Пробоины в воспитании

От всей этой нервотрепки с новой школой у Димы снова начались мигрени. Он действительно не знал, что вообще могло быть хуже, чем подобная срань в самом конце выпускного класса. А ведь у них с одноклассниками всё было распланировано: от Алых Парусов и до банкета в дорогом ресторане на сорок первом этаже. Теперь ему было не до этого; признаться, и до всех событий ему было не особо важно, что будет после последнего звонка с учителями и его дноклами. Гори они огнём, ебись они конём. Ларин недовольно смотрит на себя в зеркало: под глазами — синие тени многодневной усталости, а само лицо давно приобрело нездоровый землянистый оттенок. Он застёгивает бледными пальцами пуговицы чёрной рубашки, причесывает волосы и, накинув на себя пальто с высоким воротом, выходит в холодное мартовское утро. Петербургская весна безжалостна, ведь в отличие от промозглой бесснежной зимы, которая хоть как-то радует душу новогодними огнями и ярмарками с глинтвейном и имбирными пряниками, она не вызывает никаких положительных эмоций. Только тоску и горькое послевкусие обмана: февраль закончился, но ничего и близко похожего на пробуждение сущего ото сна так и не произошло. Дующий с Невы ветер пробирает до костей, и Дима утыкается носом в шарф. До новой школы он добирается пешком, хотя путь неблизкий: от Фонтанки по Невскому проспекту до Эрмитажа и дальше через реку по Дворцовому мосту и долго, долго, долго блуждать по закоулкам Васильевского острова. Ларин считает, что это очищает мысли от ненужного хлама и от эмоций. А ещё он с садистским удовольствием отказывается от услуг личного водителя отца. Хочет ли он задеть его своим равнодушием? Скорей всего, так оно и есть. Парень закуривает сигарету, бредя вдоль Невы. У него ещё полно времени, и он не торопится, с удовольствием травя себя горьким дымом. * Попивая мерзкий растворимый кофе в школьной столовке, Дима с довольной усмешкой наблюдает за разворачивающимся представлением — ссорой своего бывшего одноклассника с нынешним — гоповатым на вид парнем… «Как, блядь, его-то? Х-Хованский, я слышал?» Ему почти никогда не приходилось видеть подобное: в его окружении все вопросы решались иначе. Для Димы всё увиденное чертовски ново и забавно. Для себя Ларин решает, что в данном конфликте он однозначно на стороне кудрявого гопника, не справедливости ради, а из-за нелюбви к этому напыщенному пидору с зализанными волосами — Соболеву. — Ибо нехуй, Колька, — довольно подытоживает Ларин, когда тот с красным от гнева и стыда лицом вылетает из столовой. * Как это часто бывает, возле школы, буквально через дорогу, между зубьями многоэтажек расположился двор с поросшими плющом беседками и ржавыми качелями, который школьники оприходовали под внушительных размеров курилку. Они собирались после — или вместо — уроков компаниями или же приходили по одному, чтобы покурить в таком атмосферном месте. Для учителей эта информация не была новостью, но факт курения подавляющего большинства несовершеннолетних их никак не трогал. Наслушавшись восторженных речей об этом дворе от ещё одной своей знакомой из прошлой школы, Ларин сдаётся в плен своему любопытству и решает увидеть всё собственными глазами. Место это его ничуть не разочаровывает, и он решает, что у безмозглых подростков из общеобразовательных школ всё же бывают эстетические проблески сознания в их пустых головах. Он садится на скамейку беседки с отсыревшим полом в окурках и закуривает, попутно листая ленты разных соцсетей. — Слышь, угости батю сижкой, — внезапный голос режет Ларина по ушам. Блядь, неужели может быть что-то хуже, чем его собственная ебучая картавость? — Ты оглох что ли? Дима поднимает голову и несколько секунд смотрит на источник шипящих звуков, пытаясь скрыть недоумение; оправившись от шока, он молча — с абсолютно беспристрастным лицом — достает из кармана портсигар и протягивает его шепелявому. — Пидорские какие-то сигареты, чувак, — доброжелательно говорит Хованский, зажимая сигарету зубами и чувствуя сладкий фильтр, затягивается и тут же заходится в кашле. — Пиздец, а не тяжеловаты они для тебя, принцесса? Подобная наглость заставляет Ларина оторвать взгляд от экрана смартфона. Он с вопросом в глазах смотрит на Хованского, будто интересуясь — «ёбнутый?», но, не получив ответа на свой немой вопрос, он забирает портсигар и, щелкнув зажигалкой, выпускает из лёгких клубы ароматного дыма. Хованский округляет глаза — насколько легко и непринужденно этому ботану удаётся курить, когда его собственные лёгкие, тренированные смолами с тринадцати лет, жалобно сжимаются будто с непривычки.  — Хуя-струя. Не ожидал от тебя такого, — через не хочу Хованский продолжает потягивать сигариллу — боится показаться слабаком. Ларин же закатывает глаза, думая про себя, какого чёрта до него доебался этот ублюдок, но вслух не говорит ничего. Ни одна мышца на его лице не выдает того, что общество Юры его смущает. Притом, смущает даже слишком — сильнее, чем кто-либо и когда-либо. — Ты отличный собеседник, — усмехается Хованский в ответ на молчание и фамильярно хлопает Ларина по плечу (последнего это действие приводит в смятение настолько, что даже несколько дезориентирует и обезоруживает). — Думаю, мы поладим. И, без разрешения вытащив тлеющую сигариллу из пальцев Димы, кудрявый с наглой ухмылкой удаляется скорым шагом. Дима же только и может, что непонимающе пялиться вслед его удаляющемуся силуэту. Пытаясь пытаясь понять, чё, блядь, только что произошло, он выкуривает несколько сигарет одну за одной, пока портсигар не пустеет, поднимает ворот пальто и быстрым шагом уходит прочь из этого злополучного двора, так и не придя к какому-то единому умозаключению.