Птица с Фэрмаунт-авеню

Черт с ней, с добродетелью. Я понял, как у нее платье расстегивается… © О. Ниффенеггер «Жена путешественника во времени»

— Меня зовут Реджина Миллс, — она дрожит от еле сдерживаемого гнева, что расходится по грудной клетке алыми волнами. — Но вы знаете меня под псевдонимом Мадам, — гордая осанка, ледяная стать и презрительный взгляд в сторону овального стола. — Я работала в Цирке братьев Ринглинг четырнадцать лет: первые два, как наездница-гимнастка, остальные двенадцать, как укротительница бенгальских тигров. Мне был трижды присвоен «Мастер», и я собрала слишком много аншлагов, чтобы хотя бы попытаться их сосчитать, — одобряющая усмешка Голда, что сидит ближе всего к ней. — Моё второе образование — аналитика. Я работала в городской мэрии Сторибрука, штат Мэн, почти семь лет, и, поверьте, я знаю, что такое бесконечная документация и бумажная рутина. Я обладаю всеми качествами, которые необходимы для этой работы — я строгий, но справедливый руководитель. Надеюсь, то, что у меня стальная хватка и сильная рука, объяснять не нужно — моё боевое прошлое в клетке с тигром говорит само за себя. Она стоит в здании городского совета за круглой кафедрой, не глядя на своего оппонента справа, который на шесть лет её моложе, и это могло бы быть его преимуществом, но не стало. Ей глубоко противны самодовольные рожи спонсоров, что раздевают её глазами, и скучающие мины совета попечителей: они уже сделали выбор, и слушают её речь исключительно для галочки. Не на ту напали, мальчики. Эти юнцы бюрократы, эти мерзавцы, готовые продать всё, что угодно, за любую цену, сидят за круглым столом прямо перед ней. Она старается не смотреть на них, концентрируя внимание на Голде, что постукивает пальцем по литому набалдашнику трости у двери. Именно из-за таких же чистоплюев умер её отец. Именно из-за таких продажных, меркантильных людей он в своё время разбился об манеж с вырванным с корнем креплением лебёдки в руках. — Насколько я знаю, мисс Миллс… — чёртов Смолвуд вклинивается в её речь, нарушая все мыслимые понятия приличия. — Мадам, — непреклонно перебивает она своего оппонента в ответ. — Мадам Миллс. Он по-лисьи щурится, и его губы кривятся в усмешке. — Но Вы ведь не замужем, верно? — его самодовольная рожа сверкает фальшивой улыбкой, а сальный взгляд останавливается в районе её ключиц. Она выдыхает воздух из лёгких, еле сдерживая рычание: как же он её достал. Она знакома с ним едва ли полчаса, а этот человек уже раздраконил её до такой степени, что она готова вырвать самой себе руку, лишь бы было, чем в него швырнуть. Она набирает в грудь побольше воздуха, сильнее сводя лопатки вместе: тонкий шёлк оливковой блузки натягивается на груди, и верхняя пуговица отрывается, с глухим стуком отправляясь на пол. Блузка лопается, не стянутая преградой, и теперь она выглядит почти непотребно для здания совета: ещё секунду назад строгая дама в деловом костюме теперь похожа на распутную девицу со слишком откровенным декольте. Она поворачивается лицом к нему, а затем упирается ладонями в кафедру. Наклоняется, отставляя ногу назад, и призывно выгибает поясницу. На её тёмно-бордовых губах зовущая, распаляющая улыбка, но Смолвуд не замечает этого. Всё его внимание занимает её грудь, что в глубоком разрезе блузки почти выскочила из белья прямо ему в ладони. — Почему Вас так беспокоит этот факт, мистер Смолвуд? — воркует она, кончиками пальцев поглаживая дерево кафедры в сантиметре от его руки. У придурка почти текут слюни, и он лишается дара речи, не в силах оторвать взгляда от её бюста — этого она и добивалась. — Кстати, мне нравится Ваш галстук. Он сглатывает настолько старательно, что его адамово яблоко подпрыгивает. Реджина выпрямляется, в мгновение ока принимая позу строгой начальницы, и скользит взглядом по Голду. Он сидит ближе всего к ней, и она видит, как он одними губами произносит: «Нокаут» с видом полного одобрения. — У меня был перерыв в работе дрессировщицей на долгие десять лет, — её голос