Птица с Фэрмаунт-авеню

Первая любовь не может быть счастливой, иначе вторая превратится в проклятье. © Сергей Лукьяненко «Лорд с планеты Земля»

— Вы видели, Мадам, Вы видели? — Джаред едва не захлебнулся от восторга, даже не успев слезть с лошади. — Очень здорово, милый! — крикнула Миллс от машины, наблюдая за тем, как Дэвид помогает сыну слезть с рыжей кобылы. Джаред, кажется, крикнул ей что-то ещё, но она не расслышала, дежурно улыбнувшись: всё её внимание в данный момент занимала сладкая парочка недалеко от беседки — Свон третью пятиминутку миловалась со своей девушкой. Бабье лето выдалось жарким, а при том напряжённом графике, что был у труппы, поистине удушающим. Процессия цирковых остановилась в одном из скверов передохнуть, и Джаред, наобнимавшись с Эммой, всё ж таки выпросил разрешения прокатиться на её лошади. Пока Дэвид страховал сына и бросал предупреждающие взгляды на Майкла, в который раз за утро успевшего сцепиться с Лорой, Миллс хмурым взглядом сверлила туго сплетённый клубок волос на лавке — благородный блонд путался с ярко-рыжими всполохами. Мэдер и Свон буквально не отрывались друг от друга, и Реджина могла бы решить, что подобное рвение является лишь показательным выступлением для неё лично, если бы не подмечала каждого жеста Эммы — о Мадам в подобный момент она явно хотела думать в последнюю очередь. Реджина едва дышала, последние полчаса чувствуя себя едва сдерживающимся драконом. Когда, наконец, в её голове всё же пронеслась мысль о том, что они просто съедят друг друга, если не остановятся, терпению пришёл конец: Миллс решительно направилась в сторону беседки, нагрянув как раз к моменту кульминации очередного французского поцелуя. — А вам не кажется, что вы обе ведёте себя по меньшей мере некрасиво? — прогремела она лучшим из своих ледяных тембров, прекрасно отдавая себе отчёт в том, что со стороны похожа на разъярённую фурию. — Здесь дети, если вы не заметили, — ехидно уточнила она, кивнув подбородком на Джареда, который, в прочем, не обращал внимания ни на кого, кроме кобылы Свон. Мэдер, всё ж таки отлепившись от Эммы, пошла красными пятнами, едва осознала, кто застал её врасплох. — Э-э-э… Извините, Мадам, — проблеяла она, разрывая объятия. — Пойду помогу Килли, — быстро нашлась она, стремясь смыться целой и невредимой. — Увидимся, зайчонок, — это было, очевидно, персонально для Свон, которая лишь подмигнула в ответ, развалившись на лавке и подставив солнечным лучам своё довольное лицо: будто не чувствовала никакой неловкости от возвышающейся напротив Миллс. Реджина проводила Зелену хмурым взглядом, и, когда та отошла на почтительное расстояние, оскорблённо поджала губы: — Её нелепые прозвища вредят твоей репутации, — из вредности указала она. Эмма приоткрыла один глаз, окинув её незаинтересованным взглядом, и хохотнула: — Если ты забыла, я уже в том возрасте, когда меня не волнует моя репутация, — фыркнула она. — Если же ты опасаешься за собственную, то напрасно: это не имеет к тебе никакого отношения. Миллс вздрогнула, как от пощёчины, и её глаза загорелись праведным гневом: именно то, что происходящее её никак не касалось, и злило больше всего на свете. Буквально бесило; то, что Свон не придаёт её присутствию должного значения; что так легко не обращает внимания на то, что связывало их обеих в прошлом. То, что эта чёртова блондинка с