Тень от дыма

      31 мая.        Пряников сел за стол и сцепил руки в замок, внимательно всех оглядывая. Потом поправил, оттягивая галстук, как будто ему не хватает воздуха.  — Значит так. Я через пару дней в отпуск ухожу. Но не радуйтесь, это ещё не точно. — что-то изменилось в нем за последние дни, лицо стало менее эмоционально, а нижние веки чуть отвисли. Казалось, он очень устал.  — Ничего себе. — только и смог сказать Аверьянов.  — Давно пора, Андрей Васильевич. Я если честно и не помню, когда вы были в отпуске последний раз. — Вика почувствовала какое-то облегчение от этой новости.  — Значит я ухожу в отпуск. Вместо меня поставят Кравцова, скорее всего. Так что прошу, — на последнем слове он сделал ударение. — Прошу не позорить меня. Понимаешь Родионова?  — Да, Андрей Васильевич! — отчеканила Вика.  — Все свободны. Соколовский останься…        Когда все, кроме Игоря вышли, Пряников встал и подошёл к окну, что-то высматривая там и не поворачиваясь не громко спросил:   — Ты, я знаю, с Филимоновым встречался? Вопросы какие-то задавал.  — Встречался. — врать не имело смысла.  — О чем говорили? Или не скажешь? — он повернул голову, так что стало видно его профиль и взгляд устремленный вниз.  — Сказал, что ничего не знает. Не знает ответов на мои вопросы. — Игорь старался быть, как можно убедительней, ему не хотелось подставлять генерала. Он даже задумался, а жив ли теперь тот.  — С Филимоновым ничего не случилось? — прямо задал вопрос. — Может случайно на машине разбился? Или повесился?  — С ума сошел?! — Пряников, наконец, развернулся и посмотрел на него. — Что с ним станется? Он же генерал! Всё, иди! На столе зазвонил телефон, Пряников снял трубку и, внимательно слушая, рукой показал Соколовскому, что бы тот пока не уходил. Закончив слушать, он повесил трубку.  — Вот, как раз твой Филимонов звонил. В коттеджном посёлке женщину пытались отравить, попросил меня уделить особое внимание этому случаю. — он словно хотел показать, что он и генерал — лучшие друзья. — Так что собирайтесь там все и езжайте в больницу.       Игорь дернул на себя ручку двери кабинета. Вошел. Вика стояла рядом с его столом, в задумчивости склонив голову. Её волосы были без привычного хвостика, и словно светились от проходящего сквозь завитки солнца.  — Вика, нас ждут… — он попытался привлечь её внимание, но слова застряли в горле, не хотелось никуда уходить. Она посмотрела на него. Как-то слишком спокойно, широко открыв глаза, синие и безмятежные, как смирившееся море. Всего на мгновенье в них вспыхнуло смятение и растворилось сизым туманом, а у него просто не было другого выбора, как утонуть в этой синеве. Её приоткрытые манящие влажные губы совсем не оказали сопротивления. Поцелуй получился глубоким и чувственным. Мягкие, податливые, отвечали на каждое его движение. Путаясь одной рукою в волосах, прижимал её как можно ближе, другая легла на талию и, обхватив всю её, притянув, пошла выше, по тонкой ткани блузки, отчетливо чувствуя под ней гибкое тёплое тело. Игорь ощущал тонкий дурманящий аромат её волос, скользивших шёлком под его пальцами. Вика обняла его, крепко вцепившись в плечи, так сильно, что, казалось, боится поверить, что всё это правда, что всё происходит с ними здесь и сейчас. Его горячие руки ласкали её спину, и Вике казалось, что на ней ничего нет, что она обнажена. Ей нравилось быть так близко, прижимаясь к нему всем телом, чувствуя на своем теле его пальцы и в себе его язык, быть поглощенной его желаниями. В какой-то момент стало не хватать воздуха и пришлось отстраниться. Они стояли, соприкоснувшись лицами, и, чувствуя горячее дыхание, чувствуя пульс, он легко прикоснулся губами к уголку её рта, к щеке. Она склонила голову, обжигающее наслаждение прошлось вниз по её шее, по тонкой коже, к ключице, а Игорь услышал её короткие вздохи, такие сладкие, тихие, как капающая на бархат вода. Их взгляды снова встретились, и от его зелёных, влажных, проникающих глаз ей стало не по себе, в груди загорело и, словно начал смещаться центр тяжести в её теле. Вика закрыла глаза и прильнула щекой к его плечу, он крепче прижал ей к себе, обняв так крепко, как только мог, желая чувствовать её всю, а её руки сомкнулись у него за спиной, ощущая, как напряглись его мышцы. Она чувствовала, как его пальцы, дрожа, осторожно перебирают волосы у неё на затылке, почувствовала всем телом, как он тяжело вздохнул, как глухо бьется его сердце. Что-то случилось с пространством и временем. Мир замер вокруг.       Игорь глубоко вздохнул и дернул ручку двери кабинета. Вошел. Вика стояла рядом с его столом, в задумчивости склонив голову. Её волосы были без привычного хвостика, и словно светились от проходящего сквозь завитки солнца. Она резко отдернула свои пальцы от губ и растерянно посмотрела на Игоря. Часы на стене громко затикали, торопя время, а мираж растворился, не дав воплотить иллюзию в реальность.  — Вика, нас ждут… В поселке женщину пытались отравить.  — Да, иди. Я сейчас приду. — она отвернулась и подошла к зеркалу у своего стола, стала собирать волосы в привычный хвостик.  — Умерла она от сердечной недостаточности. — они опоздали. — Могу предположить, что отравление, что именно, как говорится, вскрытие покажет. Мне звонили уже, ваши ведь забирают? Врач, высокий, с залысинами в больших очках, пояснял полицейским, что произошло. Почему пострадавшая женщина лежит, раскинув руки на кровати, и не дышит. Молоденькая медсестра, путаясь в проводах, пыталась собрать в коробку какой-то прибор, её было видно в приоткрытую дверь в палату.       Дорога к элитному посёлку пролегала сквозь лесополосу. Сквозь зелень леса мелькало белое, словно снег ещё не сошёл. Мимо изредка проносились дорогие машины, преимущественно черные и красные. Игорь подъехал к пункту охраны, здоровый охранник в форме, в белой рубашке с короткими рукавами, похожий на американского полицейского, зачем-то козырну ему ладонью, подошёл к машине. У обочине дороги Соколовский наконец разглядел, что всё подножье леса было усыпано маленькими белыми цветами на зелёном ковре. Увидев удостоверение, «американец» махнул второму охраннику, шлагбаум медленно пополз вверх, освобождая дорогу. Майор Родионова ехала за ним в машине Аверьянова. Идеальная ровная поверхность положенного в посёлке асфальта, аккуратно подстриженная трава, разбросанные на широких газонах причудливые цветные клумбы и кусты, редкие высокие сосны и ели, создавали самое благоприятное и благополучное впечатление. С одной стороны находился участок леса, всё так же на пушистом зелёном, в снежно-белых бусинках цветов ландышей. Чистое высокое голубое небо с редкими неподвижными ватными облачками дополняли картину. Везде витал сладковатый, тонкий приятный аромат, отдающий слегка жасмином, как будто кто-то забрызгал всё пространство специальным ароматизатором для элитных посёлков. Дом пострадавшей в английском стиле с разноуровневой коричневой черепичной крышей и двумя белыми колоннами у входа по центру фасада, облицованный светлым ровным кирпичом. Дорожки, выложенные плиткой, желтый шезлонг, рядом с прозрачным бассейном. Кованный черный забор, с острыми пиками. На звонок никто не ответил, Родионова толкнула тяжелую створку ворот, та была открыта. Дверь в доме тоже была не заперта. Большая светлая гостиная, диван, настоящий камин и картины. Большие окна с прозрачными светло-желтыми шторами, всё залито светом.  — Вы кто? — невысокий худой молодой человек, с рыжими волосами и прыщавым юношеским лицом, испуганно стоял внизу винтовой лестницы.  — Полиция. — Вика достала из сумки удостоверение и протянула молодому человеку. Тот даже не посмотрел, просто кивнул головой и не глядя на них прошел в гостиную и сел с краю большого мягкого дивана. Притянул поближе к себе пёструю подушку, обняв её рукой.  — Как вас зовут? Вы ведь сын? — именно он нашёл свою мать утром в кухне, лежащую и дергающуюся в конвульсиях.  — Кирилл. Авдеев.  — Где твой отец? — спросил Игорь, надо было понять, кто из семьи, где находился, со вчерашнего вечера.  — Он в командировке, в Индии, контракт заключать уехал… Неделю назад ещё. Я звонил ему, приедет через три дня.  — Так. Хорошо. — спокойно и уверенно сказала Родионова. Казалось, что стоит только чуть пережать и парень разрыдается. — А ты где был? Вчера вечером, ночью?  — У друзей я был вчера, пришёл часа в три. Утром мама меня разбудила, мне в институт надо было… Она должна была приготовить мне завтрак и позвать к столу. Как всегда. Я слушал музыку и снова уснул. — Кирилл, смотря на Родионову, как загипнотизированный пересказывал ей всё, что произошло. — Проснулся, точно помню, на телефон посмотрел, в десять тринадцать. Спустился и увидел её. Он заморгал, глаза стремительно становились красными, узловатые пальцы нервно перебирали бахрому подушки.  — А где кухня? — Игорь решил, что пора пройти на место преступления, но, не дойдя до кухни, он обернулся, зацепившись рукой за проём. — И что на завтрак было? Кирилл непонимающе на него посмотрел, растопырив сырые ресницы.  — Блинчики… Как всегда… Кухня была похожа на мастерскую шеф-повара. Длинный блестящий стол с раковиной и варочной панелью, над которым висели, отливая идеально-отполированными боками бесчисленные сковородки и кастрюли разных размеров, на полках у стены множество баночек и скляночек, внутри которых были какие-то травы и специи. Идеальная чистота, только на гранитной столешнице стола стояла кастрюля, заглянув в которую Вика обнаружила там подсохшее коркой тесто. На полу у стола какие-то пятна. Там же валялся распечатанный блистер от таблеток.  — Что ж Илья не едет. — Родионова достала телефон, решив сама ему позвонить.  — Вон, идет! — Аверьянов увидел эксперта.  — Я немного с Гвоздевой поработал, Виктория Сергеевна, надо же было узнать, от чего она умерла. Похоже на отравление гликозидами — сильно влияют на сердечную систему. Если это конечно отравление… А это что у нас? Таблетки от рвоты… Тут больше ничего нет?  — Нет.  — В желудке нашел картошку. — что-то соскребая с пола, подняв голову сказал Илья. — перевариться почти не успела, значит ела с утра и если это отравление с ней попали и гликозиды. Химический анализ содержимого желудка сделать не успел, там работают, конечно, сделают — позвонят.  — Всё сегодня не так, как надо. — майор Родионова нервничала. — И почему ты один? Илья пожал плечами.  — Ладно, Игорь, пойдемте по соседям пока. Жека, тут оставайся, опроси ещё сына и осмотри ещё всё…       Они вышли из дома, оставив Семёнова и Аверьянова работать. Выйдя за ворота, прошли к соседнему дому, аромат неведомых цветов усилился. Было тихо и тепло, в неподвижном воздухе медленно плыли какие-то пушинки. Соседний коттедж был аналогичный первому, только крыша была зелёная, а на пристройках по бокам — серая. Еще не оформившийся полностью, со светлой нежной зеленью по металлическому забору начал расти плющ, плотно обхватывая каждую черную чугунную трубку. Из-за приоткрытых тяжёлых дверей дома доносился звук, сначала резкий, потом слабый, протяжный, как будто кто-то нажимал на клавишу рояля и, не отнимая пальцев, ждал, пока инструмент отдаст всё, на что способен. Ворота пикнули и начали открываться, голос хозяйки из динамиков не стала спорить, когда ей сказали, что пришла полиция. На участке рядом с воротами росло несколько маленьких ёлочек, между которыми земля была перепахана, а рядом опираясь на лопату, стоял крупный мужчина в джинсовом комбинезоне с мясистым красным лицом. Завидев незнакомцев, он приподнял кепку с головы и склонил голову, приветствуя. Женщина, лет сорока, в светлом лёгком костюме, с каштановыми, в лёгких волнах волосами, встретила их в гостиной, в которой и правда стоял белый открытый рояль. Она то сжимала руки перед собой, то снова опускала их вдоль тела.  — Мы не были близко знакомы. Так, соседи. Года два здесь живём. Я работаю музыкальным работником в местном детском саду. Заходила к соседке иногда, знаете у неё муж специями занимается, так, делилась иногда. — она снова сжала руки перед собой.  — А почему у вас камер нет? — Вика задала вопрос, если бы камеры были, всё было бы куда проще.  — Почему нет? Есть, по периметру посёлка. Тут же охрана, ночью патруль. А кому личные надо, каждый сам для себя решает. Тут все свои…  — Говорите свои, а соседку едва знали. — Игорь внимательно смотрел на неё, видно было, что женщина нервничает. — Подпишите пока протокол, возможно, позже вам придётся проехать в отделение.        Когда женщина подписывала бумагу, сев на софу рядом с прозрачным столиком, он заметил, что в углах её ногтей черное. Вернувшись в дом жертвы, где Семёнов всё уже осмотрел и закончил свою работу, а Жека ничего подозрительно не нашел, Соколовский и Родионова узнали ещё очень интересный факт. Оказалось, что женщина отравилась не просто гликозидами, а гликозидами, содержащимися в цветках ландышей, что подтвердило более детальное изучения содержимого её желудка.  — Как она только смогла съесть такую дозу? Они ведь горькие должны быть. — удивлялся Илья. Впрочем, у жертвы были проблемы с сердцем, что способствовало её скорой смерти. А посуду из-под остатков ужина она видимо успела помыть. На самоубийство похоже не было, она собиралась готовить завтрак сыну, но так и испекла блинчиков. Рассматривая кухню, Вика обратила внимания, что всё развешано строго по размерам, каждая сковорода и кастрюля на своём месте. Посему выходило, что не хватает одной сковородки. Озвучив вслух этот факт, Родионова внимательно и многозначительно посмотрела на Аверьянова и Соколовского.  — Где ж мы тебе её найдем, Виктория Сергеевна? — Игорь понял, куда она клонит, недалеко от дома он видел мусорный бак. Зеленая металлическая коробка ничем не отличалась от своих собратьев в каком-нибудь спальном районе города, ни видом, ни запахом. Нагревшиеся от солнца в зените ароматы отходов человеческой жизнедеятельности, смешиваясь с маслянистым сладким запахом ядовитых цветов, вызывали тошноту и Соколовский, сглотнув подступивший к горлу ком, и резко посмотрев на Родионову, заглянул в контейнер.  — Вика, признайся, это месть! — стоявший рядом с Игорем Аверьянов тоже не хотел лезть в помойку.  — Пряников не дал пока добро продолжать допросы. Нам бы соседку ещё раз опросить, что там она копала на своем участке? — теория «шести рукопожатий» сработала и в этот раз. Они не знали, кто был муж той женщины, но, видимо, это хорошо знал подполковник. — Если ничего не найдем, по камерам охраны узнаем всех, кто находился здесь, потом отпечатки снимем. Будем искать.  — Это несколько недель работы! -…Если ничего не найдем, значит сама. — Вика казалось, никого не слышит. Через несколько минут донесся крик Жеки:  — Я нашёл! — блестящая сковородка возвышалась над отверстием бака. Из соседнего отсека, с очень недовольным лицом, вылез Соколовский.  — Молодец! Жека, Игорь, давайте к эксперту! И Аверьянов, держа двумя пальцами в перчатках сковородку за ручку, направился к синему фургону Ильи.  — Я заканчиваю тут, хватит с меня. Мне срочно нужен душ. — Игорь отряхался, сбрасывая с себя какие-то крошки. Его спина, в синей футболке взмокла, лоб блестел от пота.  — Как от тебя несёт… — Вика зажала нос.  — А кто меня отправил?.. По мусоркам рыться? Теперь вот наслаждайся. И поедешь обратно, кстати, в моей машине. — шутливо-угрожающе и пристально глядя.  — Прости… — она слегка, на секунду, улыбнулась и снова стала серьёзной. Подул лёгкий теплый ветерок, подхватив её выбившиеся пряди и путая в них снежинки белого пуха. Легкое чувство дежавю пронзительным одиночным звуком клавиши рояля затронуло что-то внутри него и сразу же растворилось, словно и не было ничего.        