снова твёрдый и не терпящий возражений, и внимание совета спонсоров сосредоточено лишь на ней. Ну, или почти на ней: некоторые всё ещё лапают её декольте похотливыми взглядами. — Тому виной моя беременность и вынужденная смена места жительства. Сейчас, когда я вернулась в Филадельфию, я считаю, что стану лучшей кандидатурой на этот пост из всех имеющихся, — презрительный взгляд в сторону онемевшего от шока Смолвуда. — Половина «золотой» труппы когда-то являлась моими коллегами, с которыми я по сей день остаюсь добрыми друзьями, — Мадам Миллс никогда бы не сказала подобного, но ради победы приходится идти на уступки, приукрашивая реальность. — Я сама пришла в эту труппу совсем ещё девчонкой, и, поверьте, я знаю всё об этой профессии, — тяжёлый взгляд в сторону идиотов, что решили устроить дебаты между ней и Смолвудом ради забавы. — Так что, в отличие от моего оппонента, моя предвыборная кампания проста: признайтесь себе в том, что я лучшее, на что Вы можете рассчитывать. — Вы… Вы просто мегера!.. Я на Вас натравлю всех, кого только можно, будьте уверены, теперь Вам продыху не будет в Вашей чёртовой клоаке либералов! — он задыхался от возмущения, поймав её за локоть на выходе из здания совета. Стараясь смотреть точно ей в глаза и ни сантиметром ниже, он изрыгал из себя потоки брани, пока Голд за её спиной неубедительно пытался выдать свой смех за кашель. Она закатила глаза, а затем всучила ему в руки собственный пиджак. Он оторопело замолчал, сжимая в руках дорогую ткань чёрного костюма, пока она, повернувшись к нему спиной, терпеливо ожидала, подставив ладони. Он очнулся секундой позже; всё ещё пыхтя от негодования, помог ей надеть пиджак, как поступают все мужчины в приличном обществе. Она повернулась к нему лицом, методично застёгивая пуговицы ярко-красными ногтями, и он всё-таки опустил взгляд ниже, в который раз проиграв. Точёная талия становилась уже с каждой пуговицей, которую она медленно и молча застёгивала снизу вверх, и это был почти стриптиз задом наперёд на пороге здания городской администрации. Пышная грудь, пестрея из-под блузки кружевом белья, стала выше, и теперь выделялась на её теле ещё более явно, чем в зале дебатов. — Если я увижу тебя хотя бы на расстоянии ста метров возле моего цирка, я тебя в ведре утоплю, — ласково промурчала она почти ему на ухо, приблизившись, чтобы поправить на его шее абсолютно безвкусный галстук. — Ты понял меня, котёнок? Ответа ждать не приходилось: Исаак Смолвуд, несостоявшийся директор Цирка братьев Ринглинг, остался стоять на крыльце, выдыхая дым из ноздрей, пока Реджина в сопровождении Голда укатила на чёрном минивэне в направлении Риттенхаус Сквер. Роберт Голд выиграл пари у своей жены, когда две недели назад Реджина Миллс заехала забрать своего сына в аэропорт и всучила ему в руки подписанный бланк договора. Генри был вне себя от счастья, ничуть не жалея о переезде из двухэтажного особняка Сторибрука в трёхкомнатную квартиру её родителей, и ничуть не сомневался в подобном решении в отличие от Реджины. Она же, напротив, со всей присущей ей педантичностью собирая вещи в коробки, была скорее подавлена, чем воодушевлена. Во что она ввязывается? Как ей быть и чем это закончится? Их переезд занял долгие две недели: нужно было успеть уволиться, перевести Генри в новую школу и убедиться, что он чувствует себя достаточно комфортно в новом доме и городе, разобраться со старыми вещами матери и перевезти вещи из особняка. Наконец, в тяжёлый вечер перед «выборами» квартира на Честнат-стрит сияла чистотой и лоском, а ещё выглядела так, что её невозможно было узнать. Как раз то, чего добивалась Миллс: сделать всё, чтобы призраки прошлого в виде покойных родителей не стояли над душой. С точки зрения кого угодно её поведение выглядело глупо: она уезжала от стабильной работы и устроенной жизни в пустоту — не было никакой гарантии, что она займёт пост директора цирка. Всё-таки Смолвуда выдвинули члены городского собрания, и он был «своим» кандидатом в отличие