упорством тупого барана не желала понимать и видеть: Реджина отчаянно хотела, чтобы репутация Эммы Свон была её делом. Миллс едко прищурилась; послала Эмме очередной убийственный взгляд, но Свон не заметила — откинулась на спинку лавочки, подставив солнечным лучам мягкие щёки. Реджина резко развернулась на каблуках, по пути к машине подзывая Джареда. В голове уже роились останавливающие возгласы и предупреждающие таблички, но сделанного, как известно, не воротишь — Эмма давно напрашивалась на активные действия. Тёмная сущность её души давно знала и ждала возможности отыграться. Ей было плевать, как, но Свон давно пора уяснить: если Мадам чего-то хочет, она всегда получает это. Тем или иным способом. И если Эмме Свон это не нравится, ей всё равно придётся с этим считаться. Оставив свою кобылу на попечение самого младшего из Бланшаров, Эмма удивилась, когда её подозвала Лора. Пришлось сворачивать солнечные ванны в счастливом одиночестве и приступать к работе. — Где Джаред? — спросила она у сестры, подтягивая подпругу. — Не поверишь, — хмыкнула Пейдж, а после цокнула языком — кобыла подтянула заднее копыто, позволив хозяйке поухаживать за собой. — Пошёл за мороженым вместе с Мадам. Понятия не имею, куда Дэвид смотрит, да и на месте Джареда я бы поостереглась принимать из рук этой злобной ведьмы печеньки. Вопреки ожиданиям Лоры Эмма не отреагировала понимающей ухмылкой: — Своим делом занимайся, — в свойственной себе грубоватой манере рыкнула она. И, когда Пейдж поспешно отвернулась и действительно занялась делом, едва слышно добавила себе под нос: — Она любит детей. В прочем, вскоре виновница кратковременного оскорблённого достоинства Лоры явилась сама: уверенным шагом направилась прямо к Свон, оставив счастливого Джареда доедать свой рожок у машины. — Это тебе, — гордо вздёрнув подбородок, возвестила Миллс. Протянула ошалевшей подчинённой пакет с фирменным знаком фаст-фуда, выглядя при этом в высшей степени невозмутимо. Эмма удивилась, но пакет из рук начальства приняла. Хмыкнула, зашуршала упаковкой, а в следующее мгновение протянула морковную палочку на открытой ладони лошади. Придержала за узцы, и кобыла рыжей масти довольно захрустела угощением. Реджина слегка прищурилась, разглядывая мощный череп и слегка подёргивающиеся уши. Лёгкий ветер трепал рыжую гриву, разгоняя тоску, а знакомая ладонь, придерживающая уздечку, бередила в памяти что-то старое, давно ушедшее, но до сих пор желанное. Она сделала это абсолютно машинально; подалась вперёд и протянула руку, желая накрыть чужую ладонь своей. В последний момент, правда, опомнилась; погладила кончиками пальцев бархатистый нос кобылы, и животное слегка дёрнуло мордой, избегая щекотки. Миллс улыбнулась; тепло и знакомо — на мгновение этот короткий момент объединил двух людей, которые когда-то были самыми близкими друг другу. Занятая собственными безрадужными раздумьями, Мадам не заметила внимательного взгляда синих глаз. А, когда перевела взгляд на Свон, то та уже перебирала рыжие пряди гривы, любуясь колонком меж пальцев. — Заботишься о сытости моей кобылы? — хмыкнула Свон. — Вот это сервис. Миллс в ответ лишь вздёрнула бровь: — Я разве не сказала? Это тебе, — повторила она собственную недавнюю фразу, выделив последнее слово. — Ты же у нас… Зайчонок. Её слова прозвучали настолько резко в окружавшем Эмму плотном пространстве