес со стрелами любви, канделябры с изысканными вензелями, камин из белого мрамора, который остаётся холодным, несмотря на ютящийся в нём огонь, крепкий дубовый стол и стулья, обитые парчей цвета королевского бордо — всё это задаёт звучание власти, песни силы, присутствующей здесь. бугай осторожно приоткрывает дверь и облизывает пересохшие губы. — сэр… — хосок, псина вшивая, надо было сразу решить всё… — шеф… — пошёл нахуй отсюда! — дверь в кабинет стремительно захлопывается, и пепельница ударяется об итальянскую древесину, рассыпая пепел на пороге как остатки сокджиновой мечты о беззаботной жизни в раю из бабок, денег, денежек — хрустящих купонов в великолепную жизнь. сука, сраный чон хосок. сукасукасука! блять, надо же было опять ему вылезти из какой-то сраной дыры и попортить сокджину сделку всей его жизни с этими черножопыми арабами. с арабами, которые посадили всю верхушку нынешних бизнесменов на свой большой чёрный денежный хуй. и сокджин бы тоже их сейчас садил, если бы не сраный чон хосок, который всегда лезет, когда не надо. он тяжело вздыхает и трёт руками лицо. — надо же, блять, было… нижний ящик стола отодвигается и его содержимое видит свет на зеркальной поверхности стола прежде, чем быть вмазанным через стодолларовую купюру в организм руководителя компании «worldwide industries», по совместительству являющимся одним из основной десятки капиталовложителей америки на чёрном рынке по сбыту оружия и поставки рабочих девочек в мичиган. ким сокджин, приятно познакомиться. завидный 25-летний холостяк, бизнесмен, миллионер и разбиватель нежных девичьих сердец, сияющий белоснежной улыбкой на обложках глянца, которому вмазаться в стрессовой ситуации становится почти традицией, шаря трясущимися руками среди запасов дури в столе на ближайшую неделю. сокджину в особенно тяжелых приходах кажется, что говнюк чон послан ему злоебучей кармой, чтобы он наворачивал говно ложками за всех тех, кто нахлебался сполна стараниями его кривых пальцев. и вот каждый раз, когда сокджин ширяется, стоит этот божий посланник и взирает на него, обдолбанного до соплей, укоризненно так, и пиздит, мол, в кого ты превратился, ким сокджин, разве мало тебе было говна в приюте, разве мало тебе было на- — пошёл нахуй. он скривился, втёр остатки кокса в зубы, расправил пиджак, откинул челку с глаз и нажал кнопку вызова в приёмную: — лиззи, дорогая, позови капрала, срочно. — он подумал немного. — и пусть возьмёт ребят. — хорошо, сэр. — проклекотал тоненький голосок. — что-нибудь ещё, сэр? — да, отмени все встречи с журналистами и найди там самого рьяного из них, дай ему денег и пусть придумает каких-нибудь героев поколения. — он взохнул. — и лиззи… — да, сэр? — найдите кого-нибудь. ягненок, лиззи. — да, всё будет улажено, сэр. капрал сейчас будет, сэр. сокджин отжал кнопку вызова, тяжело откинулся на спинку кресла и потёр глаза. под веками расплылись лиловые пятна, яркие белые точки и теплый желтый свет, мягкий, совсем как тогда, давно, когда ещё не было джинна и его башни желаний. не то чтобы он не вспоминал о том времени — нет, конечно, — но тогда он был. он просто был ким сокджином. помнится, была хорошая погода, освежающе-прохладный ветер в летний зной, тень склоненной в вечной печали ивы окутывала плечи и белый крахмал его отутюженных рукавов, да, помнится…

» — хён, смотри, как я могу! хосок почти подпрыгивает от нетерпения в ожидании, пока хён, наконец, не поднимает голову от своей скучной книги и смотрит на него, хосока. он берёт разбег и, чётко считая количество шагов, подпрыгивает, и делает сальто вперёд, ровно приземляясь на обе ноги и тут же расплываясь в заразительной улыбке. — ты видел, видел, хён?! сокджин мягко улыбается, откладывая книгу и гася неприятные колючки беспокойства в груди за шебутного донсэна: — конечно, хосок-и, хён видел. чон смеётся, подбегая к хёну, цепляет его за руку и неуклюже стаскивает со скамейки. — пойдём, хён, я и тебя научу. — но хосок, подожди, я не могу… сокджин стопорится, утыкаясь пятками в землю, а хосок всё тянет и тянет… раздаётся сдавленный вскрик и глухой звук удара. — хён, простиии… сокджин переводит взгляд от грязно-травянистых разводов на кремовых брюках, что он так усердно отглаживал с утра, на виноватое лицо хосока, готового признать за собой все беды мира, сдавленно прыскает и разражается весёлым смехом. чон в страхе приоткрывает зажмуренные глаза, неуверенно улыбается и постепенно смелея, вторит громким смехом хёну в ответ».