от неё. Однако суровая Мадам знала лишь одно: победа на совете будет для неё самым лёгким первым шагом. Сложности начнутся после — в первый же рабочий день. — Ты его уничтожила, — светясь от довольства и одобрения сказал Роберт по пути в цирк. Реджина поправила на животе ремень безопасности, а затем смахнула невидимые пылинки с брюк делового костюма. — Это было несложно, — пожала плечами она. — Но я рада, что доставила тебе удовольствие. Они обменялись понимающими ухмылками, когда чёрный минивэн остановился на светофоре. — Я жутко боялся, если честно, — пожаловался Роб, и Реджина стрельнула в него недоверчивым взглядом. — Та Реджина, которую я знал десять лет назад, больше была похожа на взбесившегося тигра из клетки, — Миллс красноречиво сморщилась, но была заинтригована, ожидая продолжения. — Та Мадам, которую я знал, с лёгкостью могла придушить Смолвуда прямо на дебатах, если бы он посмел хотя бы её перебить, а он непременно посмел бы. Та Мадам не контролировала своего гнева, и нас обоих могли просто выкинуть из зала совета взашей, — он засмеялся собственной шутке, выруливая на площадь перед цирком. — Но ты… Такая, какой стала сейчас… — минивэн остановился на парковке, и Голд пронзил её каким-то странным, незнакомым взглядом. В нём определённо было восхищение, бравада, гордость и что-то ещё, едва уловимое, что трудно было распознать. Но Реджина Миллс не была столь наивна, как десять лет назад: за последние годы она хорошо знала этот мужской и не только взгляд в свою сторону — это было влечение. — Ты заткнула его за пояс не криками и бранью, не скандалом, не разборками. Ты заткнула его намного более хитрым способом, сыграв на мужских слабостях. Сыграв на слабостях всех их… Реджина растянула губы в улыбке, понимая, что для Роберта, который знал её ещё ребёнком, подобное перевоплощение было в новинку. Она же, после рождения Генри меняя свою жизнь методично и старательно, почти не замечала за собой подобных перевоплощений — слишком вжилась в образ Мадам, который теперь вырывался из её груди новым проявлением. — Знаешь, с годами я осознала, что этот способ, — она указала на собственное декольте, — гораздо действеннее, чем крики и истерика. Голд кивнул, всё ещё неверяще ухмыляясь её лёгкой и безоговорочной победе: он, безусловно, ожидал от неё лучших результатов, но до конца не верил, что у неё получится. Недооценивал её, как и все годы до этого. — Я знал одну женщину, которая пользовалась этим способом с молодых ногтей, — на тон ниже указал он, всё ещё глядя на неё таким же взглядом, как и в тот день, когда она собрала свой первый аншлаг в роли Мадам. Реджина закатила глаза, прекрасно понимая, кого он имел ввиду: — Не произноси её имя всуе, — пропела она, подкалывая фанатичное отношение этого мужчины к своей матери. Голд от души рассмеялся, одобрительно похлопав её по колену: — Ты — именно то, чего нам всем не хватало. — Я знаю, что последние полгода были для всех нас непростыми, — Реджина слышит голос Голда немного приглушённым, и в узкой щели кулис видит только профиль Дэвида на первом ряду и ботинки Джонса, привычно лежащие на борту манежа. Она стоит молча, обхватив себя поперёк живота рукой — поза, в которой она ищет защиты, пытаясь справиться с волнением. Это — последнее собрание Голда, его последняя речь, как директора, последняя речь вожака. Сейчас он скажет ещё пару слов, и представит её на новой должности. Именно её именем закончится огромная веха истории ещё одного великого директора Цирка братьев Ринглинг, и он больше никогда не будет хозяином этого места. Реджина не мешает ему, тихо стоя за кулисами, и думает обо всём этом даже больше, чем положено: эта речь принадлежит не только труппе, но и ей тоже. Она тоже была золотой, она тоже была его ученицей, как и многие из присутствующих. — На протяжении полугода мы были в подвешенном состоянии, — продолжает Роберт, — и я знаю, что на многих из вас это сказалось не лучшим образом. Никто из нас не знал, кого назначат новым директором