Птица с Фэрмаунт-авеню

Я купил духи, как у тебя, настолько по тебе скучал. Как дурак, пшикаю их на все вещи. Когда где-нибудь иду по улице, закрываю глаза и представляю, что ты рядом. © А. Полярный «Сказка о самоубийстве»

Зелена слушала её, раскрыв от удивления рот. Эмма на мгновение замешкалась, совсем не уверенная, что правильно поступила, рассказав всю подноготную, облегчив душу. Но Мэдер, кажется, не восприняла на свой счёт. — Хотела бы я испытать нечто подобное, — благоговейно прошелестела она. Эмма прыснула, почти хрюкнув: — Ни к чему тебе такое «счастье», поверь. Это просто красивая сказка, вот и всё, — она щёлкнула ночником, и спальня погрузилась во мрак. Свон как раз натянула на плечи одеяло и повернулась лицом к тумбочке, приготовившись к бессонной ночи — ещё никогда подобные душевные истязания на вольную тему Реджины-чёртовой-стервы-Миллс не способствовали сну. — Шутишь? — не успокоилась Зелена. — Это настоящая любовь, я думаю. Такое не каждому дано испытать хотя бы раз за всю жизнь, Эмма, нельзя так к этому относиться, — тёплые руки обвили её талию, и горячая грудь прижалась к лопаткам. Свон поёрзала, устраиваясь удобнее, и закрыла глаза: — Мне было восемнадцать. Моя семья вела достаточно замкнутый образ жизни, и до встречи с ней я не то, что ни с кем не целовалась, а даже никогда не держала за руку кого-то, к кому испытывала бы симпатию. И уж, конечно, я была девственницей — а она статной матроной, которой наскучил брак, и захотелось разнообразия. Так что вряд ли это было любовью. Скорее самой большой глупостью в моей жизни, Рыжик. Едва Эмма проснулась следующим утром, то даже не удивилась: о, да, это был один из тех дней. Она поняла это прежде, чем успела открыть глаза или почувствовать жар груди Зелены за своей спиной. Также она уже знала, что проиграла заранее: не имело ни малейшего значения, что в этот раз было в чести её сознания — шахматы, подкидной дурак или козёл. Это было почти разорванным в клочья шаблоном: Мэдер разбудила её поцелуем, как и всегда, в то время, как Эмма видела на периферии взгляда кончик иссиня-чёрного локона. Странно, но она даже не подумала отстраниться, когда Зелена подлезла под её руку и утроила затылок на её плече — она часто настраивалась на новый рабочий день именно так. Странным также оказалось и то, что Свон вполне ощутимо почувствовала тяжесть чужого тела справа, хотя голова Мэдер покоилась на её левом плече. Они не стали трахаться утром, потому что, воистину, как всегда проспали первые два будильника. Обычно Эмму это раздражало, но сегодня явно был не тот день. Зелена вела себя услужливо и добродушно — слишком открыто и, как всегда, доброжелательно. Кажется, именно поэтому Эмме пришлось прикусить собственный язык, когда она осталась в спальне наедине с собой: казалось просто кощунственным молчать тогда, когда каждая клеточка её тела визжала от боли. Лишь справедливости ради Свон пришлось отметить, что поддержание хрупкого равновесия сегодня было единственно верным вариантом — Зелена ни за что на свете не должна была заподозрить подвоха, иначе Эмме пришёл бы конец. К сожалению, или всё же к счастью Свон знала слишком много о собственном недуге, предательстве тела мозгом. После столь яркого ночного разговора с упоминанием красноречивых ошибок юности не было никакой надежды, что ставшие почти родными видения из прошлого обойдут её стороной: Эмма вполне хладнокровно встретила до боли знакомую обнажённую фигуру рядом с собой, пока пыталась сообразить, какие из её водолазок в шкафу всё ещё можно нацепить на себя, избежав стирки. — Ты слишком напряжена, — глубокий голос с хрипотцой обозначил привычный ритм её жизни, и Эмме понадобилось всё возможное самообладание, чтобы не садануть кулаком по дверце шкафа. Она обернулась, молясь всем богам, чтобы Зелена потратила чуть больше времени на водные процедуры, чем ей требовалось обычно. И Боги, кажется, услышали её молитвы: Эмма весьма отчётливо слышала шум воды через стенку в ванной комнате, пока напротив неё вполне обоснованно и очевидно стоял призрак ебучей Реджины Миллс. Она выглядело сногсшибательно — как всегда — в одном белье. Кокетливо заправляла тёмный локон волос за ухо и переминалась