Птица с Фэрмаунт-авеню

Мы никогда друг друга не забудем, но никогда друг друга не вернём. © Э. Ремарк

Чёрный минивэн, явно декламирующий о том, что принадлежал примерному семьянину, а не директору Цирка с большой буквы, тормознул с левой стороны площади на огороженной парковке. Реджина пару раз гулко втянула воздух сквозь сжатые зубы, а затем спешно выпрыгнула из машины, едва поспевая за Робертом. Кажется, он передвигался с помощью трости всё быстрее из года в год. Серая кладка мостовой встретила её шпильки, как старых знакомых: звонко стучала под каблуками, радостно поблёскивала у ступеней и переливалась в спелом оранжевом закате. Цилиндр здания, что она любила всем сердцем, всё также величественно и монолитно возвышался в центре площади, словно бы и не было этих десяти лет. Реджина, на негнущихся ногах обогнув мраморную статую братьев, остановилась, слепо вперившись взглядом в распахнутые тяжёлые двери на засове. Не прошло и мгновения, как белый лексус, хранящий на своих сидениях отзвуки истинной любви, возник под боком, и Реджина устало оперлась на него бедром. Тело, казалось, помнило всё: и то, как рыжел закат, и то, как тихо урчал заведённый двигатель; даже то, что она всегда приваливалась к белоснежному боку машины, слегка переминаясь на высоких шпильках. Тяжёлая дверь цирка распахнулась с такой силой, что, казалось, внутри бушевал табун диких буйволов. На входе мелькнула белокурая грива непослушных волос, и Реджина задержала дыхание. Она выпрыгнула на ступеньки, сияя застенчивой улыбкой, и нервно заправила в короткие джинсовые шорты фланелевую рубашку в отвратительную клетку. Тряхнула головой, отчего вьющиеся волосы каскадом рассыпались по её плечам. И, с места сорвавшись на бег, полетела к ней навстречу. Реджина успела заметить лишь то, что она была босиком. Её кроваво-красная рубашка, та самая, что была на ней в тот день, когда они впервые столкнулись взглядами на открытии сезона, пестрела в заходящем солнце. Мадам Миллс, против воли улыбнувшись, раскрыла объятия. Она почти почувствовала, как ласковые руки сжались на её талии. Её должны были поднять в воздух, как Эмма всегда это делала, должны были обнять, тесно прижав к груди, и Реджина бы по привычке запуталась пальцами в волосах на её загривке. Уткнулась бы носом в её шею, вспоминая неповторимый запах — её запах — и счастливо рассмеялась. Её девочка. Её Эмма. Её малыш. — Бередишь старые раны? — вкрадчиво вопросил скрипучий голос, и Реджина вздрогнула всем телом, едва не оступившись. Площадь была пуста. Представление, по-видимому, должно было начаться с минуты на минуту, и тяжёлые дубовые двери цирка были плотно прикрыты. Брюнетка в ужасе заозиралась по сторонам, ища глазами белый лексус: память услужливо подкинула тот день, когда машина её мечты была продана какому-то серферу из Флориды. Раздражённо вздохнув своим видениям, Реджина Миллс посмотрела прямо перед собой, на Роберта, который, тяжело опираясь на трость, не сводил с неё заинтересованного взгляда. Она тут же почувствовала себя глупо, будто он проводил над ней эксперимент, и, ничего не ответив, пошла по направлению ко входу в цирк с гордо поднятой головой. Они притормозили возле ступеней, и Голд подал ей руку. Реджина проигнорировала его джентльменский жест скорее от удивления, чем от злости. На возвышении, прямо у входа в знаменитый из знаменитейших Цирк братьев Ринглинг был припаркован огромный чёрный мотоцикл. Поблёскивая глянцевыми боками, техника опиралась на железную ножку прямо рядом с дубовыми дверьми на засове, и смотрелась возмутительно эпохально на фоне старинной кладки стен цирка. Вероятно, владелец этого уродца полностью игнорировал правила хорошего тона и парковку, что была не так уж и далеко. К ручке мотоцикла были привязаны два ярко-голубых гелиевых шарика — поистине смешно на фоне такой брутальной махины. — Что за кошмар?.. — в ужасе изогнула брови Миллс. Мотоцикл и впрямь привлекал к себе гораздо больше внимания, чем мраморная статуя братьев на площади: слишком нелепо и вызывающе смотрелся на фоне старинного здания цирка. — С каких пор у тебя в труппе позволено такое эксцентричное поведение? — раздражённо