Тень от дыма

       2 июня.        Но следующий день Игорь пришёл в отдел раньше всех, проходя по коридору, не стучась, дёрнул дверь подполковника, она была закрыта. Слонялся по кабинету, задержался у стола Жеки — у того был жуткий бардак. Игорь взял пару листков, это были копии допросов разных дел. Он почесав себе затылок вспомнил, что вот это — наркоман Павлов, который слишком перестарался, желая доставить своей подружке удовольствие и поставив ей слишком большую дозу. А вот этот, эта — мать, убившая своего мужа за то, что изнасиловал падчерицу. Он аккуратно положил листки на место, даже поправил, что бы они лежали именно так, как и до него. Потом покидал дартс. Посмотрел на стол Родионовой, но не стал там ничего трогать, а подойдя к окну, открыл створку. На улице было пасмурно, влажный воздух с запахом дождя и мокрой листвы заполнил всё помещение. У входа притормозило такси, вышла Родионова, серые брюки, коричневая кожаная курточка. Она склонилась к окну водителя, передала ему купюру, повернулась, обводя взглядом вход, таксист, видимо найдя сдачу дернул её за рукав, она улыбнулась, обернувшись, и забрала, едва не уронив, монетки, чуть присев и подставляя обе ладони. Потом исчезла из вида. Игорь посмотрел на дверь в кабинет. Та открылась, и зашёл Пряников. В руке он держал бумажную папку, постукивая ею по раскрытой ладони. Молча подойдя к Соколовскому, уже открыл рот, что бы сказать, но тут дверь снова скрипнула и зашла Вика.  — Спрячь. — наклонившись к самому уху, сказал тихо Пряников, прижимая папку к рукам Игоря и поздоровавшись с майором быстро вышел. Вика посмотрела ему в след, потом снова, уже на закрытую дверь.  — Здравствуйте, Виктория Сергеевна. — Игорь поздоровался, небрежно бросив документы в стол, потом сел к ней спиной, как и положено. Её, с хрипотцой, «Здравствуй, Игорь» отдалось смятением в груди. Ждать пришлось недолго, скоро пришёл Аверьянов, и почти сразу зазвонил телефон, и Вика привычно записывая на жёлтой бумажке место преступления, кивая головой, приняла сообщение. Потом повернулась ко всем и озвучила:  — На крыше ресторана нашли труп мужчины.       Сквозь стеклянные двери они прошли на сырую террасу, с крышей в виде сетки.  — Вот здесь! Здесь! — маленький, плотный мужчина в высоком белом колпаке, указывая вперёд рукой, быстро прошёл через маленькие полированные столики, с поблёскивающими на них лужицами и плетёных круглых кресел.  — Стой! — Родионова схватила за локоть Игоря и кивнула в сторону эксперта, который, посвистывая и махая своим саквояжем, никуда не торопясь, прошёл за мужчиной. Все остановились, ожидая «добро» Ильи. Серое небо на крыше казалось ещё ниже, вдалеке черной змеёй с ним смешивался дым из трубы. Серые квадраты крыш, их намоченные желтые и серые стены, казалось, что воздух пропах не только дождём, но и известкой. Переливающиеся желтым ярким светом квадратиков окон высотки бизнес-центра и несколько золотых куполов и башенок довершали картину. Соколовский подошёл к краю, встал на бордюр и перегнулся через металлические перилла, внизу извивались змеёй серые ленты дорог и маленькие черные человечки куда-то спешили, вливались в очередную толпу и снова извергались ею. Слабый шум города доносился до самой крыши.  — Красота! — рядом оказался Жека. Он смотрел только вперёд.  — Ну, да, что-то в этом есть. — Игорь посмотрел на него, довольного и снова перегнулся через перила.  — Слушай, Игорь! Ты извини меня. Прости. Мне нужно время. — Жека положил руку ему на плечо и толкнул пару раз, по-дружески.  — Да, Жека. Всем нужно время. — он повернулся к нему и сам не ожидая от себя, понял, что вся злость на Аверьянова прошла. Он схватил его за плечи и, крепко обняв, тряся, приподнял над полом. — А-а! Чёрт! Жека! Ну, ты отъелся!  — А-ха-а! Родионова обернувшись на их неуместные дикие вопли закричала:  — Что устроили?! Детский сад! — она сердито посмотрела на них. За несколько дней проведённых снова в родном отделе Вика так и не поняла, почему вдруг Игорь перестал общаться с Аверьяновым, а теперь они обнимаются и дико радуются чему-то.  — Виктория Сергеевна! — Илья закончил обследовать место. Мужчина, в брюках и белой рубашке, лежал за большим металлическим ящиком у края крыши, поэтому его заметили только утром, когда повар по своим надобностям пришёл сюда. Да ещё ночной дождь разогнал гостей.  — Что сказать? Прямо в сердце! — большой нож почти по рукоятку был вонзён в грудь. Кровь размыло дождем и теперь вся рубашка спереди была бледно-алого цвета. — Судя по всему, убили его уже, когда дождь начался.  — А когда у нас начался дождь сегодня? — Вика заметила, что Соколовский неестественно взвинчено-весел.  — Сейчас… — Аверьянов что-то искал в телефоне, потом победно посмотрел. — В три сорок.  — Значит убили после. Илья, ты сказал, что четыре-шесть часов назад? — эксперт кивнул. — Вчера здесь справляли свадьбу, все разошлись к пяти часам утра.  — Значит сегодня второй день. К жениху и невесте тогда? — Игорь, казалось, радовался возможности посетить чьё-то торжество.  — Что с тобой, Соколовский? — она посмотрела ему прямо в глаза, но не смогла вынести вопроса и, словно он поставил её, Вику, на место, упавшим голосом продолжила, соглашаясь. — Да, надо навестить молодожёнов. И ночной обслуживающий персонал ещё опросить… И узнать сколько гостей вчера было… И кто…  — Е-елки-палки! — только и смог сказать Жека, слушая майора. Камеры не охватывали этот участок, а получив адреса персонала и узнав, что гостей было сорок два человека, исключая жениха и невесту, решено было сначала направиться к ним. Брачная ночь, по слухам от одной официантки, должна была состояться в отеле и Соколовский, немного поспорив с Родионовой, настоял, что они всё ещё там. Черный лимузин с цветами на капоте, подтвердил его правоту.  — Полиция! — брюнетка за стойкой из красной кожи, похлопав тяжёлыми ресницами, назвала номер.  — Так все втроём и ввалимся? — пожалел Аверьянов молодожёнов.  — Ну, мы можем устроить спектакль. Я буду швейцаром, ты, Жека официантом, а майор Родионова…горничной. — Жека засмеялся шутке Игоря.  — Соколовский! Перестань! — Родионова размашисто шагала по коридору, пистолет выпирал из-под куртки на её бедре, и совсем не была похожа на горничную отеля. Она остановилась у двери и, повернувшись к приближающимся Игорю и Жеке, приложила палец к губам. — Тихо! Двери открылись быстро. Испуганная невеста с растрепанной высокой прической блондинки, в маленьком белом шёлковом халатике с пёрышками, казалась дюймовочкой в этом огромном красно-золотом номере для молодожёнов.  — Галя! Кто там? — голос теперь уже мужа донёсся из другой комнаты, где, скрываемая портьерами на дверях, всё же была видна кровать с балдахином.  — Полиция… — тихо сказала Галя. Запахиваясь на ходу в длинный халат, вышел муж. Они знали убитого, просто общий хороший знакомый. Дали показания, что ушли ещё в час ночи, оставив гостей. Предоставили телефоны и адреса. Получили от Соколовского поздравления, а от Родионовой подписку о невыезде.  — Теперь по гостям. — вздохнула Вика, когда они все вышли на улицу.  — Майор Родионова, Виктория Сергеевна. — по его ставшему серьёзным голосу она поняла, что сейчас последует, что ему опять надо отлучиться по личному делу. А, Вика была и не против, когда Игорь ушёл, она только облегченно выдохнула.        Соколовский вернулся в отдел, он не мог ни о чём думать, как только о документах, которые ему передал подполковник. Игорь, даже не сняв куртку, достал папку и, уже садясь за стол, открыл её. Опять копии. Похоже было, что печатали ещё на простой печатной машинке: «Приговор областного суда … 10 августа 1995 года… уголовного дела по обвинению Раевского Сергея Трофимовича…русского…женатого…проживающего по адресу…по п. „г, з“, ст. 102 УК РСФСР…Установила: 2 июня…1990 года…путем механической асфиксии руками обездвижил Мусину Н.О., затем положил в ванну, набрал её и сделал надрезы на руках, вследствие чего Мусина Н.О. умерла…человека похожего на Раевского С.Т. в установленное время видела соседка…. 31 мая 1991 года….10 июля 1992 июня … путём запугивания…набрал ванну…перерезал вены…свидетель… 28 мая 1993 года…арестован 7 июня 1994 года… ПРИГОВОРИЛИ: по п. „е“, „з“, ст.102…назначить наказание: смертную казнь — расстрел». В висках шумно заухало. Листки выпали из онемевших пальцев, казалось, что из носа сейчас пойдёт кровь, как будто его отправили в нокаут. Но почему отец не говорил об этом? Почему думал, что это Игнатьев убил маму? Стоп. Разве он утверждал это? Он ничего не сказал, забрав тогда документы, ничего, что могло бы сто процентов подтверждать, чью бы то ни было вину. Только то, что именно Игнатьев отобрал у него в своё время компанию. Убийства были совершены в разных районах, одно в районе, где жил Раевский. Одно в районе, к которому относился его полицейский участок. Игорь трясущимися руками забил имя второй жертвы в поисковую строку базы, дело открылось. Молодая светловолосая женщина с мягким взглядом, сухие факты: обнаружена после того, как соседи почувствовали неприятный запах от квартиры, ванна, вены, дело передано во временно созданную следственную группу на базе отдела№19. По Раевскому никаких данных не было.        Зашедшие Аверьянов и Родионова, что-то бурно обсуждали, но ему было не до улик и мотивов убийства на свадьбе. Он быстро сложив бумаги в папку направился к выходу, всем своим выражение лица показывая, что он рад бы остаться, но ему сильно некогда. В спину прозвучал только возглас Аверьянова:  — Игорь! Опять уходишь?        Старый трёхэтажный дом буквой П с обветшалыми, обшарпанными до кирпича, покрашенными когда-то в жёлтый стенами, маленький разбитый дворик, внутри заполненный лужами, местами редкая поросль из-под фундамента, ржавые трубы водостока и полукруглые, кое-где разбитые окна над подъездом. Дом, в котором жил когда-то маньяк готовился к сносу. Соколовский нашёл нужный подъезд, где казалась недоразумением новенькая железная дверь с домофоном. Он думал, на какую кнопку нажать — сразу в квартиру, где жил убийца или в соседнюю. Но в это время пикнуло, и дверь открылась, вышла старушка в платке и не по размеру большом плаще. «То, что надо».  — Здравствуйте! Марь Иванна! Я из полиции!  — Что орёшь-то? Чай не глухая! — старушка закудахтала, суетливо тряся морщинистыми руками. Она замерла и пристально посмотрела на него. — Да и не Марья я, а Ольга Сергеевна.  — Ольга Сергеевна, вы тут давно живёте? Всех знаете? Раевского Ольга Сергеевна помнила, помнила его жену и детей, сына Женю и дочь Машу. Она рассказала ему, что семья переехала сюда с Таджикистана в 1989 году, а когда Раевского арестовали, а мать умерла, девочку забрала служба опеки.  — Машке тогда лет семь было, не маленькая уже. Мать её от сердечного приступа скончалась, а она и сидела тише воды, ниже травы, пока не завоняло от квартиры. Никто же с ними не общался, плевались в сторону, дети девчонку камнями закидывали, а лето было, жара! Быстро завоняло! Фу! Фу! — старуха зафыркала, почувствовав запах своей памяти.  — А мальчик?  — Какой мальчик? — она непонимающе уставилась на Игоря. — А! Мальчик… Да какой же он мальчик! Их сын уже взрослый был, я и не видела его, соседи рассказывали, он в общежитии университета жил, а перед арестом отца в эту, в заграницу учиться уехал.  — Кто-нибудь был с ними близко знаком? До того, как стало всё известно…  — А ты у участкового нашего спроси, у фрица этого, у Швоньдера, мать его… — она отчего-то начала ругаться и растеряла всё свое первое хорошее впечатление о себе.        Синяя с белыми буквами вывеска о месте обитания участкового Сидорова Н.А., почему-то носящего кличку Швоньдер, над входом в подвал, была с другой стороны дома. Там, где оживлённое движение уже создавало впечатление цивилизации. Да и дом с этой стороны оказался отремонтированным и выкрашенным в насыщенный кирпичный цвет, с белёной лепниной по карнизу. Участковый, с темными, с проседью волосами, с щетиной, возбуждённо хлопая себя по коленям не замечая Соколовского, следил за футбольным матчем по маленькому выпуклому телевизору, спрятавшемуся в приоткрытых створках шкафа. Заметив, наконец, уже сидящего на стуле в метре от него, быстро ногой спихнул дверцу, закрыв свой тайник. Раздалось громкое «И это го-о-ол!!!». Участковый не шелохнулся, только потёр свои сцепленные в замок руки пальцами и протараторил:  — Кто такой? Что хотели? Соколовский показал корочки, объяснив цель своего визита, произошедшим похожим преступлением.  — Николай Анатольевич, вы уже больше двадцати лет здесь работаете, хорошо знаете людей, помните многие их секреты. Может, вспомните, с кем общались Раевские. Друзья? Работа?  — Да не знаю я особо ничего, Сергей Раевский ко мне вот заходил, когда из командировки приезжал. Он ведь геологом был. Камушки вот. — Сидоров посмотрел на полку шкафа, но там ничего не было. Потом встал, залез вглубь, туда, где стоял телевизор и достал небольшую коробку, похожую на коробку из-под обуви. — Вот. Он вытащил на свет пыльный кусок, состоящий из прозрачных хрусталиков, потом ещё какой-то камень, гладкий с одной стороны, как отшлифованный, с зелёными разводами разных оттенков. Сдул с них пыль и выложил перед собой.  — Вы дружили? — догадался Игорь.  — Как дружили. Заходил просто. Не дружили мы. Нет. — было видно, что ему неудобно называть себя другом человека, которого расстреляли за убийство. Он, отбросив воспоминания, снова стал серьёзным и, словно стараясь отгородиться от Раевского, начал рассказывать. — Вот камешки он привозил. А из них потом украшения разные, бусы делали. Эти бусы, с убитых женщин, потом и нашли у него дома. Не только из камней, всякие там были. Бзик у него, понимаешь? Фетиш. Нельзя долго по командировкам…без семьи-то…  — А сын его, где сейчас?  — А кто ж его знает? Он в Германии учился, вроде родственники у них там были, не знаю. Я его только один раз после всего видел, сестру искал. Вот он, правда старое фото. — участковый протянул Игорю черно-белую карточку, где достаточно мелко, но узнаваемо были несколько человек. — Это Раевский, это его жена, это Женя, а это Маша. А это — я со-своей. Раевский, судя по всему, высокий светловолосый и курчавый мужчина, с вытянутым лицом и ямочкой на подбородке, его жена маленькая и хрупкая, с не светлыми и не темными волосами.       Женя Раевский был неумолимо похож на одного человека, точнее это и был он — Илья Васильев. А девочка, между отцом и матерью почти спряталась, выглядывая из-за большой руки отца и смущённо улыбаясь. Тугая косичка с большим светлым бантом, торчала, как на проволоке, но непослушные курчавые волосы всё равно выбивались в разные стороны. И, несмотря на то, что фотография черно-белая, Игорь знал, что у неё ярко-голубые глаза.  — Чё-то, ты, поплохел, Соколовский… Может, м-м. — Смирнов приподнял из-под стола прозрачную бутылку, но получив отрицательное движение головой, спрятал обратно. — Не хочешь, как хочешь. В общем, Серёгу арестовали, Жека ещё раньше уехал, а через пару месяцев Дарья умерла. С сердцем у неё проблемы были. Маша несколько дней просидела в квартире, боялась одна выйти, да и не разрешали ей в последнее время. Кода дверь вскрыли, нашли её рядом с матерью, в обнимку. Не знаю, что там с ней было, но на руке её был порез. Может сготовить себе чего хотела, может случайно, упала например. Истощение, шок. Забрали её в детский дом, в общем. Кстати это я Женьке-то и сказал. Дети же не должны страдать из-за ошибок родителей? — с надеждой посмотрел он на Игоря своими красными глазами.        