с ноги на ногу, пока раздавала привычные указания волнующим шёпотом: она выглядела настолько реальной, что Эмме хотелось выть в голос всякий раз, когда всё это происходило. Спасало Свон лишь одно простое обстоятельство: она прекрасно знала, что происходящее было лишь плодом её больного воображения. То, что она видела, было лишь её иллюзией и практически обнажённая женщина, стоящая рядом с ней сейчас, не обладала физической оболочкой. Честно говоря, она и нефизической не обладала; её видение появлялось лишь тогда, когда Эмма забывала о том, что умеет казаться здоровой. — Просто забудь, или это никогда не закончится, — между тем протянул вожделенный голос, и Эмма достаточно звонко для своей пустой башки стукнулась лбом о дверцу платяного шкафа. Боже, она была ещё хуже, чем идиотка Белла из Сумерек. Она не просто видела чёртово воплощение собственных кошмаров в мыслях — она вполне реально имела честь разговаривать с Реджиной Миллс, которая существовала лишь в её голове. Это же, вроде, одна из слабых форм шизофрении, да? До смерти, очевидно, недолго осталось. — Съебись, пожалуйста, — едва разборчиво прошипела Эмма на грани слышимости, всё ещё отчаянно боясь казаться ненормальной даже находясь в одиночестве. Её личная демоническая сущность в воплощении женщины, которая застряла в её мыслях навечно, лишь недобро усмехнулась: — Это не так работает, и ты прекрасно знаешь об этом. Я не исчезну только потому, что ты вдруг решила меня прогнать, — призрачная Реджина вальяжно привалилась бедром к дверце шкафа и поправила тонкую лямку бюстгальтера на обнажённом плече. Эмма страдальчески закатила глаза, стараясь игнорировать её присутствие, на что получила вполне резонный ответ: — Ты слишком многое вспомнила вчера ночью, так что, можно сказать, ты практически сама меня позвала. В качестве бесплатного совета, кстати: не стоило рассказывать о своих чувствах Зелене. Если она догадается, что женщина из твоей юности — я, тебе пиздец. Эмма лишь сдавленно заскулила, второпях натягивая драные джинсы на задницу. В холле хлопнула дверь, и Мэдер босиком прошлёпала из ванной на кухню, мыча что-то себе под нос; Свон лишь благоразумно рыкнула сквозь зубы на свою личную галлюцинацию прежде, чем скрыться в уборной. Во-первых, она давно перестала удивляться маниакальной страсти призрачной Реджины материться — в конце концов, она была внутренним воплощением Эммы, и вся эта жесть походила на раздвоение личности больше, чем всё, что она когда-либо видела до этого. Во-вторых, заставить иллюзию раствориться можно было только игнорированием её советов. В-третьих, обычно она маячила где-то на периферии, безмолвно и почти неосязаемо. Эмма часто видела женскую фигуру в чёрном плаще среди толпы; чуть реже незнакомая женщина на шпильках отиралась возле её байка, и всякий раз её появление подкреплялось острой болью в навсегда покалеченной руке. Разговаривала призрачная Реджина с ней редко — только в такие адские денёчки, как сегодня: когда Эмма упускала ту тонкую грань, которую изо всех сил старалась не переступать. Ей нельзя; нельзя было думать о Реджине Миллс, иначе вся её гребаная жизнь выходила из-под контроля. По итогу выходило лишь одно: вчера ночью она сказала Зелене неприкрытую истину. Лучше бы Эмма похоронила Миллс, чем-то, во что в конечном счёте вылилась эта история. Оставаться в здравом рассудке тогда, когда где-то за твоим плечом шатается вполне видимый одной тебе тебе призрак, можно было только одним способом: игнорировать его существование и изо всех сил стараться казаться здоровой. Пока Мэдер щебетала во время завтрака, Эмма скрипела зубами, стараясь игнорировать весьма враждебное ворчание своей половины по этому поводу. Это было тяжело и неудобно, но Свон привыкла. Обратиться к специалисту было бы отличной идеей, но Эмма прекрасно знала, что у её личного мозгоправа не появится свободного окошка для неё до конца месяца. Поэтому действительно оставалось лишь терпеть. Всё это время — все десять чёртовых лет после контузии, как она сама это называла — она держалась на чистом упрямстве. Она не позволяла себе реветь или пугаться, когда её мозг вновь начинал творить с ней странный вещи; она не позволяла себе