и кому мне придётся уступить дорогу, — мерно вещает Голд, и в зале раздаётся сопливый всхлип — Реджина готова поклясться, что Мэри-Маргарет ревёт мужу в плечо. — Ну-ну, дорогая, всё в порядке, — поддерживает её Роберт, и Миллс за кулисами улыбается, вдруг осознав одну простую истину: теперь это её забота. Это осознание прибивает её к земле, а в следующее мгновение дарует крылья: все они теперь её забота. Мнительные Бланшары, безалаберный Джонс, разбитная Крошка Лу и остальные члены «золотой» труппы. Эмма. Конечно, Эмма Свон. Она теперь тоже в её власти, точнее было бы сказать снова в её власти, и Реджина Миллс снова несёт за неё ответственность. Боже, какую же огромную ответственность она взваливает на свои плечи, не облажаться бы. Она даёт себе обещание тут же, шёпотом проговаривая его в шторку кулис: поддерживать, защищать, оберегать каждого из них. Болеть всем сердцем, не предавать, быть не хуже Голда и тщательно следить не только за их профессиональной жизнью, но и за реальной. Быть готовой помочь в любое мгновение, выслушать любую просьбу, устранить любой конфликт. Она боится; боится, но отчаянно хочет не подвести человека, который был её наставником, который верил в неё почти также сильно, как и покойный отец. Она клянётся самой себе и гладит кончиками пальцев бархат кулисы, умоляя всех Богов мира помочь ей — как же она боится не оправдать надежд. И вместе с тем чувствует, что должна быть здесь, там, где стоит сейчас — это её место, это её дом. — И я хочу представить вам человека, который станет вашей поддержкой и опорой буквально с завтрашнего дня, — выводит Голд, наверняка сам еле сдерживая грусть и печаль прощания. — Это очень хороший человек, любимый мною человек. Я настоятельно прошу всех вас любить и уважать этого человека так, как люблю и уважаю его я, — он замолкает на секунду, а затем добавляет: — Хотя, если вы не будете этого делать, она вас заставит, и у вас всё равно не останется выбора, — Реджина вторит громким смешкам, раздающимся с манежа. — Дамы и господа! — вдруг выкрикивает Голд на манер бессменного Кэссиди. — Позвольте вам представить новую директрису Цирка братьев Ринглинг — великолепную и неподражаемую, знаменитую и восхитительную… Мадам Миллс! Она делает шаг вперёд, предвкушая расстроенные лица труппы и угрюмое молчание — она растеряна, прекрасно понимая, что она совсем не то, чего они хотели. Она совсем не то, чего они ожидали, и вряд ли похожа на добродушную мать семейства. Голду, в прочем, при всей его строгости удавалось слыть среди артистов «папочкой», но она никогда не будет способна на этот подвиг — стать не только директором, но и покровителем, мастером, наставником… Вопреки её ожиданиям всё происходит настолько быстро, что она едва успевает что-либо осознать. Как только её шпильки оказываются на красном сукне, не проходит и десятка секунд, как сильные руки в вихре смерча подхватывают её, кружа и подкидывая. Она в ужасе; не знает, куда деть себя и свои руки, поэтому, инстинктивно боясь упасть, просто обхватывает ладонями шеи Джонса и Бланшара, что качают её на руках. Вокруг стоит шум, гвалт, какой-то невообразимый приветственный клич, и она видит перед собой лишь улыбки и руки, жадно тянущиеся к ней, чтобы передать из одних объятий в следующие. Она слышит лишь бесконечное «Мадам!», скандируемое со всех сторон, и много позже замечает тех двоих, кто не присоединился к её триумфальному возвращению вместе с труппой. Эмма и Руби сидят на борту центральной дуги манежа и вяло похлопывают в ладоши, переговариваясь между собой. Она знала, что последний совет, после которого вынесут окончательное решение, должен был состояться сегодня утром. Также она, как и вся труппа, знала о том, кто стал кандидатурой Голда на пост нового директора. Очевидно, это должно было остаться в секрете до окончательного решения, но Лукас как всегда узнала всё самая первая и поспешила разнести «радостную» весть по всем городам и весям. Эмма уже знала вердикт спонсоров и свой смертный