Отпечатки пальцев на посуде совпали с отпечатками соседки, садовник под нажимом рассказал, что перекапывал между елями поляну с ландышами, а она не стала отпираться. Подполковник дал добро, и её привезли в отдел.  — Мы переехали два года назад. — она, глядя в одну точку, спокойно давала показания. — А эта, Светлана, я её давно знаю, в школе вместе учились. Она меня даже не узнала, думаю так. В одиннадцатом классе, кто-то стал распускать обо мне нехорошие слухи. А это была не правда! — она словно оправдываясь, посмотрела на Вику, потом на остальных, словно пыталась найти поддержку.  — А что случилось сейчас? Что произошло? — Игорь хотел знать, что побуждает человека сначала терпеть, ничего не делать, а потом, в какой-то момент принять решение мстить.  — Она не узнала меня. А вчера утром я зашла к ней за одной специей, я часто к ней приходила и всё ждала, когда она меня узнает, вспомнит… Мы заговорили о её сыне, о том, что она рано его родила. Она со смехом вспомнила, как с подружками в школе они доставали одну девочку… Понимаете? Она говорила обо мне! Я вернулась домой, знала, что ландыш ядовит, нам давно говорили, что это опасно — целые поляны ядовитых цветов вокруг, что надо от них избавляться. Захватила пригоршню цветков и, вернувшись, якобы забыв взять специю, когда она вышла куда-то, бросила ей в сковородку и быстро перемешала. Представляете, она ела прямо из сковородки! — последний факт, казалось, словно оправдывал все её действия. Голос её постепенно стал более хриплым и дрожащим. — Я просто не выдержала, всё время думала об этом. А она меня даже не узнала…  — А, вы, ничего не хотите сказать? — Вика обратилась к сидящему рядом адвокату, который молчал и только, едва улыбаясь и одобрительно качая головой, неотрывно смотрел на клиентку сквозь тонкие стёкла своих очков в золотистой оправе.  — Нет, моя клиентка делает признательные показания, как видите. Когда отравительницу увели, а адвокат ушёл, Вика не выдержала и высказала своё мнение.  — Странный у неё защитник, мог бы что-нибудь придумать. Как минимум могли бы затянуть процесс. В больницу бы её, что ли отправил, она конечно не похожа на сумасшедшую, но попытаться стоило.  — Да, Вика, не надо было ему. То есть не ему, а мужу. Знаю я его, приходил к нам на ужин к отцу Нинель, и приходил не с женой, а с любовницей. Просто появился удобный повод избавиться от супруги.  — А просто развестись нельзя, да?  — Может там брачный контракт какой-нибудь. — Жека повел плечами, вспомнив личное.        Сестра Соловьёвой жила в том же выкрашенном жёлтой краской доме с плющом, что и сама Марина Соловьёва, после её смерти она переехала жить в эту квартиру.  — Кто вы такой? — спросила пожилая женщина, с крашеными рыжими прямыми волосами и длинным растянутым ртом, через цепочку.  — Полиция. — она быстро взяла удостоверение своими цепкими пальцами и внимательно изучила. Вернув, внимательно посмотрела на Игоря, лицо её расслабилось, открыла дверь и сказала:  — Ну, заходи, Игорь Владимирович. Дверь не забудь закрыть. Игорь прошел вглубь квартиры Соловьевой, ничего не изменилось, по крайне мере так ему казалось, ведь он был здесь всего один раз. Он сел на предложенный деревянный стул, рядом с круглым столом, укрытым скатертью с бахромой.  — Чаю? — донеслось откуда-то из глубины большой квартиры.  — Можно… Соловьева принесла поднос с чашками и прозрачной сахарницей. Она села рядом, подперев щеку рукой, и растянула губы в улыбке. Смотрела на него.  — Да, ты, пей, пей! Не обращай на старуху внимания!  — Я чего-то не понимаю? — спросил Игорь, немного склонив в бок голову. Соловьёва вела себя так, словно они были давно знакомы, хотя он едва узнал её сегодня.  — Наверное нет. — она хлопнула руками по своим коленям, обтянутыми цветастой юбкой.  — Так, расскажите. Расскажите всё, что знаете.  — Я помню Игорь, тебя совсем маленьким. Сколько тебе было? Лет пять, шесть?  — Я был здесь? — мысль о том, что отец водил его к своей любовнице, не очень нравилась ему.  — Ты был, и твой отец…и мать. Ладно, не буду тебя мучить, расскажу всё, что знаю. Тем более Марина когда-то просила меня об этом, не серьёзно так, в шутку. После какого-то праздника, — она уже не улыбалась, взгляд был направлен в старую скатерть, в прошлое, и её ноготь что-то скрёб на бархатистой ткани. — Она просила, когда пройдёт много лет и её уже не будет, если ты вдруг придёшь, рассказать всё. Я забыла совсем об этом, а вот теперь вспомнила. И раз уж ты пришёл…  — А где они познакомились? Когда? Отец, мать, ваша сестра?  — А-а… — она протянула звук, качая головой, дав понять, что удивлена, о его неосведомлённости. — Сейчас, подожди.        Соловьёва опять ушла, а через минуту вернувшись, протянула Игорю стопку фотографий. Черно-белые фотокарточки запечатлели, его молодого отца, он еле узнал его, Игнатьева и Соловьеву, худенькую светловолосую девушку, все в темно-серой форме, в фуражках с кокардой гербом. На некоторых фото пиджаки были сняты, и фотографии были более фривольными. Вот отец приобнимает Соловьеву и они, улыбаясь, повернувшись друг другу в профиль, почти соприкасаются лицами, вот Игнатьев, изобразив гримасу, словно хочет съесть его отца, склонившись, нависнув над ним. Там же была и его мать с уже большим животом, в простом платье и всегда как-то в стороне, немного грустная. Игорь повернул одну из карточек, на обороте размашистым почерков было написано — 1987 год, девятнадцатое отделение милиции.  — Да, Игорь, они служили в милиции. Недолго, правда, потом твой отец и Игнатьев в бизнес подались. Будь он неладен. Но они продолжали общаться, приходили изредка к нам. Я-то уехала в восемьдесят восьмом, приехала только, когда союз развалился, но по письмам знаю, что отношения не прерывались. Маринка на психолога выучилась, потом Игнатьев с твоим отцом её на стажировку отправили, помогли с деньгами.  — Мой отец тоже в этом участвовал?  — Они оба ей помогали. Насколько я знаю, идея была твоего отца, они же давно с Мариной знакомы были, ещё со школы. Первая любовь. — Соловьёва вздохнула и приложила ладонь к глазам. Наконец, взяв себя в руки и заметив, что Соколовский мрачнее тучи, продолжила дрожащим старым голосом. — Да ты не думай, у него с Маринкой не всегда шуры-муры были! Не переживай! Ой, и зачем я тебе сказала, вот, дура!  — Почему они перестали общаться после смерти моей мамы? Совесть замучила? — он чувствовал, как мелкая злость захватывает всё внутри, захотелось сказать что-то обидное, колкое.  — Слушай самое главное. На следующий день после смерти твоей матери, отец привёл тебя. Ты весь дрожал, как осиновый лист, от тебя ничего нельзя было добиться, молчал, сжав зубы и кулаки. Твой отец думал, что Маринка сможет тебя разговорить, она же психолог, но ошибся. Тут нужен был врач посерьёзнее. Она со своей кафедры, где училась, какого-то профессора притащила, и он тебя вывел из транса. Я почти ничего не видела, только заглянув одним глазком во-он, в ту дверь, — Соловьева указала рукой на дверь в комнату. — Видела, как он качает перед твоим лицом кольцо на цепочке, а потом надевает тебе на шею. В общем, я не дура, допытала потом Маринку, она мне всё и рассказала. Что ты был дома, когда твоя мать умерла, что нашёл тебя твой отец, всего в крови, под кроватью, а в руке ты сжимал обручальное кольцо своей матери. В общем, ничего добиться врач от тебя тоже не смог, и тогда твой отец сказал, что будет лучше, если ты вообще навсегда всё забудешь. А на следующий день у тебя должен был быть день рождения, Марина так сказала, и профессор внушил тебе, что он и был. Вот такая история. Ты прости меня, если чем обидела, Игорь. Сестра всю жизнь в себе это держала, она хотела, что бы ты знал.  — Да…да… — Игорь был в шоке, в голове шумело, всё казалось нереальностью. Он видел убийцу или акт самоубийства, ему было страшно до ужаса, а праздника на следующий день не было, и не было свечей и торта. А он ничего, совсем ничего не помнил и даже намёка на страшные воспоминания. Он поставил руки локтями на стол, растёр ладонями лицо, пытаясь стереть с себя этот кошмар, пытаясь проснуться. Но Соловьёва всё ещё смотрела на него своими белёсыми голубыми глазами, на стене всё так же тикали часы, та же аляпистая ваза с китайскими мотивами в которой вечными сухостоями торчали какие-то ветки с оранжевыми цветками, а жёлтые, в зелёных листьях шторы всё так же слегка шевелились от ветра.  — Марине было очень жалко тебя, правда, очень, своих детей-то у неё не было. Она, дура, надеялась, что твой отец будет с ней после смерти жены. Но она, как всегда, ошиблась. После этого случая всё стало хуже, ни Игнатьев, ни твой отец уже не приходили, только через пару лет, он появился, потом ещё пару раз и больше я о нем не слышала.        Соколовский вышел на улицу. Серая грубая стена напротив, выкрашенные в блёкло-синий рейки лавки у подъезда, беспорядочно торчащие ветви неухоженных деревьев с пыльными листьями, беспощадно-голубое небо — всё было как всегда, как и год назад и, наверное, и двадцать лет назад тоже. Почему-то он не чувствовал не тепла, ни холода от лёгкого ветерка, задевающего его кожу, а яркое солнце казалось словно нарисованным. Мимо прошла какая-то женщина в платье в красный горошек, а он не мог отвести взгляда от путающихся в складках подола красных кругов, она заметила его внимание и, крепче прижав к себе белую сумку, ускорила шаг. Он закрыл глаза и резко помотал головой, пытаясь убрать, стереть красную рябь в глазах. Теперь он ясно понял, что Соловьева не врёт, он ощутил эту пустоту внутри, эти стертые воспоминания, как будто часть его давно умерла, но всё ещё бессмысленным грузом жила в нем, отбрасывая тень страха и беспомощности. Хотел ли он вспомнить исчезнувший день, взглянуть правде в глаза? Игорь и сам не мог себе ответить.        Бежевые, кажущиеся мягкими на ощупь обои и толстый темно-серый ковролин поглощали все внешние звуки и создавали ощущения отрезанности от внешнего мира. Игорь обернулся в мягком темно-коричневом кресле, окно было плотно закрыто тяжёлыми песочными шторами. Прилечь на софу, прикрытую одеялом в каком-то национальном орнаменте, он отказался — хотелось иметь хотя бы иллюзию, что он сам управляет свой жизнью. Приглушенный свет и ненавязчивое освещение от круглого светло-зелёного светильника на черном столике создавали ощущение покоя. Маленький, с блестящей лысиной старичок-психотерапевт в вязанной жилетке и светлой рубашке, с аккуратными седыми бегающими усиками, пронзительно-голубыми глазами и крючковатым носом внимательно слушал Соколовского.  — Мне необходимо вспомнить одно событие из моей жизни. Я забыл, вернее мне помогли забыть. — начал он.  — А с чем связано это событие, молодой человек? — голос врача был неожиданно мягкий и спокойный.  — Я был свидетелем смерти моей матери. Мне было семь лет. — он посмотрел старичку в глаза, решившись рассказать всё, как есть. — Она перерезала себе вены. Как мне сказали, со мной работал врач, он заставил всё забыть, …заменить другими воспоминаниями. Которых не было. Он использовал вот это кольцо. — Игорь делал паузы между словами, которые застревали в горле, а прикоснувшись к кольцу на шее, отчего-то задрожали руки и он потер свои колени, пытаясь унять неуверенность.  — Вы совсем ничего не помните? Может, что-то наталкивает вас на воспоминания, какие-нибудь запахи, звуки, ощущения? Сны? — врач наклонился чуть вперёд и сложил пальцы рук вместе, покачивая ими вверх-вниз.  — Только то, чего не было… Не знаю, я ни в чём не уверен… что, правда, что неправда! Просто хочу вспомнить, хочу быть уверен, что всё это было на самом деле! — Игорь почувствовал, что его голос прозвучал слишком громко.  — Думаю, у вас детская психотравма, осложненная психогенной амнезией. Это не так страшно, как кажется. Больше провалов в памяти не было? Странных ощущений, даже физических? — получив отрицательный ответ и немного помолчав. — Знаете — восстановление памяти, таких событий, это процесс очень долгий…и довольно дорогой. Что произошло с вами? Ребёнок, став свидетелем подобной ситуации испытывает страх, ужас, беспомощность. В будущем это превращается в гнев и чувство вины. Но детская психика очень гибкая и из двух зол выбирает меньшее. Травмирующее событие блокировались вашим подсознанием, это своеобразный механизм, инстинкт выживания, так сказать. Ваша детская психика выбрала единственный верное решение, как ей казалось — закрыла двери вашей памяти, вытеснила из сознания глубоко в подсознание, а врач ещё и ввел код на дверь замка. Если был гипноз, а он, судя по всему, был, ему не составило труда заполнить место образовавшегося пробела в памяти так называемыми ложными воспоминаниями. Хотя, во многих случаях, оказывается, что люди сами способны создавать такие воспоминания. Мы, одновременно и хотим всё знать, но наш мозг понимает, что истинные знания могут сломать, свести с ума и всеми способами пытается скрыть прошлый неприятный опыт, так стоит ли открывать «ящик Пандоры?». И как я уже говорил — это долго и дорого. Кроме того, возможно понадобится медикаментозное лечение. Гипноз опять же.  — А память может вернуться сама? Могу я что-нибудь сам для себя сделать? — у него не было времени, и, к тому же, Игорь решил, что больше никому не позволит копаться у себя в голове.  — Вы говорите есть сны, значить мозг сигнализирует, что травма не прошла, вы снова и снова переживаете эмоционально окрашенный опыт. Говорите, что раньше такого долго не было? Значит что-то повлияло на то, что воспоминания стали всплывать. Какие-то триггеры, то есть раздражители, напоминания о случившемся. Это может быть похожая ситуация, или определённый звук, запах, цвет — всё, что угодно, что так или иначе связано с тем, что было. Но опять же, у вас, судя по всему, очень крепкая установка на сокрытие, соответственно вы можете получить опять ложные воспоминания. Обычно пациенты избегают мыслей, разговоров, раздражителей-напоминаний о травме, но если вы будете сознательно к этому стремиться… Кто знает. Кстати, воспоминания возвращаются обычно в хронологическом порядке, с самых старых, к последним, главным травмирующим событиям. Но еще раз предупреждаю, что последствия непредсказуемы, молодой человек. — врач немного откинулся на кресле и поднес руку с большими круглыми часами к лицу. Потом, постукивая ногой по полу, наклонился вперёд, сцепив перед собой руки и тихо сказал. — Время консультации истекло.        Соколовский зашёл в ближайший наполненный мельтешащими людьми магазин и выстояв длинную недовольную очередь в кассу, оплатил бутылку водки. Всё было слишком. Эта тяжесть не только внутри, но и снаружи сдавило всё тело, не давала думать, сосредоточиться. Хотелось одновременно и вспомнить, что было тогда, пятого июня, девяносто четвёртого года и забыть весь сегодняшний день. Он сел в машину, бросил бутылку на сиденье рядом и снова вгляделся в спешащую по своим неотложным делам толпу навстречу. Откинулся на спинку, разглядывая шершавую серую поверхность обивки, заметил небольшую вмятину, какой-то изъян, подняв руку, потрогал. Снова уставился на бесконечное передвижение ног толпы, как огромной сороконожки. Прикоснулся рукой к кольцу на шее, ощутил его гравированную поверхность с небольшими прорезями и выемками с выпуклостями. Слегка провёл указательным пальцем по ребру кольца, потом снова. И снова. Словно мелкая цепочка из металлических шариков. Тактильные ощущения от прикосновения были какими-то успокаивающими, почти умиротворяющими, ему показалось, что он сейчас провалится в сон. Пальцы вздрогнули, ощутив под собой что-то теплое и нежное, что-то живое. Он вспомнил. Отчётливо вспомнил, как обнимал свою маму за шею, когда утром она разбудила его. В один из солнечных весенних дней, с пробивающимся сквозь шторы ярким солнцем и весёлой капелью за окном, с весенним влажным свежим воздухом смешанным с смехом и радостью, от неумолимо надвигающегося лета. Как тогда его маленькие детские пальчики, всё перебирали и перебирали цепочку на её нежной шее и, как это было успокаивающе и придавало уверенность в завтрашнем счастливом дне. Это открывшееся перед Игорем откровение заставило его прийти в себя. Открыть глаза и попытаться привести мысли в порядок.        «Фишер, банк, Васильев, отец и Игнатьев в милиции, цепочка его матери, такая же, как и у Игнатьевой Веры, бесконечная ложь подполковника, ложь… Может эти воспоминания тоже лживы? Просто ложные, как сказал врач. Просто жажда утерянной давно связи». В одиночку ему не справиться, не справиться со своими сомнениями. Появилась острая необходимость с кем-то поговорить. Игорь достал телефон и нашел её номер. Но позвонить не успел, пришла смс: «Ресторан Буш-дю-Рон. 20.00». Номер не определялся и Соколовский даже на какой-то момент решил, что не будет больше играть по чужим правилам. Он никуда не поедет, а если кто-то, что-то хочет ему сказать, то он здесь, и никуда не прячется.        Размышляя над этим, он всё же доехал до ресторана. Маленькие столики и плетёные кресла перед входом, свисающие со стен лианы розовых мелких цветов, тяжёлая дверь, узкий коридор, облицованный светлым кирпичом, с развешанными по стенам в шахматном порядке картинками с видами провинциальной Франции. И глубины этого коридора льётся тихая незатейливая песня с мяукающими нотами и словами. Игорь прошёл дальше, по белёсому дощатому полу, скрадывающему поступь шагов. Светлый зал, круглые столики с хрустящими белыми скатертями и рядом стоящими стульями с изогнутыми ножками и в полосатой цветной обивке. На стенах все те же цветные картинки и небольшие овальные зеркала в различной витиеватой оправе. Мягкий домашний свет от бра освещает каждый занятый столик. По центру он видит ЕЁ — Викторию Родионову, с устремленным вперёд взглядом. Устремлённым на человека, сидящего напротив — Илью Васильева. Они не сводят друг с друга взгляда, а его рука накрывает протянутую её. Его губы шевелятся, он что-то говорит ей, она чуть кивает и отвечает, с мягкой улыбкой, никого не замечая вокруг. Как два человека, которые очень давно знают друг друга, которые очень близки, знают и хранят все свои тайны.  — Мужчина, дайте же пройти! — молодая женщина, прикоснувшись руке Игоря, слегка толкает и, обдав его ароматом тяжёлых духов, проходит вперёд. Её слова отдаются в голове эхом. Игорь смотрит снова вперёд, он остался незамеченным, разворачивается и уходит. Сердце остро колотится и, кажется, что не хватает воздуха. Неприятные, заполнившие всё мышцы физические ощущения вытеснили все остатки мыслей, и все, что было в нем, рухнуло в бездонную пропасть, у которой нет дна. Всё вокруг казалось нереальным, он ощущал, что выпал из этого мира, словно застыл на месте, в одной точке времени, в двадцать ноль один, на остановившихся стрелках золочёных часов ресторана в стиле Прованс.

***

      Марина Соловьева.        Он не просил её ждать. После поцелуя в парке, усыпанном ароматом и цветами яблонь и черёмухи, после выпускного вечера она всё ждала, что Владимир ей что-нибудь скажет, но он промолчал и ушёл в армию. Писем не было. Марина даже не знала, что он вернулся и только когда он и Аркадий пришли работать в её отдел, а она увидела на его руке кольцо, Марина окончательно поняла, что всё прошло.        Работа психологом в советской милиции ей нравилась. Пусть пока и не было никаких интересных методик, было немного по настоящему профессиональной литературы, но она с интересом и энтузиазмом занималась своей работой — проводила тесты, изучала психологические особенности личного состава, подсказывала способы релаксации. Отношения с Владимиром, после недолгой неловкой паузы переросли в дружеские, она даже познакомилась с его женой. Подругами они конечно не стали, но совместные посиделки и шашлыки по выходным скоро переросли в привычку. Ей нравилось возиться с маленьким Игорем, он напоминал ей детство, весёлое и беззаботное. Напоминал ей маленького мальчика Володю, такого же большеглазого и вечно удивленного, с длинными густыми волосами.       