hands

руки, совершенно любые, гладкие или шероховатые, теплые или холодные.

      Кёя не видит Мукуро и не слышит о нём уже месяц, и это, наверное, к лучшему. Рокудо не шлёт смс-ок, не звонит, не приезжает. Катается по всему миру и, наверняка, не вспоминает о горячем японском завтраке в пять часов утра. О ласкающей шею горячей руке. О коротком прощании со звенящим я буду скучать по тебе и якобы забытой куртке.       Хорошо, Мукуро, отлично. Я тоже ничего не буду вспоминать.       А Хибари всё равно вспоминает. И сопение в шею, и мурашки на бледном боку, и ни одной родинки. Прокручивает в голове блестящие синие омуты без чертей и зажимок, длинные тёплые пальцы и язык в своём рту. Сбитые коленки. Чуть нахмуренные в оргазме брови. Выкинутые в окно бычки.       В общем, дела обстояли откровенно плохо. Хуже некуда.       Кёя не шлёт сообщения не потому, что не хочет или, Господи Боже, не волнуется, а потому что это не в его характере. Он хочет сохранить себя хоть немного: ведь когда дело касалось Рокудо, внутренний стержень почему-то рассыпался на пепел под кожей и мышцами. У Кёи нет таких эмоций, как волнение, трепет и скучание по кому бы то ни было, но это не значит, что они не могут родиться сейчас. И они рождаются. Всё больше и больше с каждым днём, когда Мукуро не пишет.       Вспоминалки должны были закончиться и они закончились. Всё как полагается. Кёя сидит у Хаято и смотрит в покрасневшие глаза, зажатую между дрожащими пальцами сигарету и понурые плечи. Вот тебе и гроза владельцев казино и налоговых инспекций.       Кёя сидит у него уже минут двадцать. Диван под задницей нагрелся, добавляя ещё больше духоты в комнату. Горячее итальянское солнце просвечивалось сквозь багровую, вышитую золотыми нитями, штору. Хаято молчит и стряхивает пепел прямо на хлопчатобумажные простыни, размазывая серые пятна.       Гокудера Хаято не на работе. Он дома. Дольше, чем Кёя живёт у него, чтобы тот не застрелился нахуй от всей этой ситуации. Не в Японии, а в Италии. В Пизе. На северо-западе страны размером с сапог. Он в футболке, джинсах и отчаянии. Такое впервые на памяти Кёи: он знает Хаято только работающим в строгом костюме. Порядочным мафиози чуть необычнее среднестатистического. Да, с ноющим сердцем, но не сидящим дома без сил встать с кровати или поднять руками что-то тяжелее зажигалки.       Бьянки волнуется и места себе не находит, пока скачет по всей Японии и выполняет работу Хаято. В принципе, делает то же, что и всегда, но напряжения в ней теперь больше. Ей повезло, что бумажками Вонголы решил заняться Кёя (видел дергающиеся от кокаина зрачки Бьянки, и в горле комом застряло “нет” на вопрос, не будет ли он так любезен). Доброй души человек. В голосе Бьянки по ту сторону ноутбука озабоченность и осторожность, когда она интересуется, как там её брат.       Кёе неприятно, как она вкладывает в это своё “брат” почти что материнскую любовь. Когда на горизонте было всё спокойно и они чудом оказываются в одном помещении, Бьянки заправляла длинные прядки сизых волос за ухо братику и причитала о вреде курения, чтения в темноте и сколиозе.       Хибари на её вопросы о самочувствии и о том, сколько раз Хаято нашёл в себе силы пережевать пиццу, закатывает глаза и уверяет, что всё, твою мать, в порядке, Бьянки, сколько можно? Мы взрослые люди. Мы умеем справляться со стрессом.       Даже если это не правда.       