сжатого воздуха, что она удивлённо вскинула взгляд на Мадам. И увидела; короткое, глупое мгновение, в которое каждый из них оказался на своём месте — Свон возле кобылы и сестры, а Миллс напротив. За её спиной виднелся её шикарный мерседес, внутри которого Джаред самозабвенно тыкал пальцем в дорогую магнитолу, а сама Реджина действительно походила на злобную ведьму, уговаривавшую Гретель отведать адского пряничка. И, если в её наглухо застёгнутом вычурном костюме не было ни капли зловещего, то карие глаза с поволокой заволокла пелена бесовской преисподней. Свон приоткрыла рот, собираясь сказать нечто осуждающее в ответ, но Миллс прервала её коротко вздёрнутой бровью. Сверкнула глазами, опалив, и резко развернулась на каблуках. Она шла к своей машине медленно; с высоко поднятым подбородком и прямой спиной. Вызывающе покачивала бёдрами, точно зная, на что именно смотрят синие глаза одной наглой особы. — Сука, — выдохнула Свон одними губами, когда к ней вернулась способность говорить. Она всё ещё не могла отвести взгляда от пятой точки женщины, которая не должна была иметь никакого отношения к её жизни, но почему-то имела. Реджина не обернулась и ничего не сказала в ответ, хотя Эмма точно знала, что оскорбление она услышала — Лора слишком явно вытаращила глаза, намекая, что последний комментарий был произнесён достаточно громким шёпотом. Её ладонь как раз очень удачно нырнула в вырез широкой футболки и мягко сжала округлость чужой груди, когда Зелена спросила: — Ты когда-нибудь любила? Сказать, что это убило любой настрой на быстрый секс перед сном — не сказать ничего. Эмма возвела очи горе и зарычала. После тяжёлого рабочего дня, наполненного уличной проходкой и Миллс всё это было слишком. И, если сначала Мадам бросала на неё обжигающие взгляды, то позже, после её фееричного подкола с долбаной морковкой, она лишь понимающе усмехалась уголком губ всякий раз, когда Зелена подходила к Свон. У Эммы даже сомнений не возникло, что над ней форменно надсмехаются. И, если обычно на подобное отношение к себе она плевала с высокой секвойи, то почему-то насмешка Миллс вызывала в ней просто океан негодования. — И как только в твою красивую головку приходят подобные мысли в час ночи? — проворчала Свон себе под нос, возвращаясь в исходное положение: отлепилась от полуголого тела партнёрши и уставилась на горящий ночник. Вероятно, разочарование на убитый настрой было столь явным, что Мэдер тут же пошла на попятную: — Я просто спросила, — осторожно сказала она. — Я поняла. Окажись Свон в постели с любой другой женщиной, она бы не поверила ни единому слову — такие вопросы никогда не задаются просто так. За ними неизбежно стоит желание услышать ответ «да, люблю только тебя» и беззаветное желание быть той единственной. Проще говоря, бросить кость собственному эго, и спокойно жить дальше. Исключение из правил было лишь одно — то самое, что лежало в её кровати. Мозги Зелены работали совершенно иным образом, нежели у других женщин, и, если она говорила, что спрашивала без задней мысли, то это действительно было так. Кроме того она была не только находчивой, но и упрямой, потому Эмма ни капли не удивилась, когда спустя время услышала: — Так что насчёт ответа? Интермедия восьмая, «Синий кит»

США, Мичиган, Гринвилл Н посвящается, покойся с миром. Твоя мама очень по тебе скучает, но ей уже легче.