Игорь открыл бардачок в машине, достал кошелёк, там было пусто. Доехал до ближайшего банкомата и немного подумав, вставил карточку в приёмник. Он понял, что деньги от него Родионова никогда не примет, а ему сейчас они очень могут понадобиться. Соколовский решил удостовериться, что та девочка на фотографии — именно та, о ком он думает. Он не хотел ошибиться. Он просто не хотел верить. Проверил телефон, три пропущенных от Аверьянова, от неё ни одного. Выехать сразу не получилось, сзади припарковалась какая-то дура на красной Ауди и выехать, не задев её, он не мог. Немного постояв, нервно стуча по рулю, ожидая пока хозяйка выйдет из расположенного рядом салона красоты, он понял, что это надолго. Попробовал снова, почувствовав толчок, наплевав на всё, что есть силы, газанул назад и под треск фар и, визжащую сигнализацию тронулся с места, нажав на газ.        Детский дом из светло-серого кирпича утопал со всех сторон в раскидистых кустах акации, усыпанными желтыми цветочками, на площадке перед ним, за высоким синим забором играли дети. Игоря пропустили через пункт пропуска, как только он показал удостоверение. Зайдя в небольшой холл, сразу почувствовал запах компота и жареной рыбы. Поднялся по окрашенной по бокам коричневым лестнице на второй этаж, потом направо, по красному ковру с зелёной каймой, кабинет двадцать восемь. Отовсюду доносились голоса детей и смешки. Какая-то женщина недовольно кричала. Постучался в деревянную бежевую дверь.  — Войдите. — он еле услышал. Открыл дверь. Полноватая женщина с иссиня-черными волосами и усиками, удивлённо подняла на него глаза.  — Вы кто? — удостоверение не произвело на неё никакого впечатления.  — Мне нужна информация. К вам года двадцать два назад девочка поступила. Мне нужно знать, как её найти.  — Только по решению суда, то-олько так. — она отрицательно закачала головой.  — А так. — он положил перед ней пачку красных купюр. Она уставилась на них, потом посмотрела по сторонам, но всё равно не решилась и уже тише и совсем неуверенно произнесла. — Вы кто? Родственник? Брат? Только по решению суда.  — Брат. — сверля её глазами, он положил вторую пачку. Женщина встала, задернула бордовые с бахромой шторы и, не смотря ему в глаза, прошла в другое помещение, проходное с её кабинетом.  — Девочка давно выросла, значит, если не можете найти, сама не хочет! — донесся её голос из комнаты, где зажегся яркий свет. — Имя, фамилия? Год? Соколовский подошёл к входной двери и провернул замок, удивляясь беспечности директора, не хватало ещё, чтобы кто-нибудь зашел сейчас сюда. Прошел внутрь яркой комнаты, оказавшейся архивом, с длинными шкафами с папками.  — Имя? Фамилия? — женщина вынырнула из-за шкафа слева. Получив ответ, принялась обходить шкаф за шкафом, что-то шепча себе под нос.  — У вас электронной базы нет разве? — удивился Соколовский.  — Есть, но так надёжнее. Разве нет? Вот, нашла. — она спустилась с небольшой стремянки, застревая в ней каблуками, ойкая и трясясь. Игорь придержал лестницу, что бы она не свалилась.  — Я могу забрать? — он взял из её рук дело Раевской Марии Сергеевны.  — Нет, конечно! Смотрите здесь, можете копии сделать.        Фото Маши было цветное и достаточно большое, что бы убедиться, что это именно те голубые глаза, с синими прожилками, огромные и глубокие, как океан. Девочка на нем была нахмуренная, с чуть опущенной головой и взглядом из-под бровей. Впалые щёки, короткие обстриженные светлые волосы, торчащие вихрами в разные стороны. Он бы не узнал её, если б не эти глаза.       Толстая папка с бумагами, включала в себя, в основном, различные справки и решения суда, копии документов девочки и выписки из её прошлой жизни. Только сейчас Игорь узнал, что она родилась 23 октября 1986 года, ходила в детский сад на соседней с его домом улице и музыкальную школу, по классу скрипки, правда только до того момента пока не арестовали её отца. В этом месте она провела всего несколько месяцев, потом была взята под опеку родственницей в соседнем городе. На последней странице карандашом была оставлена приписка: искал брат, Васильев Илья Сергеевич (Раевский Е.С.) и номер телефона. Номер Соколовский записал в свой телефон.        