Пробоины в воспитании

Ларин сидит на подоконнике, держа в руках книгу, и цепляется взглядом за строчки в тщетных попытках погрузиться в чтение, но слова проходят мимо его сознания. Он всецело погружен в холодные размышления о том, стоит ли ему, уже согласившемуся на приглашение Хованского, соскочить в последний момент. Все логические доводы говорят Диме: да, блядь! какого дьявола ты вообще думаешь об этом? Но его эмоциональная составляющая, приводящая слабейшие аргументы, сегодня всё же берет верх над логикой. — Когда меня вообще начали волновать чьи-то чувства? — вслух спрашивает он, захлопывая книгу и спрыгивая на пол. Шагая от метро и постоянно сверяясь с GPS — не приведи Господь ещё потеряться в этом жутком районе панельных многоэтажек — Ларин размышляет о том, что побудило его пообещать прийти и более того — сдержать обещание. Они с Хованским даже не друзья! И даже если бы были, то дружба для Ларина точно не повод отрываться от дел и ехать в ебеня, чтобы поприсутствовать на сомнительной тусовке в убыток себе. Ни на один свой вопрос парень не находит ответа, и потому некоторое время нарезает круги вокруг нужного дома, выкуривая сигареты одну за одной и пытаясь унять непонятное волнение в клетке рёбер. У подъезда Ларина ловит Юлик, вместе с Тушенцовым вызвавшийся сгонять за заканчивающимся бухлом, и теперь точно деваться некуда: Дима пешком поднимается на нужный этаж, минует открытую дверь и, не найдя среди выпивающих в зале и курящих на кухне Юры, отправляется на балкон. Присаживаясь рядом с Хованским, пытающимся оторвать голову от своих коленей и при этом не заблевать их, Дима чувствует себя несколько спокойнее. Парни о чём-то негромко и коротко беседуют, и Ларин испытывает в себе что-то похожее на радость… или, возможно, симпатию… А может и вовсе другую, неизвестную ему прежде огромную и тёплую эмоцию. Юра засыпает на лариновском плече, и Дима, поддавшийся порыву, аккуратно трогает жесткие кудрявые волосы, пропахшие табаком и недорогим одеколоном. Весь Хованский пах как сама юность, будь она человеком: помимо запаха сигаретного дыма от него пахнет пылью, и стиральным порошком, и потом, и тонким женскими духами (видимо, этим вечером он с кем-то обжимался)… и самим собой — бесцветный, казалось бы, запах его тела был отличен от всех других, которые прежде приходилось слышать Диме. Возможно, это было потому, что Юра находился так близко. Непозволительно близко, стоит сказать честно. И любой вышедший с какой-нибудь целью на балкон, увидевший их, так близко сидящих, ломающих всякие рамки личного пространства, с лёгкостью и весомым основанием мог бы окрестить их обоих пидорами. А это никак не улучшило бы взаимоотношения Ларина с однокашниками, и тем более с Юрой Хованским, хотя у первого никаких проблем и предрассудков на тему гомосексуальных отношений нет и не было. Можно даже сказать, что наоборот… Осознание вероятности и опасности подобного инцидента, впрочем, не возымела на Диму никакого эффекта — в эту ночь он скрепя сердце решил отказаться от своей непоколебимой логики и холодной рассудительности. Хоть ненадолго.

*

В квартире становится совсем тихо, когда Ларин решает, что ещё немного — и сон точно сморит его, а уснуть в гостях в обнимку с почти незнакомым парнем — последнее, что ему хотелось бы сейчас сделать на глазах у всех. Он достаточно сегодня накосячил, поддавшись эмоциям, и не хочет давать повода сплетничать о себе. Не то чтобы его волновали сплетни, но… В зале Дима вытаскивает из-под чьего-то бока подушку и ворует плед, чтобы по пробуждению Хованский чувствовал себя хоть на толику лучше и умирал с похмелья, а не от того, что ему продуло всё, что вообще может быть продуто. — Вы, Дмитрий, прям Мать Тереза, блядь, — со вздохом бормочет Ларин сам себе, накрывая Юру и подкладывая под его кудрявую голову подушку. Ещё немного пометавшись на балконе, парень наконец собирается, накидывает куртку и рюкзак на плечи; бутылка виски, спизженная из отцовского мини-бара, слишком неудобная для транспортировки перемещается в потрепанный рюкзак Хованского (найденный по подписанным кривым почерком тетрадям внутри). Подарок. Не закрыв за собой дверь, Ларин уходит. Он неторопливо шагает по пустынным улицам спального района Петербурга в поисках круглосуточного магазина, чтобы купить сигарет и воды. Найдя оный, Дима закуривает прямо на ступенях и долго думает, что ему делать и куда идти. Он смотрит на произошедшее ночью как будто со стороны или даже свысока и зло отчитывает самого себя. Дима вдруг ощущает необходимость выговориться и даже получить непредвзятый совет-мнение, ведь иногда со стороны виднее и понятнее. В уме он перебирает имена тех, с кем бы смог поговорить на эту довольно интимную тему, несколько раз спотыкаясь о связанные с Юрой Хованским мысли. В итоге, Ларин решает, что единственным человеком, не осудившим его в этой ситуации, будет Юлик. Ещё раз взвесив все за и против, Ларин скидывает приятелю короткое сообщение: «Нужно встретиться. Срочно».