Огорчать блондинку не хотелось. По дрожащим окольцованным пальцам и рассеянному смятению становилось понятно, что она чувствует себя не намного лучше брата. За её спиной каждое утро в скайпе мелькают проститутки в коротких юкатах с рисунками звёзд и волн, в кожаных шортах и чулках, с кошачьими ушками на голове, голые, покрытые мурашками и следами от ударов.       Разница времени между Японией и Италией семь грёбаных часов. Когда у Хибари в Пизе десять утра, у Бьянки в Канто пять часов вечера. В пять часов вечера она заёбаная, затраханая и замотанная. Кёя пьёт свою вторую порцию кофе, разглядывая чужие круги под глазами.       Глаза зелёнющие и чувственные.       Как там Хаято, Кёя? “Нормально ”, — Кёя отвечает ей сухо и отстранённо. Просто потому, что даже ему неприятно говорить, как на самом деле Хаято. Младшего Гокудеры здесь нет, — хочет он ей ответить, — в этом замке только скорбь по Такеши. Поэтому я до сих пор остаюсь здесь — Хаято может повеситься. “Нормально, почти в порядке”, — говорит Хибари обеспокоенной женщине. Её причёска с каждым днём всё хуже: волосы чистые, но иногда из высокого хвоста или пучка выбиваются прядки. Та Бьянки, которую помнит Хибари, в чёрном платье и на каблуках, никогда бы себе подобного не позволила. “Нормально, курит уже меньше”, — говорит он ей.       С каждым новым утром она верит ему всё меньше: это видно и в сожалении, с которым она смотрит куда-то за фронтальную камеру, и в усталости между её бровями, и в обиде, искажающей вязкий голос практически до неузнаваемости. Но она продолжала сбрасывать вызов с натянутой улыбкой и словами, что надеется, что завтра Хаято станет лучше. Хибари видит, что не надеется, но он упорно продолжает делать вид, что верит.       Вчера она спросила, нужно ли ей приехать, поможет ли это. Она звонила из квартиры брата: Хибари узнаёт светло-жёлтую стену за её спиной и стол из чёрного камня, на который она опирается тонкой рукой. Её волосы спадали на лицо. Она сидела и разговаривала с ним в белой майке. Без макияжа и каблуков. Уставшая, вымотавшаяся, ослабевшая. А в “нужно ли” отчётливо слышалось “можно ли”, но Кёя не берёт на себя ответственность слышать то, что не произнесено, хоть и подумано. Она опустила глаза вниз и чуть шмыгнула носом. Хибари знает этот жест. Облокотившись на кухонный стол Хаято, она спросила: “Ему поможет, если я буду рядом?”       Поможет ли Хаято-куну кто-то, кто не является Ямамото Такеши?       Поможет ли Хаято-куну присутствие человека, который знал, что рано или поздно всё закончится вот так?       Поможет ли Хаято-куну хоть кто-нибудь. Что-нибудь. Как-нибудь.       Бьянки недавно рассказывала: “Когда разбирала вещи Хаято, нашла фотку Такеши с тех времён, когда они пытались между собой что-то строить”. Женщина чуть улыбнулась, только краями губ, и посмотрела в сторону — видимо, держала в руке эту самую фотографию — с умилением, потом сказала: “Я помню те дни. Хаято был тогда ещё Взрывным Мальчиком. Его так отец называл, потому что он не умел сдерживать свои эмоции. Постоянно психовал, лез в драки, орал как бешеный. Ты его таким и не видел, наверное. Даже на Такеши с кулаками бросался. А тот все эти выкрутасы терпел и лез к нему целоваться. Ну не дурак ли?” Она поджимала губы и рассказывала об их отношениях. То, что Такеши не понимал даже после убийства отца, куда он попал. То, что Хаято знал о мафии слишком многое, чтобы позволять себе лишнего. “Он действительно был молодым тогда. Только поэтому разрешал Ямамото зажимать себя по углам в хорошее настроение", — сказала Гокудера, отложив фотографию в сторону цветной картинкой вниз.       Молодость прошла, сказала она, и пришло понимание. У Хаято, не у Такеши. Но разбежаться по разным странам не значит разлюбить друг друга, сказала она.       