спросила она у Голда, всё ещё косясь на мощный мотоцикл. Внутри зрела почти ревность: когда она была Мадам, то не позволяла подобного даже себе. — Дай угадаю: Джонс? — кинув последний взгляд на мотоцикл, спросила она, заходя в цирк. Роберт хмыкнул, неопределённо пожав плечами: — Всё не то, чем кажется, Реджина, — загадочно улыбнулся он. — Всё не то, чем кажется… Миллс едко рыкнула ему в спину, предпочитая окунуться в ностальгию по своей молодости, чем отгадывать его загадки без ответов. Эта площадь, это здание, этот зрительный зал — ей казалось, всё было законсервировано, заспиртовано во времени и упрятано в недра тёмного шкафа, чтобы через какие-то десять лет снова открыть для неё двери. Ничего не изменилось. Ни-че-го. Всё те же восторженные дети, всё те же шумные взрослые, всё тот же аншлаг. В воздухе привычный запах попкорна и летней духоты — как же она обожала это! — она не посетила ни одного циркового выступления ни разу за последние десять лет, и теперь, когда страхи бурной молодости дышали ей в спину, готовые выпрыгнуть из-за угла в любой момент, впору было крепко сцепить руки в замок. Слишком уж тряслись поджилки, и её ноги на высоких шпильках, что никогда её не предавали, теперь жили собственной жизнью. Она не хотела сюда возвращаться. Она не хотела входить даже на территорию этого здания, потому что где-то в глубине души всегда знала, что её отношения с Цирком братьев Ринглинг никогда не будут закончены. Она никогда не сможет его разлюбить и забыть тоже; она никогда не сможет начать жизнь заново, как бы она не старалась, это было невозможно. И, лишь войдя в зрительный зал и уперевшись взглядом в кроваво-алый сияющий манеж, она почти потеряла ориентацию в пространстве — слишком скучала, будто много лет не виделась со старым другом. — Мама! — возбуждённо выкрикнул Генри, когда они с Голдом подошли к третьему ряду на центральной дуге — лучшие места. — Здесь так здорово! — он почти взвизгнул, и его щёки заалели, покрываясь пятнами от предвкушения представления. — Я знаю, милый, — почти просипела она, растерянно улыбнувшись. Слегка потрепала сына по вихрастой макушке, поправляя волосы, и пропустила в проход Голда к жене и детям. — Белль, — поприветствовала она, присаживаясь скраю — слава Богу, что не на то самое кресло, где она сидела на всех собраниях десять лет своей жизни в далёком прошлом. — Я искренне надеюсь, что Генри не доставил много хлопот, — она почти прикусила язык: её сын был достаточно хорошо воспитан, чтобы она могла не волноваться о его поведении. Вопреки её предположениям, укоризненный взгляд от сына она не схлопотала: всё внимание Генри было сосредоточенно на сверкающей арене и Грейс, которая время от времени что-то возбуждённо шептала ему на ухо с другой стороны от матери. — Он был очаровашкой, — широко улыбнулась миссис Голд, — и был слишком впечатлён предстоящим походом в цирк. Странно, что Генри впервые присутствует на представлении… Реджина прервала её снисходительной полуулыбкой, которая не дошла до глаз, и Белль, не успев договорить, замолчала, слегка покраснев. Миллс едва кивнула головой самой себе — в этом городе её былая слава всё ещё работала на неё — не так плохо, как могло бы быть. В доме номер сто восемь по Миффлин Стрит были запрещены походы в цирк. Реджина не позволяла себе даже думать о подобном, а Генри не спрашивал, будто чувствовал, что для матери это значит гораздо больше, чем увеселительная семейная прогулка. — Мам, ты уже видела программку? — возбуждённо затараторил ей на ухо Генри, прерывая поток вязких мыслей из прошлого. Реджина между делом улыбнулась, отрицательно мотнув головой, и сын тут же сунул ей в лицо красочный глянцевый проспект размером с мужскую ладонь. Рекламка угодила Миллс прямо в нос, но она, понимая состояние сына, не обиделась; лишь отвела его кулачок от лица чуть дальше, чтобы рассмотреть, но, мельком уцепив взглядом знакомые черты лица во весь объектив (кто же ещё кроме Свон мог попасть на афишу?), отвернулась в другую сторону. Генри едва уловимо нахмурился, но высказать недовольство вслух не успел: третий звонок оборвался мелодичной трелью и в зрительном зале погас