Враг моего брата - мой... парень?

Женя вышла из аудитории в плохом расположении духа. Она не запомнила ни слова из того, что рассказывал на паре преподаватель, девушка все еще не могла отойти от визита к брату. Ее гордый братишка-спортсмен сейчас выглядел таким жалким с этими забинтованными руками и ушибами на лице. Да и, честно признаться, ее беспокоил недавно купленный им мотоцикл, деньги на который Егор копил с двенадцати лет. Хоть бы в ремонте его починили. Увиденное в палате девушку не обрадовало. Ее брат даже подбородок почесать не мог без посторонней помощи, а его одноногий сокамерник уж точно ему помогать был не намерен. Из рассказов брата и слухов в универе было ясно, что этот Ленский тот еще Онегин. К тому же маменькин сынок, который и с трудностями-то был не знаком. И все же, когда Женя вошла в палату и увидела этого одинокого парня, голодными глазами пожирающего принесенный ею куриный бульон, в ее душе проснулось сострадание. До этого момента она никогда не воспринимала его как реального человека. Он ее не особенно интересовал, девушка слышала о каком-то «блатном Ленском», но никогда не интересовалась им как человеком. Возможно, ее несколько враждебное к нему отношение было обусловлено постоянными возгласами брата о его надменности и тщеславии и разговорами одногрупниц об очередных любовных похождениях Ленского. Как бы то ни было, Ленский Аркадий выглядел как обычный парень со сломанной ногой. Он был не таким крупным, как Егор, но с довольно хорошей физической формой как для человека, который «ни разу физрука в глаза не видел» (по словам Летягина). У него была бледноватая кожа, черные, слегка растрепанные волосы, светло-серые (а при определенном освещении даже почти прозрачные) глаза и бледные потрескавшиеся и покусанные губы. При всем при этом вид у него был вполне приятный, не вычурный, но довольно элегантный. Выходя из палаты, Женя даже бросила парню на кровать батончик: настолько потерянным выглядел Ленский. Родители наведывались к Летягину так часто, что медсестры уже начинали жаловаться и обещать сократить часы приема, но винить папу с мамой Женя не могла. Мать все еще называла Егора своим «маленьким пирожочком», а отец запрещал Жене гулять допоздна. В коридоре сновали толпы студентов, но направляющуюся к ней навстречу Соколову Женя углядела сразу. Соколова Аня была старостой группы. Такой, знаете, суперактивной, позитивной и просто-напросто дико раздражающей девушкой, которой до всего было дело. Она считала своим долгом расспросить вас обо всех аспектах вашего существования, а потом еще долго и с упоением рассказывала о жизни какой-то там Лены с третьего курса, которая недавно переехала в Германию. Или о каком-нибудь внуке нашего преподавателя, который недавно расстался с женой. Делала она это не с целью посплетничать, а просто из-за того, что была общительной по характеру. Но менее раздражающей ее это не делало. Завидев на горизонте старосту, Женя поспешила скорее сменить траекторию ходьбы и направилась к женским туалетам в попытке скрыться от неминуемой судьбы. Соколова же явно была намерена выполнить свою миссию. Она перешла чуть ли не на бег и нагнала свою бедную жертву, когда та уже заперлась в кабинке и, забравшись на крышку унитаза вместе с ногами, пыталась слиться с белым конем. — Летягина! — настойчиво постучавшись в дверь кабинки, проговорила Анна. — Летягина, у меня новости для тебя! Открой! — Ну нигде нельзя уединиться! — возмутилась Женя, демонстративно нажав на кнопку смыва, чтобы пристыдить Соколову, и выйдя из кабинки с гордым видом. — Я заносила журнал в деканат, а там сидела Маргарита Васильевна. Она вызывает тебя к себе, — протараторила Анька, а потом, многозначительно подмигнув, добавила: — По поводу посещаемости. По коже у Жени пробежал холодок. С Маргаритой Васильевной у девушки еще ни разу не было приятного разговора за все время ее, Летягиной, учебы в этом университете. — У меня с посещаемостью все нормально, сама знаешь. Аня пожала плечами, давая понять, что никакой секретной информацией не обладает. Сердце у Женьки совсем ушло в пятки. — Спасибо, — кисло проговорила Летягина и поплелась в сторону выхода. — А как твой брат? Он скоро поправится? — Соколова прижала к груди журнал посещаемости и смотрела на Женьку с неким благоговением. Летягина догадывалась о безответных чувствах Соколовой к Егору и не собиралась терзать девушку лишними расспросами. — Он скоро поправится, всего пара недель — и будет как новенький. Анька просияла. — Это хорошо. — Ты ведь из-за посещаемости спрашиваешь, да? — нарочито серьезно уставилась на собеседницу Женя. — Ну конечно! — поспешила заверить ее наивная Соколова.

***

Женя не могла поверить в то, что слышала. — Вы хоть понимаете, о чем просите?! — воскликнула она, схватившись за подлокотники кресла. — Ты что-то путаешь, милочка, — властно проговорила Маргарита Васильевна. — Я не прошу. Я требую. И ты не в том положении, чтобы отказываться. — То есть вы хотите, чтобы я ухаживала за вашим сыном в больнице из-за того, что вы, видите ли, должны уехать на какую-то конференцию?! Вам не кажется, что это сумасшествие? — Вовсе нет, — холодно произнесла деканша. У Жени не было слов. Какого черта?! — И что мешает мне просто отказаться? Летягина тут же пожалела, что спросила. — О, я скажу тебе что! Быть может, суд, через который я вытяну из твоей семейки каждый грош? Быть может, отчисление твоего дорогого братца? Не стоит забывать, что зачеты ему ставят только потому, что физрук носится с твоим братом как курица с яйцом и договаривается с преподавателями. Неужели мне стоит вмешаться? — Нет, — поникла Летягина. — Ну вот и хорошо, — расплылась в улыбке Гринча Маргарита Васильевна. — Я рада, что мы достигли взаимопонимания. Ухаживай за моим сыном, пока его не выпишут. Приноси ему еду, следи за его режимом, обеспечивай всем необходимым. Пусть он как можно меньше остается один. А главное, не забывай: в том, что с ним случилось, целиком и полностью виноват твой брат. Я это знаю, ты это знаешь, мои адвокаты это знают. — И что же об этом подумает ваш сын? Что он скажет, когда узнает, что вы заставляете кого-то заботиться о нем, а сами даже приходить к нему не собираетесь? — Все очень просто: он не узнает. Женя поднялась из кресла. — Это все? — Да, милочка, — Маргарита Васильевна снисходительно улыбнулась, отчего Летягина возненавидела ее еще сильнее. При слове «милочка» девушку даже передернуло. Жене было жалко себя, но еще больше она жалела Аркадия Ленского. В тот день она поняла: все слухи — ложь. Мать Ленского вовсе не была гиперзаботливой мамочкой. Она была самой обычной властной стервой, которая если и любила сына, то уж скорее из чувства долга, нежели из настоящих материнских чувств.