полог опустившейся тишины из клубящихся воспоминаний прервал стук. тупой звук от удара многострадальной пепельницы об открывающуюся дверь, сокджин переводит взгляд с откатившейся розовой пиалы на молодое лицо начальника его охраны, вставшего на пороге с пятью амбалами за спиной. — какие приятные лица! — он улыбается, встречая непроницаемый взгляд капрала. — я тут объявляю охоту на одну тощую тушку, мне нужен охотник. присоединишься? — вы же знаете. — сжатая линия губ и холодная готовность. — ну, я же учитываю твоё мнение. капрал кивком указывает команде стоять и вновь обращает напряженный взгляд на шефа, садясь в кожаное кресло напротив. — что, мне и пошутить нельзя? — сокджин смешно квохчет, откинувшись в кресле. капрал на секунду прикрывает глаза, сосредотачиваясь на холоде стали в левом берце, в обоих карманах темных джинсов, на ремне между лопатками, в трёх внутренних и двух внешних карманах халфайгеровской косухи, что так приятно пахнет новой кожей, и растягивает губы в редкой улыбке. — что за дело?

11 часов назад

старая американка, собирающая пыль дорог, джаз, мягко льющийся из салона и ласково греющее закатное солнце. одинокие кактусы, дикие тушканы и белеющая вдалеке заправка не в счёт. — так куда мы едем, тэ? — чимин отклонил голову к окну, подставляя лицо тёплому ветру и жмуря в удовольствии глаза. в салоне мягко пахнет сандаловым маслом и колой, из бардачка торчат упаковки скиттлс, ягодные тянучки и упаковки из-под орео. и двигатель больше не тарахтит — их детка снова в полной боевой готовности. тэхён задумчиво постукивает по рулю пальцами в такт старой как мир мелодии, отстраненно вглядываясь в дорогу, приспускает на нос солнечные очки и поворачивается к чимину. — навстречу приключениям, конечно же. — он давит смешок и снова возвращается взглядом к дороге. — мы уже почти на месте, чимин-а. — я не совсем догоняю… — тот приоткрывает глаза, тянется рукой к тянучке и закидывает её в рот. — чего нам делать в детройте? ты же так рвал отсюда когти и теперь снова возвращаешься. что за круг сансары вообще? это же не ради дурацкого дня рождения? он хмурится и, нервничая, начинает быстрее жевать конфету, из-за чего становится похожим на надутого хомяка — тэхён еле сдерживается, чтобы не спизднуть чего. и всё бы хорошо, но за такое и втащить может, не посмотрит, что из жопы его вытащил, пошлёт нахер тэхёна и всю его вшивую контору. тэ улыбается, наклоняясь ближе к лобовому, и вглядывается в появляющиеся очертания родного гадюшника, который он в спехе покинул два года назад, бросив вещи, деньги, студию, посылая к чертям этот город и всех его богадельников. — навестим старых друзей. я что-то соскучился. — да, и поэтому ты достал свою вонючую кроличью лапку и эту ужасную сумчищу с подсолнухами. — чимин многозначительно поднял бровь. — а ты достаёшь их только тогда, когда мы идём на охрененно всратое дело. тэхён в изумлении расширил глаза, кинул короткий взгляд через плечо на задние сиденья и чертыхнулся. — всё-то ты… — тэ, если это ради меня, то… — он замялся. — ты ведь знаешь, что хоть я и задница… тэхён хмыкнул. — но я стараюсь. блять, тэ, не порть момент. — чимин бьёт его кулаком в плечо, на что тот задорно посмеивается, отклоняясь. — короче, я благодарен тебе за то, что вытащил меня из дерьма. — он хмурится, отводя взгляд на возвышающиеся вдали дымящиеся трубы местных заводов. — если бы не ты…- взъерошивает волосы, нервничая. — короче, если бы не ты, я бы сдох на члене одного еблана в приходе от экстази, или снежка, или ещё какой дури, ага. в одном из тех притонов, ну, куда пускают только отбитых и занюханных подонков… — выдыхает сдержанно. — и их шлюх. тишина съедает воздух между ними на мгновенье, когда тэхён останавливается, чтобы заплатить госпошлину, но затем разбивается вновь одной лишь фразой: — да я же знал. — тэ ловит изумлённый взгляд, который тут же начинает пропитываться возмущением, и спешит смягчить признание. — я ждал, когда ты сам захочешь поговорить об этом, поэтому не говорил ничего. видимо, время пришло. он нервно потёр кончик носа. — но подарок я тебе знатный приготовил, поэтому сиди и наслаждайся. мы приехали почти. и правда. тэхён старается-старается, убегает-убегает и вот он, снова смотрит на эти обветшалые и покинутые всякой тварью лачуги. мёртвый? не то слово. окраины детройта будто говорили каждому путнику «вали и не возвращайся» — настолько отталкивающе и мрачно они встречали гостей. как в зомби-апокалипсис, знаешь, ты смотришь за стену каждого дома и ждёшь, когда оттуда выскочит какой-нибудь орущий и голодный кусок мёртвой твари, чтобы сожрать тебя с говном и потрохами, ха-ха. — чертовски милый город. — как и его жители. — скалится заправский лихач и даёт по газам. — повеселимся? — до первого бара, тэ, до первого бара. — да нам дальше и не надо. черная американка взбивает пыль полуразрушенной дороги, будто жирная молли в своей булочной тесто; воздух дрожит, пахнет горелой резиной и ягодными тянучками. блеск зажигающихся неоновых вывесок пророчит горячую ночь.