Пробоины в воспитании

Внимание Хованского к мрачному однокласснику с саркастичным прищуром и вечно поджатыми в недовольном жесте губами не было иррациональным. Совсем наоборот — такое поведение было совсем в его духе. С самой начальной школы маленький Юрочка, прекрасно понимавший, насколько он весел и охуенен, снисходительно относился к тем, кто смотрел на него с обожанием и преданностью, или же наоборот — жгуче ненавидел и дрался с ним на большой переменке у туалета на третьем этаже. Что до людей, которые делали вид, что его не существует — их он не мог оставить в покое: задирал и выписывал пиздюли до тех пор, пока чья-нибудь толстозадая яжемать не придёт в школу с жалобами типа «ваш сына-сычина обижает мою дочу-дрочу, решите этот вопрос, а не то!». «А не то!» отдавалось хорошим ремнём по Юрочкиной жопке, и он задирался сильнее. Сейчас, спустя годы, он, конечно, редко лез к кому-нибудь с кулаками первым, если на то не было весомой причины. Но холодный и безэмоциональный Дмитрий Ларин представлял для него ещё больший интерес, чем кто бы то ни было прежде. Хотя бы потому, что он был равнодушен не только к Хованскому, а вообще ко всему вокруг. По-крайней мере, так казалось. — Я всё никак не допру, чё ты от него ждёшь? — спрашивает Черников, сидя на заборе, как попугайчик на жердочке, и доедая шаверму. — Надеюсь, он с нами закентится и будет нас содержать. Я за такое готов его называть папочкой, — лыбится Кузьма. — Будем каждый день жрать так, будто на днюхе у Друже, помните, как охуенно было, — Черников кивает и что-то говорит с набитым ртом. — Стейки, бургеры… да-а, было классно… Хованский с отвращением кривится: — Да вы заебали, честное слово! Вот где бы ты был сейчас, Кузьма, если бы я до тебя в своё время так же не доебался? А я скажу тебе где: в пизде! Так что завали паяло. Спрыгнув с перекладины, которая до боли впивалась в задницу, Юра суёт руки в карманы и кивком приглашает друзей последовать за ним. — Куда мы сейчас? — интересуется Ник, пихая остатки шавермы себе в рот и вытирая испачканные в соусе руки о штанины. — Гхано феть ищо. — Как говорил Конфуций: на мажоров надейся, а сам не плошай, — отвечает ему Хованский и пересчитывает лежащую на ладони мелочь. — За бухлом. * В круглосуточном хачмагазе рядом с домом Ника алкаху продавали всем желающим в любое время суток. Происхождение её, правда, так и остаётся загадкой, зато как приятно было проснуться утром после пьянки, вылакав пару литров водки из-под полы на троих, и осознать, что в этот раз от палёного алкоголя ты не ослеп. Да, это, пожалуй, лучшее чувство. Сегодня их трио, однако, удивило толстую продавщицу за прилавком, взяв не «как обычно» — «самое дешёвое и крепкое, красавица», а вполне себе сносный джентльменский набор: пару бутылок «Путинки мягкой», бутылку колы и пакет ягодного морса (чтобы дамы из высшего общества наслаждались изысканными коктейлями, а не херачили водяру из стаканов, как Лизка), пару шоколадок и снэки — на закуску. И, конечно, упаковку презервативов. — Мой батя говорил: там, где есть водка, должны быть гандоны, — говорит Ник, выходя из магазина с пакетами в обеих руках. — Бля, так это он, наверное, про тебя. * Обычно на подобных вписках уже ко времени сбора гостей в точке Хэ (как правило — на хате Черникова) Хованский успевал нахуяриться в состояние, близкое к алкогольной коме, но сегодня он чувствовал на себе какую-то ответственность. Прям как тот хер из «Великого Гэтсби», который устраивал свои разлагающие мораль тусовки, как там его звали — Лео ДиКаприо?.. Не суть важно. Важно то, что сейчас, в восьмом часу в субботу он, Юра Хованский, был ни в одном глазу как трезв. Он попивал вторую бутылку пива, развалившись на черниковском диване, и весело разговаривал с гостями, среди которых действительно были мажоры, ради которых все и задумывалось. И, конечно, завсегдатаи этого очаровательного в своей разъёбанности храма похоти и алкоголизма. Милена Чижова с упругими ягодицами под обтягивающей юбкой, более скромно одетая Реш с хитрым прищуром и коктейлем le vodka de mors в пластиковом стаканчике, Лизка, как говорилось ранее, хуярящая водку прям из бутылки и под веселое улюлюканье занюхивающая все это дело бритой головой Ника, Соколовский, как обычно толкающий телегу про верунов и ещё какое-то ко-ко-ко, Прекрашев с гитарой и такими синяками под глазами, будто он колет героин прямо в череп, Рудской с Рожковой и селфи-палкой — картина маслом, смешно не выговаривающий некоторые буквы Руслан, что-то уверенно объясняющий Юлику в стильной футболке с воробушками. Ад пуст! Все бесы здесь! Кто там это говорил — Шекспир? А может ещё кто, неважно, главное — тот тип был чересчур точен и смотрел сквозь века. — Нет, если бы ты был женщиной, ты был бы просто отвратителен, — утверждает изрядно выпивший Илья «Мэд» Давыдов, старый приятель Юры, без которого не обходилась ни одна приличная тусовка. — Я бы из-за твоей целлюлитной жопы постоянно грустного ловил. — Это бы было, бля, не важно, учитывая то, какой извращённой в плане секса женщиной