Сообщение брата Родионова, судя по всему получила, и теперь её метания были более понятны. Но как Васильев оказался в компании отца? Неужели он не боялся, что о его прошлом могут узнать? И что именно ему надо? Фишер мстит, это понятно. Но причины мстить у Ильи нет. Скорее это он, Игорь Соколовский, должен желать мести сыну маньяка, который убил его маму. Хотя именно этой информацией Фишер мог держать Васильева и вынуждать делать его всё, что нужно: следить, докладывать о каждом движении отца, о его финансовых движениях, сделках, договорах, а Вика следила за ним, за Игорем и всё, что она делала, или не делала, было не по её воле. Она запуталась в собственных тайнах и лжи, но ведь другого выбора у неё не было. Зачем тогда вернулась? Снова приказ Фишера? Наверное, и она попала в этот отдел полиции не случайно, подумал Игорь. Она просто жертва обстоятельств, пытался оправдать он Родионову. Жертва любви к брату. Такая же жертва своего ненормального отца. Признаться в таком невозможно. Он полностью понимал теперь молчание Вики, но мысли о том, что именно её отец отнял жизнь у самого дорогого человека в его жизни, не давали ему права видеть в ней, что-то иное, кроме, как дочь убийцы мамы. Игорь удивился, как легко, словно ластиком резинки по бумаге, стерлись всё теплые воспоминания о ней, словно растаял снег и ничего не осталось. Одновременно словно самый высокий звук скрипки протяжно, до боли, прошёлся по всему его телу и застрял где-то в затылке. Он постарался быстрее забыть, так же стереть эти ощущения, ведь это теперь ни к чему, что всё что было — это игра и маски, это вынужденные действия, а не искренний порыв чувств. Он еле успел нажать на тормоза, совсем погрузившись в себя. На пешеходном переходе стайка детей шарахнулась от его машины, какой-то мальчик в зелёных шортах, даже упал на спину и, встав, почти плача, пытался ручкой дотянуться до лопаток и потереть место ушиба. Кто-то сильно, с ненавистью, ударил по капоту. Игорь резко обернулся, но там уже никого не было, он открыл дверь, намереваясь разобраться с оборзевшим защитником детей, но пару раз глубоко вздохнув сырой, пропитанный бензином и выхлопными газами воздух дороги опомнился и закрыл дверь.        — Появился, наконец-то! — Жека пожал Игорю руку. Родионова взглянув на него, снова уставилась в компьютер. — Знаешь, кто мужика того грохнул? Игорь уже и забыл, что было утром, но что бы не выглядеть совсем подозрительным, с наигранным любопытством, присев на край стола, спросил:  — И кто же? Жених? А может невеста?  — Муж! Который жених… Короче, это бывший любовник жены, жених, который теперь муж, застукал их прямо на свадьбе. Но не стал сразу разборки устраивать, а вернулся позже, на камерах засветился. Сделав своё черное дело, вернулся в гостиницу, продолжать брачную ночь. Там везде в номере, и на платье невесты следы крови обнаружили. Вот так.  — Вот это любовь! Правда, Виктория Сергеевна? — он не удержался, что бы ни задеть.

***

       Вика.        Пальцы Виктории застыли над клавишами клавиатуры. Услышав это от Соколовского, в груди разлилась жгучая лава, словно кто-то опрокинул чан с кипятком прямо там, у неё внутри, на сердце. Её верхняя губа ощутимо задергалась тиком, и Вика, что бы скрыть нервозность притворно закашлялась в сжатый кулак. Где-то в горле ощутился солёный привкус, по всему телу прошла слабость, словно она сильно устала, от тяжёлой физической работы. Она взяла первые попавшиеся документы на столе и, сосредоточенно разглядывая расплывающиеся сточки, не зная, что там даже написано, переложила из одной стопки в другую, потом быстро подхватила бумаги и быстро вышла из кабинета. Только в туалетной комнате Родионова позволила себе расслабиться, закрывшись в кабинке, сползя по стене в узком пространстве, она глотала непослушные слёзы, тихо, как давно научилась, прижав руку с веером бумаг к ноющему виску. В какой-то момент слезы просто кончились, иссякли. Она, засунув бумаги за кран, посмотрела в зеркало. Трясущимися руками прикоснулась к своему горячему лицу, где розовые пятна и припухшие, красные глаза с головой её выдавали, выдавали её слабость. Этого Вика позволить себе не могла. Не имела права. Разве зря она столько работала над собой, пряча внутри свои страхи и тайны?        Она очень хорошо помнила своё детство, помнила окружённый со всех сторон большой двор внутри коробки жёлтого дома. И старый, с изъеденной временем корой, большой тополь в углу двора, такой огромный, выше крыши, и его широкие большие листья, с маслянистым, ни с чем не сравнимым запахом, бархатистые с одной стороны и гладкие до скрипа с другой. И нарисованные розовым мелом классики, и голос матери с третьего этажа: «Маша! Скрипку уронишь!», когда она начинала прыгать из клеточки в клеточку. Маша слышала, как ругается мама, но обернулась совсем на другой звук, что-то упало, со стоном на асфальт позади неё, с шипеньем и рыком. Отец лежал земле, а над ним склонились двое, один упершись коленом в его спину, загнул папе больно руку, а второй, с ненавистью пинал его с другой стороны. Его лицо, с непонимающими широко открытыми глазами, было устремлено в сторону дочери, а рот приоткрылся в безмолвном крике. Она прижала скрипку к груди и неотрывно смотрела в его синие глаза, как небо, что проплывает в квадрате крыши их дома. Потом папа пропал, мама всё время плакала, а соседские дети, которые ещё вчера были лучшими друзьями, больно кидались камешками и даже не убегали, боясь взбучки от взрослых. Однажды мать не проснулась, была какая-то не теплая, и не мягкая, а словно твёрдый пластилин, как кукла. Маша понимала, что она умерла, но всё ждала, а вдруг оживет? Ведь в сказках принцессы всегда оживают. Она случайно порезала себе руку, когда пыталась разрезать засохший кирпичом хлеб, а потом всё время хотелось и спать, и пить, а сил встать уже не было.        