— Так что насчёт ответа, Эмма? Она зажмурилась, проклиная всё на свете, и сложилась пополам — кожаное кресло скрипнуло под рваными на заднице джинсами. Если бы хоть кто-нибудь в этом мире представлял, насколько взбешена и зла она была большую часть каждого прожитого часа, её бы провозгласили вторым Халком. Так что окружающим её людям давно стоило сказать «спасибо» — им чертовски везло, что, исключая ту самую роковую ночь, остальное время она была доктором Беннером. Ну, или, по крайней мере, пыталась им быть. Левое запястье неудержимо зачесалось, что только усилило ощущение погони — все эти люди, сидящие за стенкой, улыбчивая дамочка с ресепшена, женщина в чопорных очках напротив — все они были против неё. Каждый из них желал лицезреть её падение, а она назло всем всё никак не падала лишь по одной причине: она и так находилась на самом дне глубокой и беспросветной задницы. Зуд в руке перешёл в боль резко, так, как всегда и случалось. Заныла переломанная кость, и Эмма живо представила, как под её кожей на запястье в крови копаются земляные черви. Натягивают тонкую бледную кожу, поедают жилы и увеличиваются в размерах с каждой пройденной минутой. Она давно не смеялась над старыми вояками, потерявшими на войне конечность и уверяющими, что чувствуют её, будто она при них. Она вспоминала старика Джека без ноги — сидя в повозке, он всегда глядел в пол с таким видом, будто его левая нога до сих пор лежала рядом с ним. Она была одной из них. Таких же переломанных, скорчившихся в адских муках и выброшенных на берег. Она была вымирающим видом, умирающим без воды китом. И этой чёртовой врачихе с её манией помогать обездоленным предстояло услышать её предсмертный крик. Здорово. Класс. Супер. — У Вас болит рука? — заметила-таки. — Терпимо, — Свон морщится, едва вынося оглушительную боль. Во рту пересохло, но стакан с водой находится слева от неё, и тянуться до него правой рукой совсем не комильфо, поэтому она сглатывает всухую. — Давайте продолжим, я справлюсь. Дамочка поправляет очки заученным жестом и снова впивается в неё благожелательным взглядом: — Я спрашивала Вас о любви, Эмма. — И как же должен ответить на это среднестатистический человек вроде меня? — будто вслух размышляет Свон, подспудно надеясь на подсказку. К сожалению, её хитрость распознают сразу и с понимающей ухмылкой. — Обычно среднестатистические люди, — она делает едкую паузу, специально не упоминая, что Эмма может причислять себя к оным, — говорят о том, что конкретно они любят, — лицо Свон перекашивается настолько явно, что со стороны больше похоже на звериной оскал, и врачиха осекается, — но это, вероятно, не наш случай. Хм, родители? — У меня нет родителей, — сжимает зубы Эмма. — Меня нашли возле придорожной заправки. — Друзья? — врач не теряет надежды. — Я не поддерживаю с ними связи более двух лет, так что друзей у меня нет тоже. Врачиха раздумывает мгновение, а позже её губы двигаются слишком медленно, пока она не произносит то самое, крайне запретное: — Возлюбленная? Эмма пытается остановить время. Всеми доступными ей силами воли, случая и судьбы она пытается отвернуться, но ничего не выходит. Она пытается зажмуриться, закрыть голову руками, испариться — тщетно. Чужие губы, произносящие то самое роковое слово, вдруг изгибаются в понимающей улыбке. Взгляд женщины, с которой она знакома едва ли час, тоже меняется — на неё смотрят, как на кусок мяса, и одновременно с этим будто бы знают, что она самая важная драгоценность в этом мире. А глаза… Огромные, с карей поволокой и стрелочкой у виска. Реджина закусывает губу, сдерживая улыбку, и её взгляд становится шаловливым. Она запускает пальцы в тугой комель на затылке, и иссиня-чёрные локоны рассыпаются по её плечам — она прекрасна и опасна в этих строгих очках, которых никогда не носила раньше. Ей идёт, ей всё идёт; больничный халат, который она небрежно подбирает одним пальцем, закидывая ноги в невозможных шпильках на стол. Кончик её пальца путешествует по колену, останавливаясь на резинке чулок на бедре. — Расскажи, как ты скучаешь по мне, — шепчет Миллс. — Хочу услышать, как сильно ты тоскуешь. Рука горит в адовом пекле. Чешется так, будто в неё впиваются тысячи игл, но Эмма терпит до последнего — настолько счастлива снова видеть эту невообразимую занозу, что почти улыбается. Правда, старается