жаловаться или страдать. Она не позволяла себе достаточно часто злиться или быть в ярости — это тоже был не выход. Она просто была отчаянно против казаться жалкой девочкой, которую выбросили на обочине возле старой закусочной. Она не желала быть плачущей сироткой с разбитыми коленками, хотя это было именно тем, чем она всегда являлась: её бросили биологические родители, едва ей стукнуло пару месяцев отроду. Двадцать лет спустя её абсолютно также бросила Реджина; но именно после этого она запретила кому бы то ни было смотреть на неё глазами, полными жалости. Она не заслуживала чужих сожалений, потому что, в конечном счёте, они не приносили ничего, кроме унижения. Она не заслуживала чужой жалости, потому что, чёрт подери, она была принцессой Филадельфии и одной из самых богатых женщин штата. Её не стоило жалеть, ей стоило завидовать и подражать. Она врубила AC/DC на полную, едва байк заревел между её ног. Это обычно было тем, что помогало ей чувствовать себя крутой и независимой, и Зелена красноречиво окинула её горящим взглядом с ног до головы, пока Эмма устраивала на носу поцарапанные солнцезащитные очки. — Господи Иисусе, я хочу тебя прямо сейчас, — с чувством выдохнула она, застёгивая шлейку единственного чёрного шлема под подбородком. — Ну, вчера ты упустила возможность побыть моей, детка, — деланно незаинтересованно отозвалась Свон, проверяя амортизацию. — Поэтому теперь, вероятно, твоей маленькой Ниагаре между ног придётся потерпеть до вечера, — она сняла байк с подножки, и руль слегка накренился в сторону Мэдер: — Запрыгивай, мы опаздываем. Её голос звучал в приказном порядке, и красная кожаная крутка скрипела на плечах. Рыжеволосая красотка, устроившись на чёрном Харлее за её спиной, обнимала её за талию, и она почти чувствовала себя вернувшейся на землю. Почти — ключевое слово, потому что в трёх метрах от байка одна темноволосая заноза в заднице всё ещё усмехалась ей в лицо. — Ты слишком самоуверенная сегодня, — прокомментировала не вполне обычное поведение Свон Мэдер. — Это и вправду возбуждает. Эмма почти обернулась за плечо, чтобы ответить на комплимент поцелуем, как знакомый хриплый смех раздался слишком громко в её голове. — Она действительно не понимает, да? — издевательски выплюнула Реджина. — Как ты можешь терпеть её непроходимую ту… Окончание её фразы потонуло в рёве движка — Эмма дала по газам, и мотоцикл сорвался с места, заставляя её галлюцинацию исчезнуть в клубах пыли. В прочем, побег был лишь временной мерой; к сожалению, Реджина была права. Зелена не улавливала опасных вибраций Свон и действительно не различала, когда та была на грани истерики. В её голове, очевидно, просто не укладывалось, что Эмма Свон источала брутальную сексуальность и уверенность в себе только в одном случае: когда в противном она была готова упасть мордой в хозяйские колени, и, словно щенок с перебитым позвоночником, выть от ужаса. Она повернула на площадь Риттенхаус Сквер без трёх минут девять. Привычно для обычного рабочего дня за последние пять лет почти задрала подбородок к небу, лишь бы не видеть неравномерно разбитого мрамора мостовой, и поддала газу. Чёрный мотоцикл на полной скорости прочертил кривую мимо парковки и статуи братьев Ринглинг посередине — это был единственный вид транспорта на весь цирк, которому позволялось парковаться там, где желала его хозяйка. Как только переднее колесо Харлея преодолело десять ступеней, и мотоцикл остановился на крыльце, Зелена спрыгнула, не дожидаясь остановки двигателя. — Увидимся внутри, зайчонок, опаздываю! — чирикнула она, оставив на щеке Эммы быстрый поцелуй, и Свон поняла, что забыла улыбнуться ей в ответ. Потому что да: сегодня действительно был тот самый день, в который она вспомнила, почему всегда оставляла свой байк здесь, а не на парковке вместе с авто остальных артистов труппы. С левого края площади имелся небольшой карман с лавочкой; если пройти чуть дальше и дважды свернуть налево, можно было упереться в запасной выход цирка. С той стороны было гораздо ближе до парковки или гримёрки Бланшаров, что когда-то была гримёркой совсем другого человека. Именно там, в этом самом кармашке, двадцатилетняя Эмма Свон баюкала в ладонях перебитые