Тетка, забравшая её из детского дома, молча схватив больно под локоть, тащила Машу к остановке, по шуршащим сухим листьям. «Давай, давай быстрей! Ещё люди увидят». Она всегда стеснялась её, никогда не встречала из школы и не провожала никуда. Впрочем, к родной дочери, появившейся через год после Маши, она тоже относилась не очень тепло. Зато ей Аня стала настоящей сестрой. Маленькой красивой любимой куклой. Почти до окончания школы Машей, Аня приходила ночью к ней и, осторожно пробравшись под одеяло, стараясь не будить старшую сестру, калачиком сворачивалась рядом, боясь прикоснуться. В такие моменты на Машу накатывало такое спокойствие, умиротворённость, словно все её проблемы и горести разом решились, и она с улыбкой засыпала, не забыв взглянуть на серебристый диск луны, уходящий в это время за правый край окна, при этом всегда появлялось волнительное чувство в груди, словно она что-то забыла. Брата она запомнила высоким и худым, вечно занятым и серьёзным, сидящим за книгами. В двенадцать лет она узнала, за что расстреляли её отца, и поняла, почему тетя так холодно относится к ней. Будучи девочкой с обостренным чувством справедливости, даже своим детским умом понимала, что должна ненавидеть отца, но вспоминая его не испытывала ничего, кроме щемящей теплоты и жалости. От этого ей было стыдно, и она решила, что должна прожить справедливую жизнь и за себя, и за своего отца. И предательски горячих слёз, которые потом училась прятать много лет. Подруги в школе ничего не знали, да и после того, как узнала сама, они перестали быть таковыми, все их пубертатные переживания стали казаться Маше скучными и глупыми. Да и как она может с кем-то дружить, если никому не может рассказать свою тайну? И разве можно, так бездарно тратить свою жизнь, когда в мире столько несправедливости?       Маша придумала себе другую жизнь и следовала тому, что нарисовала, надев маску. На юридический она уже поступала с новым именем и фамилией бабушки, а по окончанию поселилась в её же квартире, ключи от которой с недовольным лицом отдала ей тётка. Сначала было тяжело, хотелось всё бросить, но она не зря взяла себе такое имя — Виктория. Подполковник Пряников отнёсся к ней тепло, помогал, наставлял в новом, нелёгком деле. Постепенно Вика привыкла к виду крови и несправедливости, иногда ей казалось, что даже слишком быстро, и она задумывалась, не гены ли этому виной.        Когда получила старшего лейтенанта, отчаянно захотелось, что бы кто-нибудь был рядом. Кто-то близкий и родной. Поиски брата по различным базам ничего не дали и тогда она решила вернуться в то место, где всё началось. Сердце заколотилось, когда Вика свернула в знакомый до боли переулок, она шагнула в арочный проход и не смогла пройти дальше. Двор отчего-то стал совсем маленьким, а тополя не было. Только ямка в углу и обветшалые стены. В детском доме ей дали телефон брата, оказывается, он её тоже искал. Но Вика не позвонила. Хотела, брала решительно телефон, начинала набирать быстро номер и стирала все цифры. Он даже её не узнает, наверняка уже есть своя семья. И дети. И он так похож на отца. Он так же, как и она сменил имя и взял фамилию деда. Хотел забыть прошлое и больше никогда к нему не возвращаться. Эти мысли приводили Вику в смятение, выбивали из колеи, даже по работе она делала ошибки, а должна была стараться, стараться быть ХОРОШЕЙ. Когда первый раз увидела Соколовского, внешне оставаясь спокойной, сразу поняла — что-то происходит. Трепет в груди и ниже, и то чувство, когда словно чего-то хочется, но не можешь понять что.        Убийство Карасёва, было как гром среди ясного неба. И этот способ. И мать Соколовского. Там же, в квартире Карасёва, после допроса Игоря, подполковник, оставшись с Викой один на один на кухне сказал, что бы, она не вздумал никому ничего рассказывать: ни Соколовскому, ни Королёву. Что прошлое должно оставаться в прошлом, и ещё неизвестно, так ли уж невиновен мажор. В «я его не убивал» она сразу поверила, просто знала, что это правда, но Пряников приказал следить и ослушаться единственного человека, который знал про неё всё, она не посмела. Вика знала, что Карасёв А.Б. входил в состав следственно-оперативной группы, которая вычислила и арестовала её отца, но не знала, что они работали на базе девятнадцатого отдела. Она сделала такой вывод, когда увидела фотографию в рамке на стене квартиры Карасёва, где был не только он, но ещё и подполковник. Обыскивая повторно квартиру с Соколовским, в старых папках, она нашла черно-белое фото милиционеров. Игорь мог скоро вернуться, он гремел ящиками, где-то в ванной и время на раздумье не было. Вика сама точно не понимала, что она хотела — то ли спрятать наводку на прошлое, то ли помочь Игорю. Бросив несколько фото в шкаф, она продолжила перебирать папки уже второй раз, он зашёл, открыл дверцу, за это время она успела раз двадцать подумать, что «зря» и что «правильно». Улики, соскользнув глянцем, упали на пол. Видимо цветное фото привлекло его больше всего, какая-то загадка мозга, а черно-белое осталось не замеченным. И именно на нем, хоть и на двадцать лет моложе, но всё равно узнаваемый, был Соколовский-старший. Кроме него на фото был ещё Игнатьев, но Вика его тогда не знала, и, поэтому, не задумалась, что это за улыбчивый светловолосый молодой человек с близко-посажеными глазами.        