свет. В кромешной темноте зала тут же закопошились, раздался детский шёпот, горячее дыхание душного лета. Потеря ориентации вместе с потерей зрения продлилась от силы пять секунд; где-то высоко, под самым куполом, замигал свет, и у Реджины зарябило в глазах. Она краем глаза заметила лишь подбородки: казалось, абсолютно все зрители кроме неё не сводили взгляда с купола арены. Мадам сосчитала до трёх, а затем воинственно запрокинула подбородок вверх. Она спускалась из-под купола величайшего цирка Филадельфии в абсолютной тишине, и Миллс даже не сразу её узнала: из-за её спины бил прямой белоснежный свет, смешиваясь с оттенком её волос. Он сиял над её макушкой ангелоподобным ореолом, огибая плечи и спутывая между собой кудри. По залу пронёсся аккомпанемент нестройных восхищённых вздохов и особо впечатлительных детских вскриков. А она смотрела вверх, под самый купол цирка, будто отдавала ему дань за своё Величие и Власть — всё с большой буквы. Висела, держась одной рукой за лебёдку, а другую уперев в бок, и Миллс даже не сразу поняла, откуда такая немного нелепая поза. Догадалась чуть позже, когда Эмма спустилась на уровень глаз, и первые ряды смогли оценить её сценический костюм. Миллс нахмурилась, затем прищурилась; боялась, что это лишь обман глаз. Затем кинула настороженный взгляд на сына, но Генри не обратил на неё никакого внимания: он смотрел на эфемерное божество перед ним абсолютно влюблёнными глазами, слегка приоткрыв рот в восхищении. Реджина стянула с его коленей программку. С красочного рекламного проспекта на неё смотрела Эмма; вопреки баннеру у аэропорта, на этой афише она не улыбалась. Её взгляд был сосредоточенным, спокойным; она смотрела вверх, на свой кулак, что был устремлён к небу — точь-в-точь такая же поза, в которой она спустилась из-под купола минуту назад. Полную грудь обхватывал ярко-голубой топ, затем следовал кусок оголённого мускулистого торса и короткая голубая юбка, не скрывающая длинных ног. За плечами кусок красной накидки и несколько лиц в странных масках, личности которых Реджина не могла разглядеть в полумраке зрительного зала. На груди у Свон алел жёлто-красный фирменный знак, и Мадам понадобилось несколько секунд, чтобы вспомнить, где она могла видеть подобное раньше. Реджина судорожно вцепилась побелевшими пальцами в рекламку с родным лицом. Затем вскинула голову, вглядываясь в давно забытые, но упорно всплывающие на поверхность черты лица. Облизала пересохшие губы, попыталась дышать ровнее, но всё бестолку: она любила. Умирала в агонии и возрождалась, чтобы сгореть вновь. Терялась и находилась, когда видела тонкий силуэт в клубах дыма; белокурые локоны волос, каскадом рассыпавшиеся по плечам, едва уловимую улыбку и серьезные ярко-голубые глаза в тон костюму. — Голд!.. — прошипела она, перегнувшись через макушки Генри и Грейс. — Роберт!.. — Директор дёрнул подбородком; по скулам заиграли желваки — он явно был недоволен тем, что начало его лучшего представления прервали. — Супергерои?! — сгорая в огне ярости, прошипела Миллс. — Какого чёрта ты додумался до этого идиотизма?!.. Роб не успел ответить, его прервал Генри. — Мама! — восхищённо почти выкрикнул он, одной рукой хватая Миллс за локоть, а другой указывая на Свон: — Это же Супергёрл! Отозваться Миллс не успела; пятки Эммы коснулись алого пламени манежа, и тут же грохнула музыка. Да такая, что Реджина вздрогнула всем телом вместе с залом. И даже не заметила, как волна бурных оваций и громких детских и не только криков накрыла её с головой. Они выбежали на арену все вместе, заполнили её до краёв своими странными костюмами и смешными накидками — Реджина не узнала бы знаменитой «золотой» труппы, даже если бы очень постаралась. Они прыгали и скакали под какой-то современный бит, забыв об оркестре и главном правиле Цирка братьев Ринглинг: «Традиции всегда в моде». А ещё они хаотично перемещались по сцене, пока Генри и Грейс тыкали пальцами и беспощадно орали в два голоса: — Мама, Женщина-Кошка!.. Па, Бэтмен!.. Смотрите, это же Халк и Чёрная Вдова!.. Реджине почти ничего не говорили произнесённые клички; да, Генри увлекался комиксами, но она спускала это