Кёя не думает о Мукуро. Не думает о Мукуро. Не думает о Мукуро.       Бьянки вчера спросила: “Мне следует привезти эту фотку с собой?”       Хибари знает конец истории. Он слышал слова о том, почему Ямамото в Вонголе. Он знает, почему в жизни Ямамото была Хару: “Меня от тебя выворачивает”. Понимает, по какой причине Хару носила кольцо и ребёнка.       Так выглядело наследство Такеши, которое он оставил семье Гокудера. Миллионы евро, особняки, замки, драгоценности, которые Хаято и Бьянки готовы отдать, лишь бы от него избавиться.       “Не нужно”, — ответил Кёя и сбросил.       Хаято перед ним не в том состоянии, чтобы вспоминать счастливые деньки с Такеши.       Хаято не на работе, он дома. Днями не вылезает из постели, а если вылезает, то только поссать или помыться. Никаких домашних дел, бумажек и развлекаловок.       Хибари жить здесь не нравится. Не только потому, что Италия навевает не слишком хорошие мысли и ассоциации, но ещё и потому, что раздражали чужие порядки. Он представлял себе итальянскую жизнь иначе. Бурлящие эмоции, выливающиеся через край, зарево солнца под бокалы вина, пицца на завтрак, обед и ужин.       Но на завтрак ему подавали только крепко заваренный кофе.       В обед, на который даже Хаято выходил из комнаты и садился за заставленный всяческими блюдами стол, кормили на убой супами, овощными гарнирами и мясом-птицей-рыбой. Здоровое питание во имя долгой жизни.       В девятнадцать ноль-ноль в комнату хозяина стучатся и, после разрешения, вносят по две порции мясного бродо и овощной минестры. За вином предлагают спуститься в подвал и выбрать самому.       Никаких эмоций, кроме огорчения и Хаято.       Жизнь в замке по расписанию: с пяти утра до одиннадцати вечера. В восемь завтрак. В час обед. В семь ужин. Такого порядка не найдёшь нигде, кроме дома Гокудеры Хаято. Так что это не удивляет, а просто напрягает.       — Хаято, ты так и не ответил на вопрос, — негромко говорит Хибари, стараясь не нарушить атмосферу кузницы в светлой просторной комнате.       Комната большая, просто огромная для такого маленького человека, как Хаято. В ней бар, диван, гардероб и кровать. Всё светлое, как и сама Италия, но мёртвое и ненужное, как любовь внутри Гокудеры. Хибари сидит и думает, как можно было запороть такую красивую архитектуру и такой изысканный дизайн просто своим плохим настроением.       Плохим настроением. Ну замечательно.       О причинах своей внезапно проснувшейся дружеской заботе думать не хотелось. Кёя открещивался былыми отношениями с Бьянки, многократной помощи Хаято на работе и тем, что тут всё равно было лучше, чем дома. Какой бы некрасивой в этом месте Италия не была, Япония всё равно оставалась хуже. Просто потому, что там не было Рокудо.       А здесь он был. Непонятно где, но был. По крайней мере, здесь точно был Фран, а это уже лучше, чем ничего.       — Что? — чуть отрешённо спрашивает Хаято, оборачиваясь на японца.       В зелёных глазах голод, холод и безысходность. Почти что Хром Рокудо, но без туши и остальных побрякушек от кутюр. Одиночество, вакуум, отчаяние. В зелёной радужке куча несказанных слов и апатия. Кёя видит, как Хаято всё заебало.       — Что случилось с Такеши? Ты один знаешь.       По словам Емицу, которые ему передал помощник Хаято, высокий и статный Гамма в строгом тёмно-сером костюме, Такеши отправил Хаято сообщение, и тот сорвался с места в ту же секунду.       