*

С Юликом Онешко Ларин познакомился очень и очень давно и на самом деле с трудом помнил обстоятельства их знакомства. Скорее всего, это произошло на какой-нибудь полуофициальной встрече, устроенной его отцом для семей своих коллег с целью улучшения отношений с ними. Дима тогда был более открытым и весёлым, и мальчишки поладили сразу, положив начало долгим годам дружбы. Они проводили много времени друг с другом, и Дима с высоты своего возраста считал Юлика своим подопечным и всячески его защищал и помогал в сложных ситуациях. С годами их дружба, однако, стала довольно нетипичной: у Юлика появилась своя компания, ведь он был очаровательным и дружелюбным парнем с чертовски красивыми чертами лица, свои лучшие друзья и отличные от лариновских интересы… Ларин же остался один — по своей воле. Теперь они почти не виделись, но поддерживали общение в интернете, оставаясь при этом близкими друзьями.

*

Юлик перезванивает, когда часовая стрелка застывает между одиннадцатью и двенадцатью часами. Дима в это время уже несколько часов как сидит с полупустой чашкой остывшего кофе в кофейне на Владимирской. — Привет, Дим, — из трубки слышится сонный и хриплый с похмелья голос Онешко. — Что случилось? Разговаривать можешь? — Это не телефонный разговор, Юлий, — серьезно отвечает ему Ларин; он действительно рад, что Юлик всё же перезвонил, хотя и поздно — Дима успел потрепать себе нервы собственными мыслями. — Я могу приехать. Ты ещё у Черникова? — Нет! В смысле… Не надо приезжать, окей? Жди меня. Юлик ещё некоторое время неловко молчит, и Дима чувствует, как он подбирает слова. Становится ясно, что Онешко не в разъебанной хате на Дыбенко. По всей видимости, он даже не добрался до неё вчера, после того, как вышел куда-то с Тушенцовым. Ларин усмехается и диктует адрес.

*

— Ну вот, я здесь, перед тобой. Может теперь расскажешь, в чём дело? Юлик выглядит довольно паршиво — у него опухшее лицо зеленоватого оттенка и огромные синяки под глазами. А ещё шарф, которым он пытается скрыть красную от засосов шею, но слишком палится, нервничая и постоянно его поправляя. — А ты вчера времени зря не терял и был порасторопней, чем я, да, Юлий? — усмехается Ларин, и Онешко недовольно цокает языком. — Ладно-ладно! Я к тебе вот по какому вопросу… Дима коротко рассказывает Юлику всё, что волнует его, но, конечно, не говорит о ком именно идёт речь. Хотя кто-кто, но точно не Онешко станет осуждать его за внезапно проявившиеся пидорские замашки. Снова проявившиеся пидорские замашки. — Что скажешь? — закончив, спрашивает он. — Знаешь, звучит так, будто ты на кого-то запал, — Юлик смотрит на Ларина, изменившегося в лице — напряженно поджавшего губы и уставившегося в одну точку. — Серьёзно что ли, Дим? И как её имя? — Юра Хованский, — Ларин грустно усмехается. Наступает неловкая тишина. Юлик смотрит на друга из-под нахмуренных бровей с таким сожалением, что Диме становится не по себе. От взгляда и понимания его значения внутри что-то начинает болезненно ныть. — Ты ведь хотел услышать моё мнение? Так вот… Забей, Дим. Просто забей.