увлечение на тормозах: разумеется, по первой просьбе сына скупала новые выпуски, но сама не интересовалась. Много больше её привлекали люди, что находились под масками: она пыталась угадать, кто скрывается внутри. Наконец, безудержные танцы прекратились, когда с новой музыкальной фразы последовала заготовка, своеобразное приветствие: труппа задвигалась в одном ритме, безошибочно двигаясь в вихре какого-то современного танца, двигая грудными клетками и путаясь в плащах за спинами. Когда и после этого музыка не затихла, Миллс пришлось прикрыть глаза: она со всей жестокостью, на которую была способна, боролась со смывающим все чувства экстазом. Безусловно, то, что сейчас происходило, выбивало её из колеи: она всё никак не могла поверить, что Роберт согласился на этот фарс. Подумать только, заменить девушек-кабаре, традиционное приветствие Цирка братьев Ринглинг, на эту отсебятину!.. Однако приходилось признать: восторг публики действительно был столь мощным, что сомневаться в популярности сего действа не приходилось. — Па, можно?! — вдруг завизжала Грейс, и Реджина даже не сразу разобрала её визг в какофонии звуков. Заозиралась по сторонам, испугавшись, что детям стало плохо от столь мощного взрыва красок и звуков, но уловила лишь благосклонную улыбку Голда и кивок дочери. Грейс вскочила тут же и, оттоптав Генри ноги, рванула через сидение Реджины, безуспешно пытаясь перелезть через её колени. Миллс вытаращила глаза, собираясь отчитать чужого ребёнка, но Грейс лишь пихнула её в живот: — Встаньте! Встаньте сейчас же, пока это не кончилось!.. Что «это» Миллс так и не поняла. Лишь в полном шоке привстала, и худенькое тельце Грейс протиснулось в проход, буквально кубарем скатившись по ступенькам вниз, к арене. Генри бросился за ней, но Мадам, почти схлопотав сердечный приступ от подобной наглости, быстро перехватила его поперёк живота. Сын задёргался, больно стукнув её пятками по коленям, но Реджина была непреклонна: села на место Грейс рядом с Голдом и усадила сына на колени. Генри дёргался всем телом под её руками в такт ритмичной музыке, на его щеках алел лихорадочный румянец и он то и дело бросал через плечо обиженные взгляды на мать. Реджина через его плечо в полной прострации, всепоглощающем гневе и ярости наблюдала за тем, как Грейс, придерживаемая руками Эммы, танцует в общей куче тел и накидок труппы, а мимо них снуют остальные дети, зазываемые с одной дуги арены Чёрной Вдовой, и с другой — Харли Квин в коротких шортиках. Генри расстраивался всё больше, больно щипая её запястье обеими руками и требуя, чтобы его выпустили из сурового заточения материнской любви. — Ты мне за это ответишь, Голд! — гневно прошипела Реджина в ухо мирно улыбающемуся директору. — Ты мне за всё ответишь! — Да ладно тебе! — отмахнулся Роб, с трудом перекрикивая оглушительную музыку. — Детям нравится! Музыка стихла также внезапно, как и началась, и в первые пару мгновений Миллс даже не поняла, почему уши перестали болеть. Космический звук далёких смычков оркестра пролился на зудящие перепонки бальзамом, и атмосфера экстаза сменилась в одно короткое касание: на арену вышел он. И, конечно, он был красив и статен настолько, что весь женский пол присутствующих разразился благоговейным ахом. Реджина лишь едва заметно фыркнула: Киллиан Джонс всегда умел появиться так, чтобы его заметили все. Он прошёл к Эмме по арене вдоль образовавшегося коридора из детей и артистов труппы под их провожающие восхищённые взгляды. Без всякого стеснения обвил талию Свон одной рукой, покровительственно прижал к своей могучей груди, обтянутой синим сатином — Супермен и Супергёрл, ах, как романтично. Невесомо провёл ладонью по её щеке, а затем ухватился свободной рукой за висящую лебёдку. Они взмыли вверх вдвоём, тесно прижимаясь друг к другу телами, и их полёт проводили оглушительными овациями, свистом и криками. Свет засиял чуть ярче, прекращая мигать, и теперь Миллс могла спокойно разглядеть обстановку на арене. Артисты «золотой» помогали вышедшим на танец детям вновь занять свои места, а в центре арены образовался свободный пятачок, который тут же стал занят мужской фигурой в замысловатом