hands

зато я помню, твои руки всегда были холодные.

      Такеши целует Хаято взасос. Жадно хватает его губы своими, потому что, конечно же, за эти годы он успел соскучиться. Его руки на лопатках Гокудеры, и никто не стесняется стоящих вокруг охранников. Хаято вплетает пальцы в отросшие волосы (босс, будучи живым, считал плохие причёски непозволительной неисполнительностью, но теперь босс — Тсунаёши Савада, так что речи об этом, видимо, больше не идёт). Такеши сжимает пальцами рубашку на чужой спине. Красивая сцена. Почти что киношная.       У Ямамото пальцы натренированы временем. Он попадает в десять движущихся мишеней из десяти, пользуется голыми руками, ломая суставы и дробя кости. Он профессионально вырывает зубы, ногти и волосы. Отрубает подушечки пальцев, как грёбаный психопат. Разрывает связки. Выбивает коленные чашечки. Касается Хаято так, что тот млеет.       Это работа Такеши. Он не мальчик с улицы и не первый встречный. Он варится в этом дерьме давно и ежедневно. Ещё дольше, чем Кёя. Он не может делать такие вещи не идеально.       Такеши целует Хаято и ни о чём в мире больше не думает. Они одно целое. Наконец-то. И этого вполне достаточно, чтобы послать нахуй и боссов, и охранников, и Хару. Ребёнка, ноющего в руках няньки за его спиной. Всё неважно, ведь рядом Хаято.       Кёя не думает о Мукуро. Или думает, но только о том, что даже в параллельной вселенной они бы с ним не смотрелись так гармонично. Кёя просто не хочет думать о том, что грёбаная интуиция обо всём об этом предупреждала.       Хибари здоровается с железными пальцами на спине Хаято.       Сердце невнятно ноет. Кёя отводит взгляд, потому что здороваться по-итальянски стало внезапно слишком сложно. Чао, салют, ми сенто мале.       Муж Бьянки, высокий мужчина в шляпе, пожимает руку Хибари в европейском жесте и без акцента представляется: “Реборн. Приятно познакомиться с такой нашумевшей личностью”. Этот тон — хорошая причина застрелить кого-нибудь. Кёя, скрипя своей натянутой улыбкой, крепко сжимает чужую руку и думает, как всё это неловко. Бьянки стоит рядом — муж наградил её холодным взглядом — и ни капли не смущается.       Бьянки вообще дурная женщина. Умная, но дурная до хохота. “Такой мужчина!” — с иронией думает Кёя, оглядывая подтянутую фигуру напротив себя. За таким, наверняка, очередь из невест. Харизматичный, аккуратный и дипломатичный — идеальная пара для Бьянки. А она, блять, трахается с человеком, который ей абсолютно не ровня и не по статусу.       Хотя, да. Кто бы, сука, говорил.       Бьянки не разрешает кончать в себя или на себя. Она всовывала в руки Хибари презервативы. Не глотала. Отличалась от каждой женщины или мужчины, с которыми Хибари-сан спал последний десяток лет.       Бьянки Гокудера ни сантиметром не похожа на Рокудо.       Кёя не смотрит на Мукуро. Не смотрит на Мукуро. Не смотрит на Мукуро.       — В Италии, по сравнению с Африкой, настоящая Канада. — Рокудо тихо смеётся на фоне всей этой сантабарбаровской постановки. Кто с кем изменял и как ему нравится это притворство. Он наконец-то дома.       Мукуро стоит в тринадцати шагах на правую диагональ от Кёи. Кёя смотрит в левый угол.       Мукуро не спрашивает, соскучился ли Кёя-кун. Кёя-кун не говорит, что до безумия. Зачем тут слова, когда и так всё понятно. Хибари-сан не унижался так никогда в жизни.       Рокудо старательно лезет в разговоры, и все его слушают, когда они сидят за огромным столом особняка Гокудера и едят свои бифштексы слабой прожарки. Как будто и так в их жизнях крови недостаточно.       Он просит принести ему пасту и смеётся. Он ставит локоть на стол, опирая на него голову, и задаёт неудобные вопросы. За столом сидят шесть человек, пять из которых хотят застрелить информатора. Тот это видит и продолжает лезть на рожон.       Как Кёя вообще мог допустить мысль, что этого человека кто-то убил? Господи Боже, позорище. Отец, наверное, в гробу вертится.       — Тсуна хотел поговорить с тобой, Кёя, — говорит Такеши, сжимая под столом руку Хаято, и улыбается. Улыбка широкая как всегда, а глаза тёмные и глубокие.       Хреновые новости, Кёя-кун. Тебе здесь не рады.       “Здесь” — это в Вонголе. Не рады таким преданным псам.       — Где он сейчас?       Плохой вопрос — Хибари это знает. Такие вопросы задают за баснословные деньги Рокудо и Мармону.       —Босс с тобой свяжется, — басом отвечает Реборн.       Всё ещё плохие новости. Чёрная полоса превратилась в туннель.       Ребёнок в руках няньки улыбается и что-то лепечет. Кёя за свою жизнь видел много младенцев, но все они были мёртвые. В утробе, в коляске, в кроватке, в руках у мамаши, перешедшей дорогу плохим людям с золотыми запонками. Но этот ребёнок тёплый и кареглазый. Он смотрит на них, на эту толпу съехавших с катушек взрослых, и видит только похожих на маму людей. Не по уши в крови идиотов, а папочку и Кёю, потому что они как две капли мама, не ожившего Хаято, а светловолосого парня, не Бьянки, не Реборна — «давайте познакомимся, чужие люди». Не самого отвратительного и прекрасного человека на свете. Ребёнок видит Мукуро и тянет ручки подергать его за длинный хвост.       Рокудо хмурит нос и отодвигается, стараясь скрыть неприязнь. Ну кто бы мог подумать, да? Что Рокудо Мукуро может быть что-либо противно или непозволительно.       Этот ребёнок нравится Хибари, такой пухлый и наивный. Ребёнок заливисто плачет, когда няня передаёт его в руки отцу.       — Как зовут сына, Такеши?       Плохие вопросы льются из Хибари сами собой. Он — фонтан херовых идей, вопросов и фраз, которые рвутся из него, потому что сильный человек в нём млеет, когда рядом итальянский кусок дерьма с синими глазами.       — Патрицио, — плюёт Хаято, впиваясь зелёными глазами в младенца. Патрицио от этого кряхтит и вертится в руках родителя.       — В честь босса. Он был прекрасным человеком. — Такеши улыбается и суёт палец в маленький ротик.       Кёе имя режет перепонки и мозжечок.       Босс, который заставил Такеши убить отца, который заставил Хаято убить Шамала, Кёю — жену (хотя, куда там он!). Был прекрасным человеком. Замечательным. Следующего ребёнка они назовут Емицу, потом — Мукуро. Ну так, просто. Они ведь тоже прекрасные люди.       Ах, нет, не назовут. Кёя сочится желчью, к которой за эти несколько дней так и не смог привыкнуть. Не назовут они ребёнка. Хару мертва, а Хаято вряд ли объяснят на курсах, как рожать.       — Мальчик очень похож на тебя и Хару, Такеши. Постарайся вырастить его достойным. — Бьянки сложила вилку и нож на тарелку, вытерла рот салфеткой и посмотрела на Ямамото. — Правда, имя отвратительное.       — Спасибо. — Ямамото смеётся.       Хибари не отрывает взгляд от ребёнка. Не может перестать думать, что ребёнку все эти проблемы не важны. Да, Хаято был прав в своих несказанных словах, что в несчастных браках не рождаются такие дети. Патрицио пыхтит и фонит любовью.       — Бефано или Одзи-сан? — щебечет из своего угла Рокудо.       — Санта Клаус. — Ямамото прижимает ребёнка к груди нежно и аккуратно. Хороший ребёнок, хороший папа. Хаято сжимает под столом кулаки.       Полиция нашла в сожжённом дотла доме тело женщины и ребёнка.       Где же Такеши нашёл ребёнка, и каким образом его тело стало истерзанным? Мукуро ухмыляется открыто, ни на грамм не скрывает своей нейтральной позиции. Кёя на секунду чувствует себя замечательно от мысли, что они с Рокудо не будут смотреться так гармонично, как Хаято с Такеши. Рокудо действительно ужасный человек.       — Универсальный вариант.       Мукуро поднимается со своего стула и уходит. Стул Кёи у самой двери, поэтому Мукуро проводит пальцами по его шее. Никто не видит, но японец это чувствует. Лёгкие сжимаются до размеров горького изюма. Итальянец ментально разбивает солнечное сплетение японца кулаками. Руки у Рокудо всё такие же ледяные, а Хибари больше не хочет их согревать.       — Кёя-кун, соскучился?       Хибари ни на секунду не лучше.