лодыжки, измазанные в крови лопнувших мозолей. Чуть дальше, у самого выезда с площади, массивный джип увозил женщину её жизни далеко и надолго, а она сбила ноги в кровь, пока босиком бежала по мостовой. Кажется, бурные рыдания настигли её раньше, чем она успела добежать хотя бы до статуи братьев; Эмма отчётливо помнила, как упала коленями в каменную кладку мостовой и почти легла грудной клеткой на мрамор — было так отчаянно больно, что она выла в голос. Она помнила следы собственной крови на каменной кладке; желтовато-красная, сырая, с мясным эпителием — такие отпечатки оставляют ступни рабочего человека, который день и ночь трудится, забывая о том, что гимнастические чешки врезаются в кожу. Чуть позже, пять лет назад, когда она впервые вернулась в Филадельфию вместе с Зеленой и Лорой, её ждал тот самый великий конфуз. Едва она попыталась ступить на мостовую снова, в её глазах зарябило, сознание помутнело, и она увидела красно-жёлтые пятна крови по периметру всей мостовой. В горле образовался ком, и она не смогла сдержать рвотного позыва; кажется, тогда она опорожнила свой желудок в ближайшую клумбу. С тех пор на протяжении пяти лет работы в цирке она не позволяла своим мыслям уходить так далеко, чтобы осматривать площадь или же — упаси Боже! — ступать на неё ногами. Прямо сейчас, когда Зелена уже упорхнула внутрь, и Эмма осталась наедине с каменной мостовой, её голова закружилась в очередной раз. Потому что да: в большинстве случаев ей удавалось не обращать внимания на то, что вся мостовая и пара нижних ступеней были испачканы её же кровью. Но, опять же: сегодня был не тот день, когда она могла игнорировать собственный недуг. — Кажется, это называется триггером? — вопросил наглый голос справа. Эмме не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кому он принадлежал. — Или тебе больше нравится слово «обсессия»? Ты в любом случае выглядишь жалко, — Эмма даже не потрудилась рыкнуть на издевательский голос Миллс. Она спрыгнула с байка и поправила на носу солнцезащитные очки; почти бегом направилась к дверям цирка, но зловещий голос Миллс яростно преследовал её, не собираясь сдаваться: — Только посмотри на себя, принцесса. Стала такой взрослой, независимой; боишься даже ступить на чёртову мостовую, потому что сходишь с ума. Ты просто жалкая слабачка, Эмма!.. Свон хлопнула дверью, обрывая нервные возгласы позади себя, и, рыча, почти бегом направилась в сторону своей гримёрки. Ей было душно, жарко, она едва не задыхалась, и её левое запястье болело так, словно его прямо сейчас прижигали раскалёнными щипцами. Она на ходу сдёрнула с плеч куртку, отчаянно хватая ртом воздух, когда услышала повторённое в гневе: — Эмма!.. Она развернулась на ходу, и её волосы разметались по плечам густым белёсым веером. Она готова была поклясться, что в данный момент времени была настолько зла, что практически не понимала, что творит; ей была необходима передышка в тишине своей гримёрки за закрытой дверью. Ей была необходима всего унция спокойствия и одиночества без попеременно повторяющегося голоса в своей голове, и только поэтому она решилась вступить в диалог со своей галлюцинацией во второй раз за утро: — Я же велела тебе отъебаться от меня! Что непонятного?! Темноволосая женщина, преследующая её всё утро, запнулась на месте, перестав идти за ней следом. Её высокие шпильки неловко звякнули набойками о мраморный пол, и она потерянно вгляделась в глаза Эммы совершенно ошалевшим взглядом: оторопелым, обиженным, и в какой-то мере беззащитным. Это продолжалось всего мгновение прежде, чем карие глаза с поволокой злобно прищурились, и на дне чёрного зрачка вспыхнул неприкрытый огонь, кипящая лава. Эмме понадобилось около десяти секунд, чтобы осознать свою ошибку. Странно, но раньше она была более осмотрительна; говоря раньше, она имела ввиду последний месяц, в который женщина из её мыслей теперь жила в одном с ней городе, а не на другом конце земного шара. Эмма хорошо помнила, что в тот день открытия нового сезона, когда увидела Реджину впервые за последние десять лет, она поняла, что рядом с Голдом стоит не плод её воображения лишь потому, что директор держал её за локоть. Потом, позже, когда Эмма