Это было месяц и несколько дней назад. Хаято приехал в Италию ненадолго, чтобы уладить проблемы с наследством отца, которое тот решил отписать Вонголе, а не им с Бьянки. Грёбаная никому нахуй не нужная преданность передавалась каждому поколению. “Босс не распространяется о том, что было в сообщении”. Через пару дней Гокудера вернулся. Куда уезжал, что именно произошло, как он себя чувствует — ни слова. Сухой отчёт Емицу, а потом вот это. Простыни, сигареты и плечи в красной футболке.       Перед Хибари потерянный в своих чувствах человек, который не знает, что делать дальше. Он слишком долго видел ориентиром улыбчивую мордашку Такеши, а теперь не знает, на каком повороте сворачивать. Поэтому решает притормозить у обочины.       — Ах да… — монотонно говорит Гокудера. — Никто же не в курсе.       — Как ни странно.       Итальянец вновь замолкает, на этот раз чуть приоткрыв рот. Кёя прослеживает ровные ряды зубов и прикушенный между ними язык.       Под глазами у Хаято синяки, верхние веки тёмно-красного цвета с переливом в фиолетовый. Светлые ресницы растрепались, а волосы выпадали клоками. "Вот так выглядит страдание, дети," — говорит абстрактная мама своим абстрактным детям. Не жестокостью Емицу и презрением Скотта Мэнса. Седыми волосами на подушке, замазанными пятнами пепла и молчанием, колким и пронизывающим. На таких людей даже смотреть больно. Маленький котёнок, зажатый под колесом грузовика.       Кёя поднимает глаза, когда в его сторону летит серебряный телефон Гокудеры в чёрном чехле. На пустом белом экране одно сообщение в зелёном окошке. “Прячься, Хаято. Я тебя люблю. Такеши Ямамото”.       Трахните её толпой.       Я должен похоронить её на Родине.       Прячься, Хаято.       — Он мне никогда сообщений не слал. Не звонил. Никогда не появлялся в моей жизни, если был не нужен, — тихо говорит Гокудера, прикуривая новую сигарету.       Не нужен.       Хибари понимает смысл слов, потому что знает то, как Хаято не любит говорить о своих эмоциях и чувствах. Этот человек перед ним, предпочитающий работу общению и сухую, бесстрастную ложь — словам, которые не должны произноситься вслух, никак не состыковывался с теми словами, которые сказала Бьянки. Он был шумным и психованным ребёнком. Может быть, они так сильно диссонировали. Былой Хаято и этот, израненный и потухший.       Но суть не в этом. Суть в слове “нужен”, щекочущем зубы. Хаято имеет в виду те дни, когда нужно было что-то сделать в тайне от босса, кем бы он ни был, или смотаться на другой конец мира за тем, чтобы решить какие-то междусобойчики. Он имеет в виду не то, что на самом деле несёт для него это слово. Не теплоту чужих касаний на себе, не шёпот на ухо, не уютный и спокойный сон. Просто работа. Мафиози. Гангстеры. Вонгола. Убийства родственников. Своих и конкурентов.       — Я поехал в Сан-Джулиано-Терме. Он жил там со своей семьёй. — Мужчина чуть скалится и покрывается мурашками. От боли тоже бывают мурашки, Кёя-кун, от боли и холода. — Хару родила мальчика, кстати. Неплохой ребёнок, даже маленький похож на Такеши. По крайней мере, на фотографиях Мармона.       Хаято имеет в виду: “Он действительно трахал её, Кёя. Я не проебался, когда думал, что он и её любит, даже если любит меня. В несчастных браках не рождаются такие дети”. Он имеет в виду: Хару не гуляла от Ямамото. Они были хорошей семейной парой. Традиции, Рождество, ребёнок. Старушка Бефано* или всё-таки Одзи-сан*. Детская с голубыми обоями и облаками на потолке. Походы по магазинам за продуктами и памперсами.       