костюме и белом гриме с криво выведенным огромным ртом. — Дамы и Господа, приветствую вас на открытии нового сезона Цирка братьев Ринглинг! — заорал до боли знакомый голос в микрофон. Реджина дёрнула кончиком губ, сдерживая улыбку — хотя бы что-то в этом мире осталось неизменным: Нил Кэссиди в роли конферансье, пусть и одет, как последний петрушка. На его свободной от микрофона руке висла Грейс, крутясь среди лучших артистов штата, как у себя дома. — И, конечно, сегодня мы представим вам программу, с которой этим летом покорили Америку! — публика взорвалась приветственными аплодисментами. — Супергерои-супергерои-супергерои!.. Повторите это со мной один раз, два раза! А затем ещё сотню! Вы никогда не видели ничего подобного, и конечно, представлять эту нешуточную битву сегодня буду я, бессменный конферансье и ваш покорный слуга… — сердце Мадам судорожно забилось на последней букве, которую Нил так звонко растягивал, — …Джокер! — Труппа медленно расходилась за кулисы, даря публике свои последние поклоны, дети с первых рядов сидели на своих местах, а Грейс всё продолжала висеть на руке Кэссиди, иногда дёргая его за рукав. — О, как я мог забыть! — всё же добавил Нил. — Помогать мне вести представление сегодня будет моя верная помощница Грейс! — Среди зрителей раздались смешки взрослых и их снисходительные улыбки: не самое примерное поведение ребёнка встретили радостным улюлюканьем. — Грейс, детка, иди к папе, — отодвинув микрофон подальше, попросил Кэссиди, но Миллс всё равно услышала, как и все первые ряды. Представление продолжилось, Нил воспевал дифирамбы первому выступающему артисту, а младшая Голд под завистливые взгляды одногодок поднялась на своё место, гордо вскидывая подбородок и одаривая кокетливым взглядом улыбающихся взрослых. Плюхнулась на сиденье, где до этого сидела Реджина, и Миллс спустила Генри с колен, позволяя ему сесть рядом с новоприобретённой подругой. — Ты чего со мной не пошёл? — весело спросила его Грейс, мотая ногами. — Там знаешь как здорово! Я с Эммой танцевала! — хвастливо уточнила она, и Миллс вскинула бровь: вряд ли подобным можно было похвастаться перед Генри, а вот перед ней самой… Вопреки её размышлениям сын кинул на мать недобрый взгляд из-под ресниц: — Но мама… — Дома поговорим, — голосом, не терпящим возражений, оповестила Миллс. — Хорошо потанцевала, дорогая? — будто в пику её отношениям с сыном спросил у дочери Голд. Грейс тут же продемонстрировала ему большой палец. Генри скуксился, надул щёки, но оттаял быстро: жонглёры-дрессировщики-акробаты поглотили его с головой. — Я половину нашей труппы не узнаю, — пояснила Реджина на ухо Голду примерно в середине представления, чудом узнавая бывших коллег. Женщиной-кошкой в латексном костюме и маске с ушками оказалась, конечно, Руби с пуделями. Следом Реджина узнала весьма неплохой номер Бланшаров в костюмах Бэтмена и Харли Квин. Чёрная Вдова и Халк остались неузнанными, как и их имена, объявленные Нилом — явно новенькие. Ко всему прочему Миллс отметила явный талант девушки, что теперь, видимо, была вместо Хантера: два гнедых мерина скакали под её началом весьма недурно. Примерно на этом месте они с Генри и помирились: Миллс спросила у сына, в чьём она обличии, и Генри не преминул со снисходительной улыбкой пояснить матери, что девушка, работающая с лошадьми — Чудо-женщина. — Ты и не должна многих знать, — шептал в ответ Голд. — Половина новеньких, работают с нами пятый год, а некоторые и того меньше. Например, Элеонора, — он указал взглядом на девушку в золотом корсете и звездой на лбу, что ловко переворачивалась в седле. — Жутко талантливая девочка. — Ну, это я и без тебя заметила. И вообще, Голд: супергерои? Серьёзно? Что за театр абсурда! — Я бы на твоем месте попридержал язык, дорогуша. Эта программа собрала за два месяца гастролей полугодичный доход цирка, — Голд причмокнул губами, буквально залоснившись от гордости. — И поставила всё это великолепие, между прочим, Эмма. — Кто же ещё, — сквозь зубы озвучила Миллс, поджав губы. — Ты что-то сказала, дорогуша? — переспросил Роберт с хитрым блеском в глазах. — Тебе показалось. Ofenbach — I want you to be mine