вести себя как нив чём не бывало — к сожалению, она знает о собственном недуге гораздо больше, чем ей о нём могут рассказать врачи. — Я никого не люблю, — легко врёт она. — Правда? — мурлычет Миллс. Мягкий язык проходится по губам, Эмма не может оторвать от неё взгляда и знает, что Реджина ей не верит. — Ты лгунья, — Эмма пропускает данный комментарий мимо ушей, стараясь отвернуться — бесполезно, Миллс притягивает взгляды вне зависимости от желаний их хозяев. — Почеши руку. Смотреть больно на твои мучения. А вот это уже открытая конфронтация, противостоять которой Свон не в силах. Не проходит и секунды, как она впивается пальцами правой руки в левую; чешет и дерёт из последних сил. Как дикое животное рычит от боли и невозможности добраться до самой сути; изредка помогает себе зубами, но чувствует на языке лишь пыльную известь — на левом запястье гипс. Когда она приходит в себя, и боль отпускает, Реджина, вновь обернувшаяся женщиной, которую она знала чуть больше часа, вне себя от шока. Она смотрит на неё испуганными глазами и стоит совсем рядом, бинтуя Эмме правую руку, на которой содранные ногти и ссадины кровоточат. Гипс в мертвецких потёках — Свон хорошо сниматься в третьесортных ужастиках, она подошла бы идеально. Блондинка с минуту сверлит взглядом здоровую руку, которую самолично поцарапала о больную — придётся затирать гипс, иначе вечером Сид на порог её не пустит. — Так что там насчёт любви, док? — она ухмыляется зловеще, словно сумасшедшая или пьяная. — Расскажите, я не в курсе новых тенденций. Я не думаю, что влюбилась в неё с первого взгляда. Позже — да, наверное, но с первого взгляда я её просто испугалась. Я была ещё девчонкой тогда, и меня выбил из колеи сам факт её существования — таких женщин, как она, я не встречала ни до, ни после. Что она сама сумела во мне разглядеть, я не знаю до сих пор. Тогда мне хотелось думать, что она считала меня особенной, но с течением времени я всё больше убеждалась, что это была лишь роковая случайность. Я просто появилась в её жизни тогда, когда она нуждалась в ком-то вроде меня, так что на моём месте могла оказаться любая другая женщина. Я просто вовремя подвернулась под руку. Потом, позже — да, я любила её так сильно, что у меня съехала крыша. Да и как я могла её не любить, скажи? Она была моей первой, во всех смыслах. Заменила мне старшего наставника, лучшую подругу, первую любовь и даже немного мать, которой у меня никогда не было. При этом я думаю, что она всё-таки любила меня в ответ. Безусловно, по-своему, но всё-таки любила: я была ей нужна. Для чего-то же я была нужна… Мы были вместе несколько месяцев. Потом она ушла. Просто бросила меня, ничего не объяснив и незаметно попрощавшись. Она не могла быть моей; она была замужем, принадлежала другому мужчине, и, видимо, это было для неё важнее и крепче, чем наша… Связь. Тогда я не понимала, отказывалась понять. В прочем, не понимаю и теперь. Не понимаю ничего, кроме того, что я действительно была лишь переходным этапом к чему-то более важному в её жизни. То, что это идиотское чувство перемололо меня и раздавило, её не волновало, потому что связаться со мной после она так и не попыталась. Что ещё?.. Ах да, внешность, конечно. Это всегда самое первое, что замечаешь, ведь так? Ладно, слушай: она была настолько адски красива, что у людей в глазах рябило. И больше даже не правильными чертами лица или отличной фигурой; скорее дикой уверенностью в себе и сногсшибательным темпераментом тигрицы в прыжке. Тем не менее, я могу с уверенностью сказать, что любила не её образ, а её саму — такой, какой она была. Не терпящей возражений на работе и опаляющей, когда дело касалось какой-либо несправедливости. Нежной, ласковой, когда хотела моих объятий, и совершенно дурманящей в постели. Она научила меня бухать, трахаться и водить тачку. Она научила меня добиваться от людей того, чтобы меня слушали и уважали, любили и боялись. Она научила меня стоять на своём и не сдавать назад. Она была самой близкой, самой желанной, самой любимой и самой родной. И, честно: лучше бы я её похоронила, чем-то, что произошло на самом деле. Но, вроде, первые отношения и должны приносить боль, да? Это же, типа, ошибки юности. Правда, доведись мне пережить всё это ещё раз, я бы бежала без оглядки — плата оказалась непомерно высока.