Потом отношения прекратились на пару лет, и после томительного волнения и ожидания снова возобновились, перед самым распадом союза. В милиции стало работать совсем тяжело, лейтенанты и сержанты перестали доверять ей свои секреты, двери всё чаще запирались на ключ, а вызванные для очередного тестирования сотрудники угрюмо молчали на её безобидные вопросы. Соколовский, немного поднявшись на бизнесе, связанным с поставками продуктов, предложил ей пройти стажировку по повышению квалификации и даже всё оплатил. Формально она устроилась работать к нему в отдел кадров, фактически же занималась составлением психологических портретов конкурентов и сотрудников, вызывающих подозрение. Работала и на Владимира, и на Аркадия. Соколовский всё чаще приглашал её на ужин по вечерам, где захмелевший, печально смотрел на неё своими темными красивыми глазами и говорил, что она ничего не понимает. Однажды он накрыл её тонкие холодные пальцы своей горячей большой ладонью и она сразу, ещё ничего не услышав, решила, что согласится на всё, на всё что он захочет. И он захотел, но не совсем то, что она навоображала в своей голове. Она должна была стать любовницей одного человека, Константина, общего партнёра Соколовского и Игнатьева, просто шпионить за ним, просто предавать им информацию, хотя, что она могла узнать? В бизнесе Марина совершенно не разбиралась. Когда пришёл, куда ушёл, во что был одет, что ел. Что говорит о своей семье. Всё это было неправильно, она понимала, но отказаться не могла. Эта игра связывала её и Владимира, эта тайна, навсегда соединит их вместе, не смотря на имеющуюся жену и ребёнка. То, что произошло дальше, Марина всяческими известными ей психологическими приёмами попыталась забыть.        Однажды утром, в самом начале июня, к ней почти ворвался взволнованный Соколовский, неся на руках сына. Игорёк подрос, но выглядел он ужасно. Расширенные от ужаса глаза и зрачки, но только они и казались живыми. Скованное тело, белая кожа, сжатые кулачки. Она, как могла пыталась растормошить мальчика, вывести на эмоции, так необходимые ему после трагедии с матерью, но так и не смогла. Трясущимися руками перебирала записную книжку, еле попадая в отверстия диска телефона на стене, набрала номер профессора. В институте тогда платили совсем мало и от случайного заработка никто не отказывался.       Он медленно провел своей пергаментной, в пятнах рукой по голове Игоря, что-то шепча тому на ухо. Мальчик вышел из оцепенения, и часто заморгал, озираясь растерянно по сторонам. Его руки разжались, и на ковёр упало кольцо. Этим же кольцом профессор и провёл сеанс гипноза, заставив навсегда забыть его, то, что произошло за последние дни. Маленький Игорь сидел в большом, с велюровой болотной обивкой кресле и, опустив безвольно тонкие ручки, не поворачивая головы, только глазами смотрел на качающееся маятником кольцо. Однотонный, мерный и спокойный голос гипнотизёра повторял ему снова и снова: «Ты спокоен, ты абсолютно спокоен, сегодня утором ты приехал с дачи и ты, мама и папа отпраздновали твой восьмой день рождения. Ты задул свечи. Дунул два раза, с первого раза погасли только четыре свечи. Смотри, как пляшут их огоньки от твоего дыхания, оранжевые прыгающие огоньки на тонких ножках. Слышишь, как отец открыл бутылку с шампанским, такая большая зелёная бутылка, слышишь лопающийся звук от вылетевшей из неё пробки? Смех, ты слышишь смех отца и матери. Ты спокоен, ты устал и хочешь спать. Это был самый лучший день в твоей жизни. Ты устал и засыпаешь». Игорь закрыл глаза и завалился на бок, на широкий мягкий подлокотник кресла. Профессор осторожно повесил цепочку, которую Владимир снял с себя, с кольцом, ему на шею. Игорь вздохнул во сне, сложил ладошки под щекой и подтянул к животу ноги в голубых носочках. Он жал пальцами ножек и немного ерзал в кресле, Марина притронулась к его руке, она была прохладной. Принесла одеяло и накрыла им мальчика, подоткнув со всех сторон.       Соколовский ушёл, оставив пачку денег на трюмо. Сначала приходил часто, потом всё реже и реже, ведь деньги можно было уже не передавать лично в руки, а просто переводить на карточку. Марина не хотела думать, что это плата за молчание, проще было представлять, что он, на самом деле, беспокоится неё. За много лет они стали совсем чужие и в редкие встречи даже не знали о чём говорить, да и не было у них ничего общего, ничего, кроме старой, никому уже не нужной тайны, о которой они так и не обмолвились ни разу. Будучи сама психологом она так и не смогла всё забыть, справиться со своим чувством вины, она словно попала в ловушку времени, навсегда оставшись в прошлом отягощённая, удерживаемая этой тайной.        Он совсем не изменился и за двадцать лет, отметила про себя Соловьёва. Всё тот же пронзающий её душу взгляд и бархатный обволакивающий голос. Он говорил о том, что Игорь, лоботряс, ничего не хочет от жизни, только пьянки да гулянки. Да ещё и жениться собрался. Марина засмеялась, он виновато улыбнулся в ответ на её тонкий, так и оставшийся девичьим смех. Она чувствовала, что он хочет что-то сказать, чувствовала по его периодически застывающему взгляду на ней. По тому, как он уже в десятый раз проводит ладонью по скатерти и вздыхает, думая, что она не замечает. «Марина. — он, сделавшись очень серьёзным, посмотрел на неё: ты, никому, ничего не говорила? Никогда?» — это всё, что сказал Соколовский о прошлом. И получив отрицательный ответ облегченно заулыбался.        Через пять минут после того, как он ушёл, раздался звонок. «Может, вернулся?» Может, решил таки сказать, может это то, что она ждала все эти годы. Нет, скорее всего, просто пришла сестра, она обещалась. С всё ещё не унимавшимся трепетом в груди, хотя разум уже понимал, что она ошибается, Соловьёва, даже не посмотрев в глазок, открыла дверь.