Она не хотела, чтобы он так сильно проникал в её жизнь, смотрел пронзительно своими глубокими зелёными глазами за которыми она видела что-то, так похожее на себя, такое же одиночество и боль, которая пряталась за маской его ослепительной улыбки. И вся её защита, её собственная маска, растворялась как дым. И она со страхом понимала, что ей это нравится, что он читает её как открытую книгу, видя всё её смятение и влечение.        Даня почувствовал её раньше, чем она призналась сама себе, что он ей не безразличен. Он ревновал и делал ошибки, которые, если бы она любила его никогда ему не простила. Но Вика никогда его не любила, и чувствовала себя предателем.        Трагические события, происходившие вокруг Соколовского, заставляли задуматься, а не связано ли это как-то с ней. Может, кто-то понял, узнал её тайну и теперь таким образом, пытается что-то сказать. Посоветовавшись с подполковником, тот сказал, что не стоит ворошить прошлое, что это не связано с ней, что у Соколовских и без неё много врагов, и, что если тот узнает ещё и о существовании её отца, то мало никому не покажется.        Мало того, что она не могла заснуть каждую ночь, не желая этого, непроизвольно пропадая в мире своих мечтаний, проваливаясь в грёзы под светом луны, представляя, насколько теплыми могут быть его руки на её теле и какие на ощущения и вкус его губы. Кроме этого ей стало страшно за его жизнь. Вика уже поняла, что он совсем не боится смерти, не боится, что его жизнь может оборваться. Ведь и участвуя в расследованиях, и в своей попытке узнать правду о смерти матери шел напролом, не думая о последствиях. Его легкое внешнее отношение к жизни и должно было раздражать её — постоянные пьянки, платье, крупные суммы денег, что бы подкупить свидетеля, изображения обнаженных девушек на стенах его квартиры. Но в глубине души она понимала, что это отчаянная попытка заполнить пустоту внутри. Ей хотелось помочь, сказать, что он не один, что в этом мире есть ещё один человек, который понимает.       Когда поняла, что деньги дал именно Игорь, разозлилась и обрадовалась одновременно и долго сидела в кафе на углу, в свете ярких и обжигающих свечей, думая о том, что может быть взять и прийти к нему прямо сейчас, ночью, сказать, что не надо было давать деньги, что она не позволит играть с собой, но спасибо конечно. Он ответит ей, что-нибудь, и она позволит поцеловать себя. Губы защекотало от воображения, а пламя свечи обожгло ладонь. «Бред». Он даже не ответил на её неожиданный для неё самой поцелуй, а потом пришел с этими нелепыми цветами, с вопросом, дающим ей право выбора, на который она никогда не решиться. А ей не хотелось даже об этом думать, свой выбор она сделала, неужели он этого не видит? «Просто возьми и сделай это, Игорь. Не дай мне право на сомнения». «Дура, какая дура» — думала Вика, дождавшись его в ночи. Разве может она быть с ним вместе, они совсем разные, а Лера подходит ему куда больше, чем она. Всё просто — каждая планета должна быть на своей орбите и по-другому просто не бывает.        Королёв целовал её, а Вика чувствовала себя так, словно ей подстригают ногти или волосы. Ни боли, ни радости. Только непонятная тоска, тревога и всё быстрее и быстрее бьющееся сердце. Она должна вернуться в квартиру Соколовского, прямо сейчас, не смотря на то, что там может быть другая женщина. Чувство тревожной, острой необходимости видеть его не отпускало, заставило быстро одеться и вызвать такси….Она точно начала дышать только когда прямая линия на мониторе отмеряющая пульс, снова совершила скачок.        Вика сказала, что она не захочет увидеться снова, после увольнение, но это была не правда, она была готова ждать его всё одиннадцать лет. И исправно посещая СИЗО два раза в месяц, под камерами слежения, в серой неуютной камере ей казалось, что он всё понимает и знает, почему она здесь. Кутаясь в его тёплом взгляде и слегка краснея от по-особенному чуть прищуренных глаз, Вика знала, что с каждым новым днём становилась всё ближе.        