Пробоины в воспитании

— Ты где пропал, Юрас? — Ник тушит сигарету о стену и кидает окурок на асфальт. — Уже, бля, двадцать минут тебя ждём. Черников с Гридиным стоят у входа в метрополитен и испытывающее смотрят на Хованского, который полчаса назад отправил их ждать его у метро, пока он «делает кое-какие дела». — Да чё-то с нашим картавым разговор завязался, решил, что вы уж подождете, блядь, — Юра ловит на себе прихуевшие взгляды приятелей. — Он, кстати, не такой гнойный пидорас, как Соболев. Можно как-нибудь на тусу пригласить, хули, блядь, всё равно на выпускном вместе бухать. Кузьма от абсурдности сказанного вдыхает дым не в то горло и начинает кашлять аки туберкулезник; он ещё долго не может прийти в себя, смешивая в гортани кашель и хохот. — Ты думаешь, эти мажики будут бухать с нами на выпускной? Ебнутый, Юр? — наконец он откашливается и, не прекращая посмеиваться, щелкает зажигалкой, прикуривая Черникову. — Все вместе скинемся на пару ящиков Балтики и канистру спирта? Ник весело поддерживает Кузьму: — Ой, а ещё снимем на сорок человек трехкомнатную разъебаную хату на Парнасе, купим финскую нарезочку и чипсов на развес из Ашана… — …а на утренний бодун — бородинский хлеб и дошики! Вот туса-то будет, да, Юр? И, довольные своей шуткой, дают друг другу пять и победоносно гогочут. — Нахуй пошли, блядь. Вдруг они нормальные-то, а? А не как вы — дауны, сука, — Хованский раздосадовано кидает окурок мимо урны и толкает дверь в метрополитен. * Всё ещё обиженный Юра потягивает пиво из банки, закинув ноги на старый телевизор у Черникова на балконе. — Блядь, Юр, у тебя чё, месячные? Заканчивай уже дуться, — Кузьме происходящее уже не кажется смешным. — Ну чё мы сказали-то? — Да как чё, бля?! — кудрявый вскидывает руки и проливает на себя немного пива. — Да блядь!.. Пальцем он пытается оттереть от ветровки пивной след, но быстро плюет на это и закуривает, готовый объяснить всё на пальцах. — Бесит, нахуй, что вы делите всех на категории, — Юра держит сигарету в зубах, и пепел летит ему на одежду. — Мыслите, сука, стереотипно! Гридин с Черниковым переглядываются; не надо быть экстрасенсом, чтобы понять, что они на сто процентов уверены, что к Ховану пришла белочка и сказала топить за равноправие и прочую дичь. Он, бля, ёбнутый или поддатый? — Ну, хули, да, у нас нет их миллионов, но мы же не ебаное говно, так? — Юра пытливо пялит на друзей. — А у них эти миллионы есть, но они тоже не становятся ебаным говном от этого… — Кроме Соболева, — поправляет его Черников. — Да, сука, кроме этого гандона. Так вот… Не мыслите стереотипами, пацаны. Все мы равны… хуё-моё, какую речь задвинул. Закончив свой пламенный и недолгий монолог, Юра с довольным хлебалом устремляет задумчивый взгляд куда-то в небо — просто ебаный Махатма, хуй ему в нос, Ганди. Мир во всем мире, блядь. От каждого по способностям, каждому по бутылке пивасика. В том, что Юра Хованский внезапно ебнулся головой, сомнений не оставалось. Портить накалившиеся из-за какой-то неизвестной ебалы взаимоотношения никто не хотел, и потому Черников предлагает то, что вертелось у него в голове ещё в метро: — Короче, Юрас, зови этого своего Ларина на вписку. Мы тоже может кого из класса подтянем. Будем улучшать взаимоотношения, да? Нет стереотипам, бля, гоу коммунизм, фак капитализм, вся хуйня. Хованский улыбается краешками губ: его поняли, бля. Батя — космополит. Батя — добро и няш-мяш. — Только одно… — Черников прерывает минутку упоенного самообожания кудрявого. — Бухло с мажоров. Гридин ржет, а Хованский закатывает глаза: — Ник, блядь!