Пробоины в воспитании

Диме очень часто сложно уснуть; на этом нехило сказались марафоны на спидах, которые порядочно расшатали его психику и подарили ему перманентный амфетаминовый психоз. В темноте ему часто кажется, что предметы меняют форму и даже издают какие-то звуки. К этому он, в принципе, привык. Боггарты в шкафах больше не пугают его — он сам виноват в том, что самый страшный человек в его жизни смотрит на него из зеркала. Этой ночью он тоже очень и очень долго лежит в постели, ворочаясь с одного бока на другой и переворачивая подушку холодной стороной к горящей щеке. Он почти проваливается в сон от усталости, как вдруг его айфон внезапно начинает вибрировать и мигать — даёт хозяину знать, что кому-то где-то он нужен. Срочно. В четыре часа утра. — Бля, что за хрень?.. — стонет он и накрывает лицо подушкой. Между тем, на телефон приходит ещё одно сообщение. И ещё. Пишущий настойчив. Ларин нехотя отключает телефон от зарядки и берёт в руки; яркий свет экрана неприятно режет глаза. Три новых сообщения в Телеграме с неизвестного номера. — привет, димас — это юра хованский, пишу сказать спасибо за сижку — не разбудил? Охуевающим взглядом Дима с минуту пялится в экран, перечитывая переписку снова и снова — пытается найти логическое объяснение происходящему.

Откуда у тебя мой номер? —

— да бля че ты думаешь, я номер что ли не найду, если мне надо? — лан, не молчи, раз проснулся уже

Что тебе нужно, Юрий? —

Чёрт, может показаться, что он, Ларин, грубиян. Но он точно не может сказать, что рад подобному общению. Его смущал даже не столько Хованский, сколько факт, что его нашли — его паранойя вновь набирала обороты. У Димы не было страниц в социальных сетях: он не сидел ВКонтакте и на Фейсбуке, а в твиттере и инстаграме его аккаунты не имели никаких признаков того, что они принадлежат некому Дмитрию Ларину. Для общения он использовал Телеграм или смс-ки. Все остальные интернет ресурсы он презирал, считал неудобными и бесполезными. Тем более, для такого необщительного человека, как он. — ты сядь, если стоишь — а то упадешь, точно говорю — в общем, не буду тянуть кота за всякие там причинные места — го на вписку к нику? На лице Ларина читается разочарование.

Хорошая шутка, Хованский. Удачи. —

Раздосадованный, без какого-либо желания продолжать диалог, Дима закрывает приложение, переводит телефон в авиарежим и бросает его куда-то в кипу вещей у кровати. Ларин закрывает глаза и думает, что пару колёс опиоидных анальгетиков сейчас бы зашли на ура и помогли бы ему закончить ебаный одиннадцатый класс без лишних мыслей. О, как он скучал по тупому безразличию ко всему вокруг и тошноте, которая будто говорит тебе: ты — наркоман, никто и ничто, недостойная ничего хорошего мразь. И теряя себя после каждой выпитой сквозь дикую сонливость таблетку, становилось легче. Дима открывает глаза с точной уверенностью, что сегодня он не уснёт. Распахивает настежь окно, открывает ноутбук и включает ютуб, закуривая сигарету прямо в комнате. Только в его силах скрасить эти невесёлые часы. Пусть даже такими вещами, которые заставляют его деградировать и чувствовать себя наитупейшим человеком на свете. * В школе Дима чувствует себя овощем; он опускает тяжёлую голову на сомкнутые руки и почти засыпает, но кто-то отчаянно пытается ему этому помешать… — Ларин! — на плечо ему опускается тёплая широкая ладонь. Ларину кажется приятным это ощущение, и он решает подольше делать вид, что спит. Ладонь мягко перемещается с плеча в район лопатки, и несильно стучит его по спине. — Дима-а! Проснись, красавица! Нехотя Ларин поднимает голову и видит (он уже узнал того по голосу) Хованского, склонившегося над ним с кривой глуповатой ухмылкой. — Привет. Ты что это вчера ночью психанул? — спрашивает он. Ларин смущается. — Я подумал, что если это шутка, то она неуместна. Хованский смеётся — ему чертовски идёт излишне громкий смех. — Да бля, чё ты! Я не шутил. Мы просто с Ником решили устроить тусу, типа… Ну типа пообщаться хоть с одноклассниками. Перед выпускным-то. Диме кажется это ещё более абсурдным, чем всё, что делал и говорил Хованский прежде. Он, конечно, ёбнутый, но... Выпускной, вместе с золотыми детками?.. Боже, додумался же, блядь. Однако он не хочет обижать Юру, который так по-странному хорошо к нему относится, и молчит. — Короче, возражений не принимается. Тем более Реш и Чижова согласны. «Ещё бы согласны, — думает Ларин с отвращением. — Когда они были против халявного бухла и того, что, блядь, из этого вытекает?» — Можешь позвать, кого захочешь… Ну, из своих. Наша хата, бля, открыта для всех! Ник не против будет, я тебе отвечаю. Ну что, придёшь? Дима со вздохом соглашается. — Заебись! — радостно восклицает Хованский. — Тогда в субботу, адрес я скину. Можешь сразу с нами после уроков, можешь сам приехать, когда будет удобно. Буду ждать! Бухлишко не забудь. — Окей, — сухо отвечает Ларин и уже мысленно жалеет, что согласился. — А, и ещё одно… — Юра наклоняется ближе. — Стрельни сижку по-братски. Уж очень мне они понравились. Ларин закатывает глаза, вызывая у Хованского смех этим жестом, и достаёт портсигар.