приговор. Знала с той самой секунды, как началось собрание — Роберт выглядел настолько довольным, что сомневаться не приходилось. Роберт выглядел спокойным — за полгода метаний и переживаний о том, кто позаботится о труппе после него, это было глотком свежего воздуха. И теперь он перекладывал все свои заботы на плечи Свон, сам того не подозревая: с больной головы на здоровую, как говорится, хотя это плохо характеризует всю ироничность ситуации. Она увидела её раньше остальных, потому что неотрывно смотрела на занавеску кулис, пока Голд толкал свою речь — чуяла сердцем, что она там. А потом она вышла в манеж — строгая и закрытая, в деловом костюме, каких Эмма сроду на ней не видела. Та Мадам, которую она знала, предпочитала узкие платья и юбки, но всё, как говорится, рано или поздно меняется. Новая должность — новый гардероб. Зато выражение её лица Эмма считывала порами: закрылась, ожидая, когда на неё обрушится недовольство золотых — она всегда недооценивала отношение этих людей к своей персоне. Она всегда считала, что они сторонятся её, но это было ложью: сторонилась как раз она. А эти люди любили, следуя заповедям своего создателя Голда: однажды золотой — золотой всегда. Её подхватывают на руки, кружат и обнимают, потом снова кружат, и она, наконец, улыбается, являя Эмме свою чудесную улыбку, которая появлялась всегда, когда она подхватывала её на руки. А она, сидя вместе с Лу на борту манежа, остаётся сидеть, лишь вежливо хлопая вместе со всеми. Зря Реджина боялась, что её плохо примут — труппа была счастлива видеть кого угодно в кресле директора. Кого угодно, главное, чтобы не Смолвуда. — Ты тоже не понимаешь, чему они радуются? — озадаченно спрашивает Руби, склонившись к её уху. Эмма кивает, поддерживая мнение подруги: — Глупцы. Они просто ещё не поняли, с кем связались, — её ладони соединяются друг с другом, но радости от своих аплодисментов она не получает. — Она раздавит их, как асфальтоукладчик. Полчаса спустя Голд открыл перед ней массивную дверь своего кабинета, пропуская вперёд. Реджина вошла, всё ещё до конца не веря в то, что происходило вокруг. Ей казалось, что она была в роли героя диснеевского мультфильма про Короля Льва, который Генри обожал лет в пять. Она вместе с сыном пересмотрела его раз пятьдесят, и знала почти наизусть. А сейчас была почти в роли малыша Симбы: всё, где падал свет, принадлежало ей. Она была хозяйкой. Этой арены, этого кабинета, этого здания. Это было её место, а чёрное кожаное кресло её троном. — Прошу в Ваше кресло, Мадам директор, — с торжественной улыбкой произнёс Голд, протягивая ей руку. Реджина усмехнулась, потому что в какой-то момент ей показалось, что Роберт добавит нечто вроде: «Ваше Величество». Но он был серьёзен, как никогда: дождавшись, пока она усядется, обошёл стол и обстоятельно присел в кресло для посетителей — то самое место, которое обычно в этом кабинете всегда занимала она. Что ж, всё меняется, и время не стоит на месте — теперь этот кабинет и этот цирк были её обителью. — Чай? Кофе? Виски? — быстро перечислил Роберт, ухмыляясь. Реджина мотнула подбородком, всё ещё чувствуя себя в новом кресле так, будто была в гостях. — В таком случае, может быть, первый приказ, м? — изогнул бровь Голд. — С удовольствием исполню твоё первое указание в роли хозяйки это богадельни, — усмехнулся он. Реджина улыбнулась в ответ, ненадолго задумавшись. Её назначение на пост приняли более, чем удачно: более того, она не ожидала, что труппа будет настолько рада видеть в кресле своего руководителя именно её. Как назло, в приятные воспоминания триумфа ворвалось осознание потери: всё же, не все были так рады её новому статусу. Например, одна блондинка, которая не обратила на неё ни малейшего внимания, полностью игнорируя то, что Реджина Миллс — её новый непосредственный начальник. Мадам хлопнула ладонями по массивному столу из чёрного дерева, глазами, полными скрытого гнева, глядя на Голда: — Расскажи мне всё, что ты знаешь об этой Мэдер, — выплюнула она.