столкнулась с Миллс на крыльце в день отвальной по случаю открытия, Реджина курила, и с сигареты в её руках падал вполне реальный пепел. Сейчас, стоя перед неясным проявлением то ли своей болезни, то ли своей тупости, Эмма выглядела, словно олень в свете фар. Она отчаянно надеялась на какое-то чудо, способное спасти её, но вместо этого произошло совсем другое: Реджина, стоящая напротив неё, выронила из дрожащих от ярости рук шарфик, который только что сняла с шеи. Она крепко сжимала в ладонях рукав своего тёмного тренча, не замечая, что её шёлковый шарф лежал на полу — настолько была зла, что почти испускала дым из ноздрей. Зато шёлковый шарф заметила Эмма. Впилась в него взглядом, словно именно эта деталь чужого гардероба разрушила её жизнь окончательно. Господи Боже, она в беспросветной заднице. Реджине понадобилось почти семь часов, чтобы уговорить себя быть более снисходительной ко всему, что по её мнению не заслуживало оценки удовлетворительно. Теперь, когда её жизнь ознаменовалась новой работой, новым местом жительства и новой целью, в эту категорию входили многие вещи. Например, нежелание чёртового городского совета повысить бюджет цирка — она получила три отказа за четыре дня, а вчера вечером они внезапно назначили ей встречу со своими представителями так, словно она мечтала о ней всю свою жизнь. Хит-парад бюрократической нецелесообразности в её жизни продолжила директриса начальной школы, в которой учился Генри: по какой-то причине эта тупоголовая женщина решила, что уровень подготовки младшего Миллса не подходил их Пенсильванской элитной гимназии, и теперь Реджина была вынуждена смотреть на то, как её сын беспокоится перед первым в своей жизни экзаменом на уровень знаний, без которого вполне можно было бы обойтись. Однако, возглавляла парад вещей нетерпимости Мадам — кто бы мог предположить — Зелена Мэдер, которая жила в счастье и здравии, пока Реджина бессильно рычала, глядя на то, как Эмма целуется со своей девушкой. После фееричного подстрекательства и почти поруганного достоинства на уличной проходке Реджина не спала полночи, размышляя о своих дальнейших шагах: чёрт побери, ей стоило держать себя в руках, если она хотела Эмму обратно. Ей стоило перестать вымещать свою злость и неудовлетворение на ком бы то ни было, и начать дружить с Эммой — Мадам действительно стремилась наладить отношения. Именно поэтому, едва завидев Свон в коридоре следующим утром, Миллс, не заходя на рабочее место, поспешила извиниться. Спустя минуту после того, как она возможно впервые в жизни поддалась прекрасному порыву своей души, она жалела только об одном: что у неё нет пневматического пистолета в сумочке. — Ну, знаешь… — задушено прохрипела она после отборного мата, вылившегося на её макушку, словно ушат дерьма этим ранним утром. — Я, вообще-то, собиралась сказать, что возьму на себя письма спонсоров в этом месяце, однако теперь вижу, что ты изъявляешь рвение заняться этим лично. Надеюсь, твою девушку не очень обеспокоит, что сегодняшний вечер пятницы ты посвятишь мне и толстосумам из совета. Будь готова в семь, — её ледяным голосом, казалось, можно было прорезать металл. И нет, она не планировала вешать на Эмму ещё больше дел, чем она уже имела, но теперь это было просто ничтожной местью по сравнению с умопомрачительным утренним приветствием от Свон. — И, кстати, — выдохнула она, сократив расстояние между ними почти в два прыжка на шпильках, — кроме того, что я твой работодатель, я как минимум женщина и как максимум та самая Мадам из клетки с бенгальскими тиграми. Я бы не советовала тебе позволять себе общаться со мной в подобном тоне, но раз ты начала первая… — Реджина, не удержавшись, растянула губы в почти зверином оскале, не предвещавшем ничего хорошего. — Война, так война, мисс Свон. Она задела её плечом, проходя мимо, и впечатывая свои шпильки в мрамор так, словно хотела разбить его. Она буквально дрожала от едва сдерживаемой ярости, и да: её действительно спасло то, что Эмма была в солнцезащитных очках всё это время. В противном случае, если бы Реджина увидела колкие синие глаза вкупе с тем, что её послал самый важный для неё человек в этом мире, она бы просто разревелась от обиды.