Они, эти парни, отняли Такеши не только у семьи Гокудера или Семьи в целом. Они отняли его у тех, кому он был нужен. У маленького мальчика и почти что жены. Гокудера это хочет сказать. Он об этом думает весь этот месяц, перескакивая с мысли о самобичевании на мысль о Хару и младенце. Кёя видит это. Это сложно не видеть.       — Я даже мимо его дома проехал — настолько там всё было хуёво. Сожжено до камушка. Ни намёка на то, что меня приглашали.       Прячься, Хаято. Не приезжай, блять, в Сан-Джулиано-Терме. Ямамото Такеши любит тебя и просит под землю провалиться, чтобы тебя не нашли.       Поехал к нему домой.       Идиотка-любовь. Идиот-Гокудера.       — Это не значит, что Такеши убили.       Кёя имеет в виду: это не значит, что он находился в этом здании. Ещё имеет в виду: Ямамото не был парнем, строго блюдущим пожарную безопасность.       — Полицейские сказали, что нашли тело женщины и ребёнка. Истерзанные и убитые, а не сожжённые в пожаре.       Истерзанные и убитые. Конечно же, мафия. Такеши из Вонголы, он не позволил бы среднестатистическому маньяку забраться в свой дом и совершить нечто подобное.       Слушай, Хибари. Ты же сейчас хорошо общаешься с Хаято, да? Сможешь поддержать его, когда я сдохну?       — И всё?       — И отрубленные пальцы мужчины. В базе данных Италии не существует Ямамото Такеши, так что, естественно, неопознанные. — Хаято снова замолкает на несколько минут. В комнате шумно только из-за бродящих за дверью туда-сюда горничных. Затем он поднимает зелёные глаза на Кёю и смотрит внимательно. В итальянце вой и крики. — Он не был человеком, который мог бы бросить свою семью вот так.       Такеши был хорошим парнем. Он нравился Кёе. Они общались не близко и по большей части только о Хаято и рычагах давления на него, которые Хибари любезно передавал от отправителя получателю. Все эти новости о Хару, ребёнке и особняке, который он купил в Италии. И, как думает сам японец, он мог оставить свою семью, если дело касалось Хаято. Но он не хочет говорить об этом. О покойниках либо хорошо, либо никак, а Кёя и не знает, к чему отнести новость о том, что Ямамото не белый кролик.       — Если это была мафия, то вполне резонно, что его тела не нашли.       Хаято с грохотом падает на подушки и утыкается взглядом в потолок, пожелтевший от дыма.       — Ага. Резонно. Плавает сейчас где-нибудь в Средиземном море и ни о чём больше не думает.       Делится впечатлениями с Хром и Скоттом. И ещё с горой трупов, которые Вонгола похоронила там.       Хибари поднялся с дивана. Мышцы болели от усталости и духоты, проникнувшей, кажется, в саму костную ткань. Он с хрустом потянулся и глянул на огромную постель Хаято. Даже грязная она вызывала больше симпатии, чем этот кожаный убийца за его спиной.       — Кстати, есть ещё новости. Тебе понравится, — говорит мужчина, когда японец ложится рядом и облегчённо вздыхает. Поймав заинтересованный взгляд, он продолжил: — Мармон позвонил неделю назад. — Голос тихий и бархатный. — Пропали без вести Супербиа, Занзас и Каваллини. Ну, те психи из Варии, помнишь?       Кёя-кун, соскучился?       Сердце замирает, когда Хаято называет имена. Странно, что Мукуро не напоминал о себе так давно.       Вария — полные психи, даже по сравнению с ним самим. Только убийцы, и ничего более. Хибари видел их работу в Маконе: кровища, гнильё и ошмётки заместо функционирующего клана соперников или хотя бы их трупов. Он помнит глаза этих мужчин: презрение, пренебрежение и амбиции. Таких не убьёшь и пулей в голову. Таких надо разделывать по кусочкам и топить в кислоте. Пропали без вести?       — А сегодня Гамма вернулся со встречи с Емицу. Рассказал о том, что Вонголу убивают теперь не только в Италии, но и в других странах. — Хаято тушит бычок о тумбочку и разворачивается на бок, оказываясь лицом к щеке Хибари. — В Америке выловили Генкши. В Северной Корее застрелили Спаннера. В Австралии разгромили офис Рокудо. Тело младшей Сасагавы нашли на берегу Баренцева моря. — Хаято чуть ведёт плечами, будто разминаясь, и снова шумно выдыхает. — В общем, от всех, кто собирался поддержать Тсунаёши, избавились.       — Офис Рокудо в Италии.       От Хаято не прячутся эти тихие слова. Он ухмыляется уголком губ и с упрямством барана не скрывает своих зелёнющих глаз. Надо же, Хибари-сан к кому-то не безразличен. К кому-то, от кого у него недавно болели зубы.       — Офис Рокудо везде, Кёя. Этот парень имеет свой шмоток земли в каждой постиндустриальной стране. — Рука Хаято под его головой. Он смотрит внимательно, позволяя Кёе прочувствовать каждую эмоцию, которую он испытывает к этим людям. Злость, ненависть, агрессия. В его поджатых губах отчётливо читается “если бы не они” и “если бы не Тсунаёши”. — Он был одним из тех, кто подкинул Тсуне идею занять место босса ещё в самом начале. Так что в его смерти сомневаться не приходится. Я слышал, что из австралийского офиса его, Франа, нескольких девушек и Ланчию выносили по кусочкам. Гамма сказал, что босс улыбался, когда говорил о них.       Хибари знает все эти имена. Начиная от Емицу с жёлто-красными от жажды мести глазами и заканчивая Франом с чуть более зелёными глазами, чем у дона и донны Гокудера. Он в живую видел Генкши, который привёл Емицу к месту босса, Спаннера, отвечающего за оружие в Азии, негласную сучку Тсунаёши и Ланчию с огромными кулаками. И, конечно же, он помнит Мукуро. Куда без него?       Все, кто поддерживал Тсунаёши. В якудза бы такого не случилось.       Хибари надеется не увидеть длинные ресницы Мукуро, обдуваемые бризом Средиземного моря. Его приоткрытые в последнем вздохе губы. Его негнущиеся от трупного окоченения пальцы. Он надеется увидеть его надменным и возбужденным. Сонным. Надеется увидеть его расслабленные скулы и услышать тихое сопение в шею. Надеется затрахать его до потери сознания, когда он появится бледный и живой. Без единой родинки или царапины. У Рокудо же столько ёбаных денег и власти!..       — Какого чёрта мы живы? — Голос хрипит, рычит и кусается. Хватает Хаято за волосы, бьёт о сраную тумбочку и спрашивает, как ты, блять, смог такое допустить, отброс итальянский?       — Мы? — Гокудера тихо смеётся. Ему по барабану, как там себя чувствует Хибари. Чего он там от него хочет. Ему так херово, что никакой стальной голос не сделает хуже. — Тебя давно похоронил Рокудо. По крайней мере, Емицу так думал, пока ты, придурок, не решил меня навестить. — Гокудера саркастически улыбается и смотрит глубоко в глаза. — Скажи “спасибо” Бьянки и жди гостей.       — А ты?       — Мёртвые не умеют выдавать тайны, Кёя.       По пальцам можно было пересчитать, кто знал, что Хаято — не белая овечка, которой мог вертеть каждый новый босс. Он был одноклассником младшего Савады, но никто не подозревал его, ведь, Святая Мадонна, Гокудера Хаято конечно же не общался с этим неудачником в клетчатых штанишках, которого не пинал разве что безногий. Хаято хорошо перерезал все нитки, соединяющие его и Саваду — не подкопаешься. Умный парень, гений. Такой глупый, что не додумался сделать это и с остальными своими коллегами по предательству.       И, конечно, Мукуро. Вонгола. Емицу.       Австралия — целый материк из кенгуру и пауков.       Кровать Хаято на удивление уютная. Бьянки, мы взрослые люди, мы умеем справляться со стрессом.