Через несколько месяцев после того, как его закрыли, она, разбирая шкаф в кабинете, нашла дело матери Соколовского и обратила внимание на несоответствие дат и имён. Шок и ужас охватил всё её существо, когда она поняла, что отец мог быть причастен к её смерти. Надо было удостовериться, а единственный человек, который мог что-то посоветовать был подполковник. Он признался, что даты подделали, что это был приказ, и он ничего не мог сделать. Что он знает о том, что она навещает Игоря в СИЗО и «как друг» советует сделать выбор. Вика пропустила два свидания. Согласилась сходить с Королевым в кафе. Решила в последний раз навестить Игоря. «А я думал, что больше ты не придёшь…» почти обречённо сказал Игорь, и ей захотелось заплакать. Он ещё больше оброс и, кажется, даже повзрослел, а она не могла ничего сказать, не могла отвести от него взгляда, хотелось смотреть и смотреть, а ещё лучше прикоснуться к этой непослушной смешной щетине, почувствовать, как она колет подушечки пальцев, но прикасаться к подследственному было запрещено. Он что-то говорил о том, как здесь ужасно кормят, а она так и накормила его обещанной жареной картошкой. Она сдавленным голосом рассказала про ухаживания Королёва, он про прекрасный выбор. Выходя из СИЗО получила смс с неизвестного номера: «Оставь Соколовского и с ним ничего не случится. Молчи. Я знаю кто твой отец». Даня сделал предложение, и она теперь действительно в последний раз пришла в СИЗО.        Она настроилась на его возражение, думала, что он наконец-то решиться сказать и даже почувствовала разочарование, что так легко отступил. Его возвращение было неожиданным, и Вика отменила свадьбу. И снова почувствовала себя словно обманутой, получив ответное «зря». Его то открытое пренебрежение, то явные намёки на особое отношение сводили её с ума, заставляли мучится и переживать — это было похоже почти на месть, и она принимала его наказание. Зная, что Соколовский не успокоится и продолжит попытки досадить Игнатьеву, Вика, тем не менее, не хотела вмешиваться, понимая, что именно она, направляя и подсказывая, привела Игоря к такому результату.        Она знала, что будет именно так. Так восхитительно и чутко, несмотря на боль и кровь. Принадлежать ему, чувствовать его и внутри и его руки на своем теле, словно находится внутри рая. Ночью, прижимаясь всем телом к нему, ей было достаточно чувствовать его близость и беспокойное дыхание. Чувства и желания, сомнения и страхи боролись в ней, но, полученная в больнице, сразу после ранения Королёва смс, заставила определиться. Игорь ждал её на улице, Пряников сразу ушёл, а Вика не могла взглянуть на него, чувствуя себя предателем. Промелькнула мысль, что именно Даня присылал ей обличающие послания, узнав, что она ходит в СИЗО и поняв, где она была сегодня ночью.        Известие о беременности поставило всё на свои места и Вике осталось только смириться и принять это. Она лишь робко спросила врача о сроках, умом обречённо понимая, что невозможно спутать шесть недель и два дня.        Игорь снова и снова звонил, и она была почти уверенна, что он ей скажет. Так поступить она не могла, он ничего не должен и не обязан ей ничем. «Скажи ему, скажи. Или будет поздно» — говорил внутренний голос. Отчего-то стало холодно и страшно, Вика ощутила себя словно запертой в каменном, сыром склепе, стены которого стремительно сужались. Она снова взяла телефон, нашла Соколовского, немного подумав, она скользнула пальцем вниз по гладкому экрану, и вызов пошёл Королёву.        Оставшись без Дани и без ребёнка, раздавленная и опустошённая она просто сбежала, туда, где ничего не надо было скрывать. Слушая ворчание постаревшей и больной тетки, трель забегающей изредка Ани о новом друге, Вика забывалась и только когда серебряная луна заглядывала в окно её детской комнаты, переливаясь пятнами морей и кратеров с красивыми названиями, накатывала необъяснимая тоска и тревога. Тетка умерла, Аня с другом переехали к Вике, и тогда она, чувствуя себя лишней, вернулась обратно.        Начав расследовать причины появления отпечатков Дани на пистолете и поняв, что её брат работает в компании Соколовских, она решила всё-таки встретится с прошлым. Белые хрустящие скатерти и стулья, оббитые цветной полосатой тканью, совсем как у них на даче. Он знал, кто она такая, поняла Вика по взгляду Васильева. Показав машинально удостоверение и поздоровавшись, она задала пару вопросов об общих делах Игнатьева и Соколовского. Спросила про черный Мерседес под номером 808, кто пользовался этой машиной, Илья сказал, что не имеет такой информации, но если она очень хочет знать, то он непременно узнает и они смогут встретиться снова. Вика не знала о чём ещё говорить, рука, лежащая на столе задрожала, как только-что дрожал её голос. Она вздрогнула, почувствовав, что его ладонь накрыла её. «Вам плохо?» — спросил он, обеспокоено заглядывая ей в глаза. «Нет. Всё в порядке. Просто тяжёлый день…» — Вика словно слышала свой голос издалека, она осознала, что смелости признаться Васильеву у неё нет. Она смотрела на него, боясь повернуться, боясь отвести глаза и встретиться взглядом с другими. Полчаса назад она решила поступить так же, как и Игорь полгода назад: заранее купив новую симкарту, отправила ему СМС с временем и местом встречи. Он увидит их вместе с Васильевым и начнёт задавать вопросы и тогда она не сможет больше молчать, расскажет всю правду. Об отце и о себе. Это будет окончательный приговор для них, будет мучительно больно, но она хотела, чтобы он знал её такой, какая она есть на самом деле и знал все её тайны.