я был бы. Моя внешность не играла бы никакого нахуй значения, — Хованский веселится, но украдкой поглядывает то на домофонную трубку, то на экран своего телефона. Морально он уже готов, что Ларин проебётся, но надежд на его порядочность не оставляет. И пусть с каждый часом их становится всё меньше, обратно пропорционально промилле алкоголя в крови. После выпитого на слабо стакана ерша Юра с трудом подавляет рвотный позыв и машет руками, когда ему тянут стакан с блейзером — «запить», блядь. — Я пропускаю, ребят, пропускаю, — и под аплодисменты и восторженный вой бухой в мясо толпы, плотно набившейся в хату с ободранными стенами и ржавой ванной цвета охры, спешит глотнуть свежего воздуха на балкон. Окна застекленного балкона распахнуты, и Хованский с удовольствием опускается на холодный пол и дышит, дышит, дышит, пока не начинают болеть лёгкие и противная тошнота с привкусом спирта не отступает. Он облегченно выдыхает через нос и с третьей попытки прикуривает себе сигарету, пепел которой летит ему на толстовку. Юра ловит адовые вертолёты, словно катается на (не)детской карусели в парке развлечений, ну, такой… типа чашек или какой-нибудь хуеберги, которая ебашит по часовой стрелке вокруг своей оси и против часовой вокруг основной конструкции. И при этом ещё скачет вверх-вниз, как баба на хуе. — Тебе бы проспаться, — слышит Хованский откуда-то сверху знакомый голос, нагло не выговаривающий букву «р». — Я немного опоздал. Судя по звукам, Ларин снимает рюкзак и кладёт его на пол; садится рядом — между ним и Юрой. Щелкает зажигалкой, и Хованский чувствует запах любимых лариновских сигарилл. Наконец он поднимает голову и нетрезво смотрит на Диму — глупо улыбается и тянет ладошку для рукопожатия. — Да уж, приятель, ты никакущий, — Дима перехватывает руку и держит её излишне долго в своих ладонях. Потом словно приходит в себя — осекается, смотрит куда-то в сторону и просит подать пепельницу. Пепельницей на балконе Ника, как и на многих балконах этого дома, служит банка из-под сублимированного Нескафе. Дима по достоинству оценивает находчивость «простого люда» и едва ли не впервые за всё их знакомство с Юрой тепло и искренне улыбается. Некоторое время парни сидят молча и прислушиваются к звукам в комнате: вот стихла музыка после настойчивого звонка входной двери, вот Черников полушепотом кричит «ШУХЕР!» и гремит замками, вот чей-то старушечий голос отчитывает «Никитку» за мракобесие. Никитка виновато бормочет что-то — «извинитепжлстаклавдияпетровна» — и закрывает дверь. — Всё, блядь. Музыки не будет, переходим к самой интересной части вечера — решайте, кто, где и с кем спит. И снова галдеж, визгливый смех девчонок, удары по батарее откуда-то сверху (вот ты где живешь, Клавдия Петровна) и стихающее всё вокруг, словно бы вдруг переведённое в беззвучный режим. — Я, кажется, пропустил всё веселье? — прерывает их наблюдение за происходящим в квартире Дима. Он красиво улыбается губами, не обнажая зубов. — Да нет, нет, нет, ни в коем случае! Ваще ничего веселого, поверь, — заверяет его Хованский. — Но к тебе будут применены санкции, раз ты опоздал. Да ещё и с пустыми руками пришёл. В ответ на это Ларин смеётся, запрокидывая голову назад и оголяя шею. В холодной темноте утра белая линяя шеи с грубым изломом кадыка выглядит инородной и как нельзя к месту одновременно. Хованский пытается соединить двух Дмитриев Лариных в одного, но получается это плохо. Ларин, между тем, тянется за рюкзаком, достаёт из него бутылку и поводит ею перед лицом Юры, словно палкой перед псом. — Это чё это? — наконец у Юры получается сфокусировать взгляд на бутылке, и он громко ругается матом и отталкивает её от себя. — Вискарь! Фига себе простава! — Джонни Уокер Блэк Лейбл, десятилетний — уточняет Дима. — Извинение за опоздание — Бля, чел, оставь себе, серьезно. Я не могу принять такое. Мне вообще уже хватит, я бы выпил за компанию, конечно, но я слышал, что ты не пьёшь… — Это верно, — соглашается Ларин и убирает виски обратно в рюкзак. Хованский потирает глаза и зевает, его буквально вырубает и каждые несколько минут он выпадает из реальности. Ларин же залипает в телефоне, ища нужный плейлист, затем распутывает белые наушники и вставляет один из них себе в ухо. Второй он молча протягивает Юре. Несмотря на то, что жест этот кажется ему довольно странным, он покорно принимает его. Ларин нажимает на плэй. Под заунывный голос Эма Калинина и грустный аккомпанемент Аффинажа Юру накрывает дремота, и он сонно кладёт голову на плечо Димы. Тот в свою очередь, убедившись, что Юра спит и вообще вряд ли что-нибудь вспомнит по пробуждению, прижимается щекой к рыжей голове и накручивает на палец непослушные кудри, беззвучно подпевая одними губами: «Вернулся б до мая, Сойду же с ума я. Май будет. Не унывай!» В клетке рёбер болезненно сжимается сердце: оно ноет так, что Ларин ощущает боль физически и ненавидит себя за подобную минутную слабость — слишком сильно захлестнули его эмоции. Совсем не к месту. За высотками напротив китайским веером занимается рассвет.